1

«Дзинь…» – медный колокольчик над дверью кафе звякнул, заставив читающую Лю Сымяо поднять голову. Взглянув на вход, она увидела, что вошла не Го Сяофэнь, а какой-то мужчина средних лет в кепке. Она снова вернулась к книге «Город греха» Джеймса Эллроя, но уже не могла сосредоточиться на тексте.

Она тихонько вздохнула, закрыла книгу и посмотрела через большое окно на улицу: в глубокой осени ряд платанов, остатки листьев на которых скрутились в черно-желтые шарики, в сгущающейся темноте напоминали готовые погаснуть огоньки. По тротуару медленно проходили несколько пар влюбленных в ярких нарядах, держась за руки. Когда они пересекали световую рекламу, проецируемую на землю, на мгновение становились особенно яркими, но тут же снова исчезали, словно поглощенные ночной тьмой…

После того как столько опытных полицейских работали день и ночь и вложили столько усилий, расследование «Дела Саошулин» оборвалось, словно сломалась кость. Все улики указывали на то, что главный подозреваемый Чжоу Липин имеет надежное алиби и должен быть освобожден по закону. Хотя некоторые полицейские были недовольны и, движимые каким-то чувством досады, искали предлог, чтобы подержать его еще немного, но найти причину было сложно: обвинить в надругательстве над трупом за перемещение тела Чжан Чуньяна в морозильник? Нарушение общественного порядка за драку с Ли Чжиюном? Да ладно, ладно, не стоит искать себе неприятности!

Во время всей процедуры освобождения из-под стражи Чжоу Липин вел себя очень спокойно и сотрудничал, как невиновный человек, который давно был морально готов к своему оправданию. Конечно, он также вежливо произнес несколько слов благодарности правительству, а затем вышел за ворота следственного изолятора. Согласно правилам, даже если с подозреваемого в особо тяжком преступлении сняты все подозрения, он должен оставаться под домашним наблюдением некоторое время. По сообщению уголовного полицейского, ответственного за эту работу, Чжоу Липин сразу вернулся домой и больше не выходил, а ужин заказал из магазина «Добрый сосед» внизу.

Освобождение Чжоу Липина не означало, что четыре убийства на Саошулин можно было оставить нераскрытыми. Специальная следственная группа во главе с Ду Цзяньпином подверглась суровой критике со стороны руководства, хотя в итоге Сюй Жуйлун все же сказал несколько ободряющих слов, призывая всех извлечь уроки, сменить направление, изменить подход и искать выход из тупика. Члены следственной группы один за другим выпрямляли спины, заявляя, что не боятся неудач и готовы начать сначала, но в частном порядке все чувствовали упадок духа. В тяжелой битве, когда казалось, что успех близок, они атаковали не ту вершину, и все было напрасно. Теперь «золотой период» раскрытия дела прошел, и успешное раскрытие тайны станции Саошулин, вероятно, зависело только от воли небес…

В этот период была небольшая рябь на воде, но она быстро утихла.

Сразу после того, как следственная группа выслушала критику руководства и вышла из конференц-зала, Ду Цзяньпин, Чу Тяньин и Линь Фэнчун одновременно обнаружили, что на их телефонах с отключенным звуком появились пропущенные звонки от Лэй Жун. Ду Цзяньпин, думая, что у Лэй Жун могли появится какие-то новые судебно-медицинские открытия по делу, сразу перезвонил ей и узнал, что вскрытие показало: Чжан Чуньян умер от переохлаждения.

– Что? – опешил Ду Цзяньпин. – От переохлаждения? Разве не говорили, что он умер от внезапной остановки сердца?

– Я просмотрела его предыдущие медицинские записи из других больниц. Поскольку у него действительно были проблемы с сердцем, возможно, в ночь происшествия у него случилась внезапная остановка сердца во время полового акта, но это не обязательно означает настоящую смерть – это мог быть обморок или шок, приведший к «мнимой смерти», когда дыхание и сердцебиение становятся настолько слабыми, что кажутся остановившимися. А поскольку Син Цишэн не кардиолог, он мог ошибиться в диагнозе, – заключила Лэй Жун. – При вскрытии я обнаружила в теле Чжан Чуньяна множество неспецифических изменений во внутренних органах, например замерзание и расширение внутричерепного содержимого, приведшее к расхождению черепных швов, точечные кровоизлияния под перикардом, отек легких, дегенеративный некроз эпителия почечных капилляров с гемоглобиновыми цилиндрами и кровоизлияния в подвздошно-поясничную мышцу. Все это указывает на смерть от переохлаждения. Особенно важно наличие пятен Вишневского…

– Каких пятен? – Ду Цзяньпин был озадачен. – Говори помедленнее.

– Пятна Вишневского, – объяснила Лэй Жун. – Это диффузные точечные кровоизлияния под слизистой желудка, расположенные вдоль сосудов, темно-красного или темно-коричневого цвета. Эти кровоизлияния – типичный признак смерти от переохлаждения.

– Как же он мог умереть от переохлаждения?… – Ду Цзяньпин никак не мог понять.

– Особенно трагично то, что, по моему мнению, Чжан Чуньян какое-то время был в сознании перед своей кончиной, – вздохнула Лэй Жун. – У него были стерты кончики пальцев, и поэтому я обнаружила следы кожной ткани и крови на внутренней верхней части морозильной камеры морга, где хранилось его тело. Это доказывает, что Чжан Чуньян пытался выбраться, но, к сожалению, камера автоматически запирается, когда нижняя панель фиксирует давление после помещения тела, а двери морга имеют хорошую звукоизоляцию, поэтому, вероятно, его крики о помощи и борьба были бесполезны, и он просто замерз до смерти.

Представив последние моменты жизни Чжан Чуньяна, когда он обнаружил себя в холодной морозильной камере, словно заживо погребенным, его страх, борьбу, крики и окончательное отчаяние, все они содрогнулись…

Ду Цзяньпин внезапно что-то вспомнил:

– Лэй Жун, возможно ли, что когда Чжоу Липин переносил тело Чжан Чуньяна в морозильник, он обнаружил, что тот очнулся, и оглушил его?

Очевидно, он все еще не хотел просто так отпускать Чжоу Липина.

– В экстренных ситуациях обычно есть два способа оглушить человека: один – удар по нервам или нервным центрам, другой – использование ингаляционных анестетиков, таких как эфир или хлороформ. При вскрытии я не обнаружила никаких внешних повреждений от ударов на теле Чжан Чуньяна, а что касается использования ингаляционных анестетиков, это предполагает, что Чжоу Липин должен был предвидеть или предположить возможное пробуждение Чжан Чуньяна и подготовиться. Но текущее расследование показывает, что в тот вечер Чжоу Липин был случайно вовлечен в это дело, к тому же ингаляционные анестетики не так легко достать, поэтому логически ваше предположение кажется несостоятельным.

Поскольку Ду Цзяньпин включил громкую связь, Чу Тяньин, стоявший рядом, вмешался:

– Главврач Лэй, обнаружили ли вы при вскрытии, действительно ли у Чжан Чуньяна была внезапная остановка сердца в тот вечер?

После небольшой паузы снова послышался голос Лэй Жун, ее ответ был осторожным:

– Честно говоря, при вскрытии я не обнаружила свежих тромбов в коронарных артериях, но поскольку у него раньше были проблемы с сердцем, на его поверхности имелось много фиброзных рубцов, и коронарные артерии с их ветвями действительно были сильно сужены. Учитывая, что его тело было обнаружено через несколько дней после смерти, трудно определить, был ли его обморок или шок в ту ночь вызван сердечным заболеванием. К тому же причин потери сознания и шока во время полового акта много: помимо сердечных заболеваний, есть заболевания дыхательной системы, центральной нервной системы и аллергии, я не могу проверить все…

– Я понял, – отрезал Чу Тяньин.

После того как они закончили звонок, Ду Цзяньпин обратился к Чу Тяньину:

– Ты подозреваешь, что в тот вечер Чжан Чуньян и Син Цишэн устроили представление, чтобы обмануть Тао Жояо?

Чу Тяньин медленно кивнул:

– У меня была такая мысль, но потом я подумал, что даже если это так, это не имеет никакого значения для «Дела станции Саошулин» и особенно для Чжоу Липина. Лэй Жун права, все признаки указывают на то, что Чжоу Липин был просто случайно вовлечен в это. Даже если у него была какая-то серьезная вражда с Чжаном Чуньяном, и когда он помещал погибшего в морозильник, то обнаружил, что тот очнулся, и потому оглушил его и засунул обратно, это не может опровергнуть его алиби по нашему делу. Напротив, эти события даже укрепляют его алиби, тем более что Лэй Жун также сказала, что не обнаружила признаков насильственного оглушения Чжана Чуньяна.

Ду Цзяньпин вздохнул, на его лице явно отразилось нежелание сдаваться, смешанное с принятием необходимости это сделать.

Через некоторое время после звонка Ду Цзяньпину и остальным Лэй Жун отправилась в лабораторию биологических образцов, а когда вернулась, обнаружила, что ее телефон вибрирует на столе – звонил Хуянь Юнь.

Ответив, она услышала его взволнованный голос:

– Сестра, есть одно дело, связанное с «Делом Саошулин», я хочу попросить тебя о помощи.

– Что за дело? – полюбопытствовала Лэй Жун.

– Я хотел попросить тебя при вскрытии Чжан Чуньяна обратить внимание на то, не могло ли настоящей причиной его смерти стать переохлаждение.

Лэй Жун невольно воскликнула:

– Ты… Как ты догадался, что он умер от переохлаждения?

На другом конце линии, казалось, были готовы к этому:

– Я долго размышлял… Раз он действительно умер от переохлаждения, я сейчас отправлюсь в морг «Больницы любящих сердец» проверить одну свою догадку.

– Кстати, Тан Сяотан как раз там заканчивает кое-какую работу, я попрошу ее помочь тебе… – Лэй Жун не успела закончить фразу, как Хуянь Юнь уже повесил трубку.

Лэй Жун долго ждала, но так и не получила известий от Хуянь Юня. Перед концом рабочего дня вернулась Тан Сяотан, и Лэй Жун спросила ее, встречала ли она молодого человека. Тан Сяотан кивнула, но сообщила, что он с ней не разговаривал, только задал несколько вопросов двум работникам морга.

– О чем он спрашивал?

– Я особо не слышала, – призналась Тан Сяотан. – Потом он залез в маленькую комнатку с генератором рядом с моргом и долго не выходил…

Лэй Жун задумалась, но так и не смогла понять, что решил сделать Хуянь Юнь.

Тем же вечером в городе проходило совещание органов общественной безопасности, прокуратуры и суда по борьбе с финансовыми преступлениями. Лэй Жун тоже присутствовала и встретила там Лю Сымяо и Линь Фэнчуна. Во время перерыва они сидели вместе, болтали, упомянули Ма Сяочжуна и Го Сяофэнь, решили, что те должны быть уже на обратном пути, а затем Лэй Жун между делом упомянула о действиях Хуянь Юня. Лю Сымяо тоже не могла понять его намерений, но Линь Фэнчун рассказал об одном обстоятельстве – Хуянь Юнь позвонил ему вечером и уточнил одну мелочь:

– Помните, охранник «Детского приюта Тунъю», старик Сюй, предоставил одну зацепку? Он сказал, что в ночь происшествия около половины одиннадцатого видел, как Син Цишэн покинул детский дом.

– Как не помнить, – кивнула Лю Сымяо. – От одного воспоминания мурашки по коже – Син Цишэн к тому времени уже должен был быть мертв на Саошулин.

– Да, но странно то, что уборщица тетя Чжан тоже говорила, что около десяти вечера, когда она ходила в туалет, она видела свет в кабинете директора и слышала, как кто-то ходит внутри. – Линь Фэнчун невольно понизил голос. – Слова старика Сюя еще можно списать на то, что он плохо видит и ошибся, но тетя Чжан – надежный человек. Так кто же был в кабинете директора около десяти вечера? Это то, что следственная группа так и не выяснила. Некоторые предполагали, что, возможно, просто вор пробрался внутрь что-то украсть…

– Как такое возможно? – покачала головой Лю Сымяо. – Где это видано, чтобы вор среди ночи пришел воровать и включил свет?

– Да, в общем, это странное дело, которое никак не удается объяснить, – подчеркнул Линь Фэнчун. – Но вы же знаете, в следственной работе неизбежно встречаются какие-то необъяснимые, странные события, поэтому мы потом не стали разбираться. Вечером Хуянь Юнь позвонил и расспрашивал меня об этом происшествии во всех подробностях, я уже плохо помнил, он даже рассердился. Я спросил его, зачем ему нужны такие детали, а он ответил: «Ключ к раскрытию всего преступления, произошедшего на станции Саошулин, прячется именно здесь!»

Лэй Жун и Лю Сымяо одновременно удивились:

– А? Неужели он сможет раскрыть это дело?

– Ну, я так понял из его слов, – сказал Линь Фэнчун. – Потом он попросил у меня контакты старика Сюя и тети Чжан, пояснил, что хочет лично расспросить их.

Лю Сымяо, подперев щеку рукой, подумала немного и не удержалась, молвив Лэй Жун:

– Твой брат… Я просто в шоке, правда не понимаю, что у него за мозги такие…

Лэй Жун посмотрела на нее.

– Что? Почему ты так на меня смотришь? – Лю Сымяо почувствовала себя неловко под ее взглядом.

Линь Фэнчун, сидевший рядом, не удержался от смешка.

В этот момент перед ними внезапно остановился высокий крепкий человек и громко воскликнул:

– Начальница Лю, давно не виделись!

Лю Сымяо увидела, что это был заместитель начальника департамента общественной безопасности провинции А, ответственный за экономические преступления, Ван. Она встала и пожала ему руку:

– Давно слышала, что вы должны приехать, не ожидала встретить вас здесь. То дело уже на стадии завершения?

– Да, я приехал именно для того, чтобы обсудить с руководством время начала операции и уточнить конкретный план действий. – Замглавы Ван сделал жест, словно ловил рыбу в пруду. – Никто не уйдет!

2

Когда официантка ставила на стол чайник и чашки с травяным чаем, она случайно задела стеклянную посуду, создав приятный звон, который прервал размышления Лю Сымяо, но когда та подняла чашку и посмотрела на кружащийся в пару лепесток розы, она снова погрузилась в раздумья.

Днем ей позвонила Го Сяофэнь, сказала, что уже вернулась, и предложила встретиться сегодня в семь вечера в кафе на втором этаже торгового центра «Юаньян Шидай». Лю Сымяо как раз собиралась отвезти документы в городской народный суд среднего уровня, прикинула время и решила, что успеет, поэтому согласилась. После доставки документов уже успело стемнеть, она поехала на восток и вдруг заметила, как из шашлычной на противоположной стороне улицы, шатаясь, вышел человек с красным от выпивки лицом, достал ключи, открыл черный Jeep Compass и полез на водительское сиденье. Лю Сымяо быстро развернулась на ближайшем перекрестке, подъехала к шашлычной, выскочила из машины, резко открыла дверь джипа и тихо, но строго приказала человеку, который сжимал телефон, закрыв глаза и откинув голову на подголовник:

– Начальник Ду, выходите!

Ду Цзяньпин с трудом приоткрыл тяжелые веки, посмотрел на нее немного удивленно и смущенно.

– Сымяо… Что такое?

– Что значит «что такое»?! – сердито выпалили Лю Сымяо. – Еще немного – и вы бы сели за руль пьяным! Вам пенсия не нужна?!

Ду Цзяньпин медленно сполз с водительского сиденья, его огромная голова поникла, и он долго молчал. Лю Сымяо вдруг заметила, что на экране телефона, который он сжимал, отображались ее имя и номер:

– Вы хотели мне позвонить?

Ду Цзяньпин что-то бормотал, и без того невнятно, а тут еще у шашлычной и соседних ресторанов официанты в разноцветной форме наперебой зазывали клиентов, так что Лю Сымяо ничего не могла разобрать. Она просто указала на свою Camry:

– Садитесь в мою машину, я отвезу вас домой! По дороге расскажете.

Ду Цзяньпин сел, поднял воротник кожаной куртки и прикрыл рот, из которого, возможно, из-за действия алкоголя, вырывалась икота. Его огромное тело съежилось в пассажирском кресле, и он снова закрыл глаза… Лю Сымяо подумала, что он заснул, и хотя ей было любопытно, почему он хотел позвонить ей, будучи пьяным, из вежливости не хотела тревожить его сон, поэтому просто завела машину и начала пробираться через вечерний час пик. Свет задних фар впереди идущих машин и уличных фонарей переплетался на стекле, отчего деревья, здания, мосты, автобусные остановки и люди, ждущие на платформах, казались тоже пьяными, покрытыми какой-то дымкой в ночной темноте.

– Сымяо, прости, – пробормотал Ду Цзяньпин, открыв глаза, и снова закрыл их.

Лю Сымяо посмотрела на него:

– Начальник Ду, что все-таки случилось?

– Ничего… – Ду Цзяньпин поправил одежду и снова погрузился в молчание.

Лю Сымяо подвела машину к обочине и медленно остановилась.

– Начальник Ду, вы знаете, я не люблю недоговоренности, и, насколько мне известно, вы тоже никогда не были человеком, который начинает говорить и не заканчивает. Если вы хотите что-то сказать, говорите прямо. – Лю Сымяо пристально посмотрела на Ду Цзяньпина.

Он выпрямился на пассажирском сиденье и тихо, медленно произнес:

– Сымяо, на самом деле какое-то время я был очень недоволен тобой. После смерти моей дочери все братья и сестры из управления приходили навестить меня, только ты ни разу не пришла, даже сообщения с соболезнованиями не прислала, это меня очень задело. Правда, ты посмотри на меня – простой мужик, но и у меня есть уязвимые места. Это же моя дочь! Моя жена рано умерла, я один растил ее, пеленки менял, кормил, и вот она спокойно учится в университете в другом городе, и вдруг звонок оттуда: приезжайте опознавать тело. Ты наверняка слышала, я тогда с телефоном в руке прямо на пол в нашей столовой осел, весь мир перестал существовать. Какое-то время я даже плакать не мог, когда сердце болит до предела, весь человек обугливается, хочешь плакать, но только воешь без слез. Потом поехал опознавать тело, Фэнчун со мной отправился. Когда приехали в провинцию и узнали, как все произошло, я понял, что эта глупая девочка попалась на удочку: хотела помочь однокурснице с «неизлечимой болезнью», взяла на свое удостоверение студенческий кредит, а та однокурсница сбежала, и долг с процентами вырос до астрономической суммы, даже если продать нас вместе с домом – не расплатиться, поэтому она и решила уйти из жизни…

Тут Ду Цзяньпин огромной ладонью потер глаза, помолчал немного и продолжил:

– После случившегося многие старшие товарищи за глаза обзывали меня трусом, мол, я начальник уголовного розыска, должен был всех этих подонков и бандитов, стоящих за студенческими кредитами, переловить и перестрелять. Не буду скрывать, несколько особо горячих братьев сказали: «Только дай знак, мы с тобой пойдем!» Откуда им знать, что я уже все продумал, я должен был сделать это сам, никого из братьев подставлять нельзя, я хотел без единого выстрела содрать кожу и вырвать жилы у этих мерзавцев из «Благотворительного фонда любящих сердец»: Тао Бина, Син Цисяня, Цуй Вэньтао, Чжай Цина! И как раз когда я готовился действовать, начальник Сюй вдруг вызвал меня на разговор, сказал, что наверху ведется секретное расследование финансовых и уголовных преступлений «Благотворительного фонда любящих сердец», хотят всех причастных накрыть одной сетью, но пока улик недостаточно, нужно еще время для подготовки операции, поэтому, хотя он понимает мою боль от потери дочери, но надеется, что я буду строго соблюдать организационную дисциплину, потерплю и не буду мстить лично, чтобы не спугнуть преступников и не сорвать все расследование, не дать им ускользнуть или сбежать.

Ду Цзяньпин с силой сглотнул несколько раз и развел руками:

– Я тогда сказал начальнику Сюй: «Я в восемнадцать лет окончил полицейскую академию, тридцать лет прошло, всегда был человеком организации, всегда слушал начальство, что прикажут, то и делал, без единого слова против, но сейчас просите меня, не мстить за дочь – этого я правда не могу!» Я сидел тогда в кабинете начальника, слезы градом катились. Я сказал: «Начальник Сюй, мы, сотрудники полиции, знаем: любое дело остынет – забудется, затянется – провалится, отложишь на завтра – зря старался. Ду Ин же росла на твоих глазах, после смерти ее матери ты боялся, что ей одной дома небезопасно, разрешал мне брать ее с собой даже на ночные дежурства, даже на совещания. Мы в переговорной спорили, кулаками били по столу, а ты все равно находил минуту, чтобы укрыть ее одеялом, когда она спала на диване. В средней школе, когда ее обижали хулиганы, ты приставил двух оперативников сопровождать ее. Как же теперь ты можешь спокойно смотреть, как она так умерла?» Начальник Сюй, такой жесткий человек, которого и пуд дрожжей не заставил бы подняться, услышав это, тоже прослезился, все повторял: «Ду, ты должен верить организации»… Я посмотрел и понял: нельзя дальше давить на старика, у него тоже свои трудности. Говорю: «Ладно, начальник Сюй, тогда я возьму больничный, мне нужно прийти в себя. Я верю тебе, но дай мне точный ответ, сколько мне ждать, чтобы увидеть конец этих мерзавцев?» Он показал два пальца, я сказал: «Хорошо, я подожду два года». После этого я оформил отпуск без содержания и вернулся домой…

Лю Сымяо смотрела на него, в ее спокойном взгляде мелькнула боль.

– Ты не знаешь, как я пережил эти два года. Я просматривал фотографии дочери, переписывал ее дневники, складывал ее одежду, снова и снова вспоминал, какой она была в детстве, и плакал так, что не мог дышать, бил себя кулаком в грудь. Каждый день так проходил, я должен был заставлять себя плакать, иначе не мог жить, слишком больно было! Я был как шахтер, навечно застрявший в угольной шахте, сердце забито угольной пылью; поплачешь – полегче станет, но на следующий день оно снова забьется, и снова нужно плакать… И даже рыдая, я не забывал напоминать себе, что как полицейский должен знать и соблюдать закон, но по ночам мне снилось, как я перемалываю этих подонков в пыль! Время шло, проходили дни, и чем дольше я ждал, тем больше понимал, что дело так и заглохнет, остынет, никто больше не вспомнит о смерти Ду Ин, никто не накажет тех, кто ее погубил, как и бесчисленных молодых людей, которых студенческие кредиты довели до смерти за эти годы – похоронили, забыли, и все, а эти кровопийцы по-прежнему живут припеваючи на свободе. И тогда я особенно ненавидел себя, ненавидел за то, что был таким послушным, таким трусливым…

Поначалу Ду Цзяньпин машинально тер глаза и уголки глаз, но постепенно начал вытирать непрерывно текущие слезы и с горькой усмешкой продолжил:

– Ха, стоит заговорить об этом, и я все такой же… Недавно городское управление из-за нехватки кадров вернуло меня на службу. Когда началось расследование «Дела станции Саошулин», никто сначала не знал его подоплеку, и начальник Сюй лично назначил меня руководителем следственной группы, а когда узнал о причастности «Благотворительного фонда любящих сердец», хотел поставить тебя. Но потом выяснилось, что главный подозреваемый может быть связан с Сянмином, и начальник испугался, что ты будешь действовать эмоционально. Старик оказался в трудном положении. В таком большом деле руководителем следственной группы должен был быть кто-то нашего уровня, поэтому он все-таки оставил меня, но постоянно напоминал: расследовать только Чжоу Липина, не трогать фонд. Я согласился, все равно уже два года терпел, можно и еще немного потерпеть… В тот день в конференц-зале ты сказала, что я боюсь, что меня обвинят в личной мести, поэтому не смею расследовать дела фонда, назвала меня трусом, малодушным, нерешительным, сказала, что я даже не смею взглянуть в лицо смерти дочери, не смею расследовать, не смею отомстить за нее, спросила, считаю ли я себя вообще отцом. Ты знаешь, как больно мне было это слышать? Но я молчал, не оправдывался, потому что знал: ты права, во всем права…

Ду Цзяньпин не выдержал и отвернулся, громко всхлипывая. Его каменное лицо, омытое слезами, потеряло свои острые черты, седые виски и грубые морщины на шее придавали ему вид беспомощного старика.

Лю Сымяо достала две салфетки из коробки на передней панели и протянула ему:

– Начальник Ду, простите…

– Нет-нет-нет! – Ду Цзяньпин, принимая салфетки и вытирая лицо, энергично махал другой рукой. – Сымяо, только сегодня днем я понял, что действительно неправильно понял тебя, несправедливо обвинил… Приехал замначальника провинциального управления А Ван, руководство собрало его вместе с начальником Сюй на совещание, после которого мне передали указания сверху – за два года тщательной работы уголовного розыска и экономической полиции собрано достаточно доказательств для возбуждения дела против Син Цисяня и других преступников. По надежным данным, завтра утром руководство «Благотворительного фонда любящих сердец» организует церемонию прощания с телом Син Цишэна в городском похоронном бюро, и полиция нашего города совместно с полицией провинции А проведут операцию под кодовым названием «Прокол», чтобы поймать всех преступников разом, никому не дадут уйти! Услышав эту новость, я был так взволнован, что все жал руку начальнику Сюй и благодарил руководство и организацию, а рядом стоящий замначальника Ван сказал: «Ты должен поблагодарить еще одного человека, она два года писала доклады провинциальному управлению и руководству, требуя тщательного расследования незаконной деятельности „Благотворительного фонда любящих сердец“. Руководство поговорило с ней, дало ей понять ситуацию, и она сразу попросилась поддержать сбор доказательств, задействовав ресурсы своей криминалистической команды, и получила одобрение». Я спросил, кто это, и начальник Сюй сообщил, что это ты. Он рассказал: «Ты не знаешь, когда случилась трагедия с Ду Ин, Сымяо специально пришла ко мне, стучала по столу и сказала, что категорически не допустит, чтобы семья любого сотрудника пострадала от преступников и это сошло им с рук – категорически не допустит».

Лю Сымяо медленно перевела взгляд за окно. Ночь уже сгустилась, справа от дороги зажглись огни делового центра, свет и тени неустойчиво колебались на холодном ветру, словно плавающий в море островок. На втором этаже, где располагались частные учебные курсы только что закончились занятия. Толпы детей с родителями хлынули наружу, один отец посадил дочку в светло-голубом плаще на детское сиденье велосипеда и, борясь с ветром, толкая велосипед, с трудом прошел перед их машиной.

– Спасибо тебе, Сымяо, огромное спасибо… – тихо пробормотал Ду Цзяньпин. – «Дело Саошулин», возможно, будет последним в моей работе следователя. Как только арестуют людей из «Благотворительного фонда любящих сердец», я собираюсь подать руководству заявление об отставке. Я постарел, устал, и когда начальник Сюй просил меня вернуться, у меня была одна мысль: я думал, что мое присутствие рядом с начальником будет оказывать на него некоторое давление, напоминать, чтобы не забыл о деле Ду Ин. Теперь Ду Ин может упокоиться с миром, а я словно пролежал три года в морозилке и наконец увидел солнце – оттаял, обмяк, та сила, что держала меня в напряжении, исчезла… Сымяо, может быть, ты думаешь, что в «Деле Саошулин» я дезертир, и если ты так считаешь, наверное, ты права, я подвел тех погибших детей в вентиляционной шахте тоннеля, но знаешь, на самом деле вторая половина моей жизни тоже пройдет как у человека, упавшего в вентиляционную шахту тоннеля: так и буду сидеть одиноко на дне колодца, в холоде, темноте и отчаянии, пока не придет день моей кремации…

Сказав это, Ду Цзяньпин резко закрыл лицо руками, десять пальцев почти впились в плоть, он слегка дрожал, ему потребовались все силы, чтобы сдержать рыдания.

Лю Сымяо смотрела на него и словно видела другого отца, борющегося с ветром, толкающего велосипед, с трудом продвигающегося в ночи, только на заднем сиденье велосипеда было пусто…

3

– О чем задумалась? – Только когда Го Сяофэнь села напротив, Лю Сымяо очнулась. Глядя на Го Сяофэнь, она чувствовала, что та как-то изменилась: хотя одета была все так же мило, улыбка осталась столь же очаровательна, но в лице ее не было прежнего напряжения, свойственного журналисту под рабочим прессом, в ярких глазах не было той острой наблюдательности и пытливости; вместо этого она казалась спокойной, нежной и даже немного застенчивой, под разноцветной хрустальной лампой над головой ее щеки слегка краснели, словно от выпитого вина…

Лю Сымяо пристально посмотрела на нее:

– Сяо Го, у тебя случилось что-то радостное?

– Знала, что от тебя не скроешь. – Го Сяофэнь, прикусив нижнюю губу, с улыбкой достала из маленькой сумочки через плечо красную карточку и протянула ей. – Ну… Я днем получила свидетельство.

Увидев сияющие золотом слова «Свидетельство о браке», Лю Сымяо удивленно округлила глаза, а когда открыла его и обнаружила совместную фотографию Го Сяофэнь и Ма Сяочжуна, долго не могла закрыть рот. Через некоторое время, словно очнувшись ото сна, расплылась в такой искренней и радостной улыбке, какой Го Сяофэнь никогда не видела:

– Замечательно, Сяо Го, поздравляю тебя и Ма, благословляю вас!

Го Сяофэнь смущенно зажала руки между коленями:

– Ты посмотри на этого Ма Сяочжуна! Когда фотографировались для свидетельства, фотограф сказал ему не улыбаться так глупо, а он ответил, что первый раз всегда так, в следующий раз исправится – я его хорошенько ущипнула за это!

– Ладно, ладно, на этот раз Ма наконец достиг своей цели, хотя я вижу, что в будущем ему не избежать твоего воспитания, только ты уж не слишком его щади, – сказала с улыбкой Лю Сымяо. – Кстати, когда свадьба?

– Ну, мы еще не решили, будем ли вообще ее устраивать… – Го Сяофэнь надула губки. – Я вообще-то не очень хочу, но Ма упирает на то, что свадьба способствует развитию частной экономики, нельзя игнорировать призыв правительства.

– Надо устраивать! Обязательно! – воскликнула Лю Сымяо. – Хотя проведение свадьбы утомительно и хлопотно, но это не просто формальность – это заверение перед всеми родными и друзьями, это ограничение для жениха и защита для невесты. Ма болтает чепуху, но на самом деле он осознает это лучше тебя.

– Не думала, что ты так глубоко это понимаешь! – улыбнулась Го Сяофэнь. – А ты сама?

– Я?

– Да, ты… Ты когда планируешь, как мы с Ма, получить такое свидетельство?

Лицо Лю Сымяо невольно помрачнело, хотя улыбка еще держалась, но была вымученной.

– В этой жизни, боюсь, у меня такой возможности уже не будет…

На какое-то время подруги погрузились в молчание, в тихом кафе стала отчетливее слышна корейская песня: исполнительница под аккомпанемент фортепиано и кларнета пела о навевающем скуку одиночестве.

– Сымяо, я давно хотела сказать тебе кое-что. – Го Сяофэнь посмотрела на нее. – Прошлые дела, прошлых людей – что нужно забыть, то нужно забыть, ты еще так молода, должна дать шанс себе и другим… Иногда мы ждем и храним верность кому-то очень долго, а в итоге понимаем, что на самом деле ждали и хранили только свое одиночество: для того, кого ждали, это не имеет значения; для нашей собственной тихо утекающей молодости это удар.

Лю Сымяо опустила длинные ресницы, скрывая красивые и печальные глаза. Через некоторое время она подняла чашку, отпила глоток чая и медленно произнесла:

– Я просто не хочу идти на компромисс.

– А кто не идет на компромиссы? – тихо заметила Го Сяофэнь. – Жизнь сама по себе – процесс постоянного компромисса и роста.

– А это… – Лю Сымяо протянула руку, указывая пальцем на свидетельство о браке на столе, – тоже компромисс?

– Тоже, – спокойно кивнула Го Сяофэнь.

Возможно, не ожидая такого решительного и твердого ответа, Лю Сымяо застыла.

– Ты знаешь, человек, которого я действительно люблю, – не Ма, я тоже долго его ждала, но он по-настоящему любит другого человека, – сказала Го Сяофэнь, глядя на Лю Сымяо. – Пожар на станции Саошулин снова собрал нас, старых друзей, вместе, и я поняла, что за эти годы мы все изменились: кто-то повзрослел, кто-то очерствел, кто-то измучился, а такие, как я… красиво говоря – прозрели, некрасиво – стали циничными. Я больше не мечтаю о какой-то потрясающей любви, не стремлюсь жить с тем, кого люблю больше всех, я просто хочу иметь дом, свое гнездышко, человека, который любит меня, жить хорошо, спокойно, без помех нашу маленькую жизнь – этого достаточно, более чем достаточно… – говоря это, она едва не заплакала.

Лю Сымяо подняла чайник, долила воды в чашку подруги и медленно придвинула к ней.

Го Сяофэнь отпила несколько глотков, кашлянула пару раз, прочистила горло и рассказала о том, как они с Ма Сяочжуном ездили в провинциальный город искать Дун Юэ, а затем сделала свой вывод:

– После такого долгого расследования и опросов я считаю, что Чжоу Липин – хороший, порядочный человек, таким был десять лет назад и остается сейчас. Я могу лишь предположить, почему его жизнь повернула в эту сторону: даже шагая по этому пути в одиночестве, он был лишь жертвой обстоятельств.

Лю Сымяо серьезно кивнула.

– Кстати, Сымяо, я должна извиниться перед тобой, – продолжила Го Сяофэнь. – То журналистское расследование, которое ты просила меня написать… Я, наверное, не смогу закончить. Во-первых, если действительно будет свадьба, мне нужно будет много готовиться, возможно, не найду времени и сил; во-вторых… когда я сама изменила направление, у меня не хватает смелости писать о человеке, который продолжает упорно идти туда, куда прежде шла я.

– Ничего страшного, – улыбнулась Лю Сымяо. – В моих глазах ты уже выполнила то, о чем я просила.

– А? – Го Сяофэнь не совсем поняла ее слова.

– В конечном счете, я просто хотела доказать, что Сянмин тогда не ошибся в этом человеке.

Когда они выходили из кафе, была уже половина девятого вечера. Только они подошли к лифту, как крепкий трехлетний мальчик врезался в Лю Сымяо, и его мама сразу начала извиняться, но мальчик, не обращая внимания, закричал «сестренка!» и побежал ко входу в центр раннего развития, где крепко обнял девочку, выходящую с большим рисунком. Девочка, смеясь, обняла братика и назвала его прозвищем: «Вонючка-братишка, ты как тут?» На ее носу и щеках красовались оранжевые и красные пятна, и когда она улыбалась, словно зажигался маленький яркий фонарик, – красивая и милая.

Го Сяофэнь вдруг вспомнила, что в прошлый раз, когда она была здесь, она уже видела брата с сестрой. Тогда этот «вонючка-братишка» сидел на горке в виде слоновьего хобота и боялся съехать, а сестра в розовой куртке громко подбадривала его, настаивая, чтобы он вел себя храбро.

Лю Сымяо же заметила акварельный рисунок в руках девочки. На нем виднелось прямое высокое здание, похожее на дымоход, на крыше которого сидели трое детей в разноцветной одежде и смотрели в небо, но когда девочка показала только что законченный рисунок брату и снова взяла его в руки, бумага перевернулась – головы трех детей оказались внизу, а высокое здание стало похоже на глубокую вентиляционную шахту тоннеля, уходящую в землю…

– Сяо Го, помнишь, когда только случилась трагедия на холме Саошулин, я спешила раскрыть это преступление, боясь взрыва общественного мнения, а ты сказала, что этого не будет, потому что три погибших ребенка были детьми-инвалидами из низших слоев общества, и средний класс, основные пользователи соцсетей, не будут долго интересоваться новостями, которые их не касаются. Теперь видно, что ты была права, – тихо призналась Лю Сымяо. – По данным отдела по связям с общественностью, интерес публики к этому делу постоянно падал и сейчас достиг точки замерзания.

– Через месяц с небольшим будет Новый год по европейскому календарю, потом Китайский новый год, тогда среди всеобщего веселья кто вспомнит об этих погибших детях?… – грустно заключила Го Сяофэнь. – На самом деле, что говорить о других, даже я сейчас не могу вспомнить, как звали тех троих малышей. Никто их больше не вспомнит, никто не вспомнит, что они когда-то были в этом мире…

В этот момент Лю Сымяо словно что-то сильно ударило по голове, потому что она поняла, что сама тоже плохо помнит имена трех детей… Спускаясь по эскалатору, она изо всех сил пыталась воспроизвести их в своей памяти, но даже когда сошла с него, так и не смогла этого сделать.

Выйдя из торгового центра «Юаньян Шидай», Го Сяофэнь вызвала такси. Пока они ждали машину, из центра раннего развития на втором этаже снова зазвучала красивая песня, и многие дети, занимающиеся там хоровым пением, громко пели:

Хотя детские голоса звучали не очень слаженно, но были чистыми и звонкими. Почему-то обе девушки, послушав немного, задумались. В этот момент зазвонил телефон Го Сяофэнь – приехало такси, оно остановилось недалеко у обочины. Она побежала вниз по ступенькам, махая на прощание Лю Сымяо:

– Я пришлю тебе электронное приглашение на свадьбу, ты обязательно должна прийти!

Лю Сымяо кивала и громко отвечала:

– Обязательно приду!

Глядя вслед уезжающей машине, Лю Сымяо стояла на месте не двигаясь. Ей было немного грустно и тоскливо, и в этот момент она почувствовала, что «Дело Саошулин» закончилось, хотя правда так и не была раскрыта, хотя настоящий преступник не был пойман, хотя все выглядит незавершенным. Но отсутствие завершения – тоже своего рода завершение…

Отсутствие завершения – тоже своего рода завершение.

Детские голоса были полны радости, они пели о сказочно прекрасном мире, о счастливом детстве без забот о еде и одежде, о безграничных мечтах о будущем и завтрашнем дне. Слушая их, Лю Сымяо вспомнила недавно увиденную в WeChat статью, которая стала вирусной, под названием «Единственный способ найти счастье – постоянно представлять, как оно выглядит» или что-то в этом роде. Хотя она всегда ненавидела такие мотивационные статьи, но в этот осенний вечер, глядя на свою длинную тень, отбрасываемую под огнями торгового центра, она вдруг подумала, что в той статье была доля правды: счастье – это забвение, компромисс, движение вместе со всеми, громкое хоровое пение, постоянное представление счастья и одновременно безразличие к вещам, которые тебя не касаются, это решительное завершение, когда пора заканчивать, не думая о том, каким это завершение должно быть…

Она засунула руки в карманы льняного плаща, спустилась по ступенькам и пошла домой, тихонько подпевая доносящимся сверху детским голосам. За все эти годы впервые ее плечи расслабились, даже шаги стали легкими, и она шла в такт песне:

Она отошла достаточно далеко, и на перекрестке хоровое пение уже не было слышно, но она все еще напевала эту песню. Почему-то, подпевая, она вдруг вспомнила имена тех трех детей: Чжао У, Ли Ин, Дун Синьлань. И тут память словно прорвало – она вспомнила их маленькие обгоревшие тела, их лица, сохранившиеся только на фотографиях, помои, которыми они питались, и миски, сделанные из коробок из-под лапши быстрого приготовления, в которых были эти помои, даже вспомнила их возраст: двенадцать лет, девять лет, самой младшей – пять. Когда они были живы, было ли у них так много-много смеха, так мало-мало тревог, много-много мечтаний для осуществления…

Думая об этом, она стояла, не двигаясь на зеленый сигнал светофора, пока не загорелся красный, потом снова зеленый, снова красный, снова зеленый, снова красный…

Проходящие через перекресток люди с любопытством смотрели на девушку, которая все стояла у светофора, не переходя дорогу, и не понимали, почему ее лицо все в слезах.