Полина Сергеевна не верила в бога. Ее дед громил церкви, детей не крестил. Ее родители были атеистами, честными партийцами, и дочь, понятно, не крестили, в церковь не водили. Сама Полина Сергеевна не пришла к богу, у нее не было религиозной тяги, она соглашалась с утверждением, что человека любить труднее, чем бога. К религиозному буму последних лет она относилась со сдержанной иронией, как к модной, но не вредной тенденции. Ходить в церковь лучше, чем в кабак, молиться лучше, чем пить водку. Ни горести прежних лет, ни роковая болезнь, стоявшая на пороге – отчётливый звук тикающих часов, заведённых на два-три года, – не подвигли ее просить высшие силы о милости. Полина Сергеевна не ощущала симптомов болезни, а сознание краткости отпущенного времени неожиданно обернулось благодатью. Она ценила каждый прожитый день, была благодарна судьбе за день завтрашний, который проживёт. Общение с родными и друзьями, книги, фильмы, спектакли, закаты и восходы, дождь, снег и ветер, деревья, цветы, каждая травинка, переполненные троллейбусы, автомобильные пробки, снующие по улицам пешеходы – все окружающее обретало особый смысл и наполняло радостью созерцания.

Полина Сергеевна не обращалась к богу, к высшим надчеловеческим силам, потому что до определенного времени могла сама справиться с горестями и несчастьями. Это время неожиданно оборвалось.

Сенька с женой, дочерьми и тёщей уже поселились в новой квартире. Эмка доучился в старой школе последнюю четверть, планировали, что он переедет к родителям после лета.

В тот выходной день, первый день каникул, состоялся большой переезд на дачу. Было много хлопот, каждому находилось дело. Эмка ныл – просил отца разрешить покататься на квадрике. Сенька тоже косил глазами в сторону гаража – соскучился за зиму по любимому виду транспорта.

– Оправляйтесь! – махнула рукой Полина Сергеевна.

– Мы быстро, на полчасика! – обрадовался Сенька. – Эмка, по коням!

– Будь внимателен! – традиционно напутствовала Полина Сергеевна.

За прошедшую жизнь «Будь внимателен!» она сказала, наверное, миллион раз. И столько же раз сын пропустил ее слова мимо ушей. Она об этом знала, и это было нормально: традиционно-заботливое материнское пожелание и традиционно-небрежное сыновнее к нему отношение. Но если бы в тот раз Сенька был внимателен!

Он поздно заметил, что лесная дорога, поворачивавшая за двадцать метров до оврага, упирается в участок недавней лесоразработки. Воровавшие древесину браконьеры тракторами и тяжёлыми машинами раскурочили землю. Сенька удержал руль, а Эмка не справился с поворотом. Он упал, и вниз по склону покатился клубок из железа, колёс, ревущего мотора и мальчика. На середине спуска Эмку выбросило из квадроцикла, дальше они летели отдельно, и подпрыгнувший на дне оврага у ручья комок металла и резины не придавил ребёнка.

Когда Сенька сбежал вниз, Эмка, грязный, в изодранной одежде, с неестественно вывернутыми руками и ногами, был без сознания.

– Эмка! Сынок! Эмка! – кричал отец. Он тряс руками в воздухе, хотя хотелось трясти сына, убедиться, что жив, но было страшно дотронуться, навредить.

Сколько он кричал, выл, рыдал в голос, бил кулаками о землю, Сенька не помнил. Он терял рассудок от ужаса, ему очень хотелось ругаться, остановить распад мозга, а он только повторял имя сына, звал.

– Папа? – открыл глаза Эмка и спросил слабым голосом: – Почему ночь, почему темно?

И снова потерял сознание.

Сенька нес его несколько километров по бездорожью, по глинистым колеям, скользил по ним, ругался сквозь зубы, несколько минут назад они тут лихо пронеслись на хорошей скорости. Он присаживался на обочине, одной рукой придерживал сына, другой доставал сотовый телефон – сеть отсутствовала. Потом, при очередной передышке, связь появилась. Сенька ткнул в последний вызов, в Леин.

– Эмка разбился. Я несу его домой, – хрипло проговорил он. – Вызовите «скорую».

– Боже мой! Как же? Где вы? – забормотала Лея, но Сенька уже отключился.

Полина Сергеевна увидела, как побледнела невестка, ее глаза вдруг стали большими-большими, точно хотели выскочить наружу.

– Что? – спросила Полина Сергеевна.

– Сенька… Эмка раз-раз-разбился, – заикаясь, сказала Лея. – «Скорую» вызвать. Ой-ой-ой!

Следом раздался общий испуганный вздох: ахнула Ольга Владимировна, утробно простонал Олег Арсеньевич, запищала Тайка. Только Полина Сергеевна молчала. Она второй раз в жизни испытывала состояние, когда душа покидает тело. Когда впервые? Сенька объявил, что женится на Юсе. Тоже мне горе – глупость, безделица! Есть у тебя тело, нет у тебя души, а в обморок падать нельзя. Вокруг все полуобморочные, кто-то должен действовать.

– Повтори слово в слово, что сказал Сенька, – потребовала Полина Сергеевна.

Лея повторила.

Полина Сергеевна взяла телефон, стала звонить сыну. Он долго не отвечал, она упорно звонила. Наконец ответил.

– У Эмки есть кровь, открытые раны? – спросила Полина Сергеевна.

– Нет.

– Он в сознании?

– Нет. Кажется, он потерял зрение.

– Если он без сознания, как ты можешь говорить о потере зрения?

– Он очнулся на минуту, сказал, что всё темно.

– Переломы?

– Да, кажется. Ручки и ножки, – всхлипнул Сенька.

Он говорил тяжело, задыхаясь.

– На голове… На голове есть вмятины? Спина… Впрочем, сейчас не это… Сосредоточься и скажи мне точное место, куда ты выйдешь, куда может проехать «скорая».

– Угол дороги, что идет за крайними участками, и грунтовки, там они проедут.

– Хорошо. Сколько тебе идти до этого места?

– Километра два.

– К тебе побежит Зафар.

Полина Сергеевна нажала «отбой» и повернулась к мужу:

– Быстро! Зафара навстречу Сеньке, по дороге за крайними участками. С носилками.

– Да, Поленька, да! – засуетился Олег Арсеньевич. – Мы мигом. Носилки? Какие носилки?

– Дверь летнего душа сорвите. Выведи Зафара на дорогу, а сам возвращайся, понял?

– Я лучше с ним…

– Делай, что я говорю!

– «Скорую» из нашей поликлиники. Сейчас я найду номер…

– Она будет ехать три часа. Я вызову местную «скорую». Зафар, носилки, вернуться! Ты понял?

Полина Сергеевна вызвала местную «скорую», кратко и чётко рассказала о несчастном случае, объяснила, что подъехать надо к магазину, там их встретят и покажут дорогу. «Не дрожать! – приказала она себе мысленно. – Не дрожать! Где же моя душа? Это кто распоряжается?»

– Лея, к магазину! Ты поняла, куда надо подъехать медикам?

– Полина Сергеевна, – пятясь к двери, говорила Лея. – Какая вы молодец! Вы не плачьте!

– Разве я плачу? Я совершенно не плачу!

«Вот только я не чувствую ног, они пропали. Я не могу встать и сделать полшага. Шагать не требуется. Думай! Что дальше?»

Заплакала маленькая Поленька. Ольга Владимировна взяла ее на руки и прижала к груди с такой силой, словно это малышке угрожала опасность. Полина Сергеевна посмотрела на них удивленно, точно впервые увидела.

– Мне нужна бумага и ручка, – сказала Полина Сергеевна.

– Да, сейчас! – Ольга Владимировна бросилась выполнять распоряжение, вернув плачущего ребенка в коляску.

– Тише! – велела внучке Полина Сергеевна. – Потерпи! Тайка? – вдруг испугалась она. – Где Тайка?

– Я тут, – пропищала девочка.

– Слава богу! Покатай сестричку в колясочке… там, на веранде, чтобы было тихо, мне нужно позвонить. Мне обязательно нужно позвонить!

Она набрала номер телефона доктора Рубинчика. Пока шли гудки, настойчиво молила: «Ответь! Пожалуйста, ответь!»

– Слушаю!

– Это Полина Сергеевна. Эмка разбился, упал с квадроцикла.

Никаких приветствий, вежливых «Вам удобно разговаривать?». Рубинчику они и не требовались, он включился сразу.

– Открытые раны, переломы, голова не свернута вбок?

– Я ничего не знаю, ребенка не видела. Предположительно потеря зрения, он без сознания. Сейчас его подберет «скорая». Я знаю только, что в сельской больнице ему не окажут квалифицированной помощи, и наша ведомственная будет три недели консилиумы проводить. Ответьте мне, какая детская клиника в Москве лучшая по черепно-мозговым травмам, нейрохирургии и кто ведущий специалист?

– Правильная постановка вопроса. Сейчас, дайте сообразить. Записывайте…

Прибежал взмыленный Олег Арсеньевич, ухватил конец разговора. Олегу Арсеньевичу хотелось активных действий: бежать вместе с Зафаром навстречу Сеньке, нести внука, проявлять максимум физических усилий, чтобы утихомирить бушующий страх. Но ослушаться жены, которая, как ему казалось, впервые в жизни взяла на себя командные полномочия, он не посмел.

– Олег! Сейчас ты возьмёшь телефон и будешь звонить всем, кому угодно, хоть президенту или премьер-министру, но наш внук должен как можно скорее оказаться вот в этой клинике и его должен осмотреть вот этот специалист.

– Поленька, но кто повезет Эмку в Москву?

– «Скорая», которая сейчас приедет.

– Поленька, они не имеют права выезжать за пределы…

– Это ты! – потеряла терпение Полина Сергеевна. – Ты сейчас не имеешь права задавать идиотские вопросы! У врачей «скорой» будем валяться в ногах, заплатим любые деньги. Твое дело – звонить!

– Да, я понял, я добьюсь! Я всех на уши!

«Что еще я упустила? – спрашивала себя Полина Сергеевна. – Что-то обязательно упустила. Маленький мой, как ты сейчас там? Тебе, наверное, очень больно? Ты потерпи…»

– Полина Сергеевна, возьмите, – протянула ей носовой платок Ольга Владимировна.

– Я не плачу, – вытирая щеки, говорила Полина Сергеевна. – С чего вы все решили, что я плачу?

На веранде заливалась плачем маленькая Поленька, Тайка уговаривала ее заткнуться. В соседней комнате ходил из угла в угол и названивал Олег Арсеньевич.

– Ольга Владимировна, что я еще забыла?

– Заплатить «скорой»… Ни у Арсения, ни у Леры нет с собой бумажников. Может, мне пойти к магазину с деньгами? И еще… Эмка, наверное, испачкался. Захватить воду, чистую одежду?

– Да, правильно, спасибо! Мы сейчас с вами пойдем.

Полина Сергеевна поднялась и тут же рухнула на стул, ноги были как ватные, не держали.

– Не могу! Идите одна. Захватите все: деньги, документы, одежду. Вода в пятилитровом баллоне на крыльце. Ах, как Поленька плачет! Надо бы девочек покормить!

– Ничего с девочками за час не сделается, не умрут от голода.

«А Эмка может умереть!» – пришла к ним в голову одна и та же мысль.

– И не думайте об этом! – тонко воскликнула Ольга Владимировна и выскочила из комнаты.

Проклятые ноги не слушались, и все тело Полины Сергеевны было дымным, серо-воздушным. Пульсировала только одна точка боли, странно похожая на сердечко маленькой Поленьки-зародыша на видеозаписи УЗИ.

Нестерпимо хотелось к нему – изломанному, покалеченному, едва живому. Хоть ползком ползти, хоть одним глазом увидеть, потрогать…

«Отнеси меня к нему! – хотела крикнуть мужу Полина Сергеевна. – Я не могу больше терпеть! Хватит звонить, мне нужно видеть внука, я умру без него!» Она обхватила голову руками и стонала, раскачиваясь. «Не умрешь! Не думай о собственной боли! – заставляла она себя. – Еще не всё сделано, нужно контролировать до пункта… Какого пункта? До московской клиники. Пусть Олег… пусть он теперь руку на пульсе… У Эмки есть пульс? Любимый мой, драгоценный, за что?»

⁂

Эмку поместили в отличную клинику, и врачи его наблюдали прекрасные. Но даже прекрасные врачи не боги. У Эмки было тяжелое сотрясение и ушиб мозга, осложнения в виде отёков, потребовавшие сначала одну операцию, потом вторую. Переломы левой ключицы и левой ноги не опасные. В их ситуации травмы, которые при обычном течении жизни казались бы трагедией, паники не вызывали. Вот правая рука сломана плохо – у локтя, в зоне роста, и что с ней будет дальше, непонятно. Она могла задержаться в росте, удлиниться или искривиться в будущем. Эмка нуждался в операции по четкому фиксированию перелома, но делать ее было нельзя. Рука – короткая, длинная, кривая – это мелочь в сравнении с травмой мозга.

Он лежал на кровати, весь загипсованный, перебинтованный, в подключичной вене стоял катетер, через который постоянно капали лекарства.

Зрение к нему вернулось на вторые сутки после аварии, но Эмка был очень слаб, веки едва поднимались, глаз не было видно. Мальчик страдал.

– Мне очень больно, бабака, – шептал он. – Когда мне не будет больно?

– Очень скоро, потерпи, наберись мужества. Я тебе расскажу про одного очень мужественного военного лётчика, Маресьева…

Эмке кололи сильные обезболивающие, большую часть суток он спал, и у бабушки было время к моменту его пробуждения настроиться на оптимистический лад. Она приходила в больницу к восьми утра и уходила после девяти вечера. Лея и Ольга Владимировна пытались заменить ее у постели Эмки, но Полина Сергеевна не хотела об этом и слышать.

Ее посещали иррациональные желания вроде того, чтобы собрать всю боль родных и Эмкину – до капельки, втянуть в себя, переполниться, раздуться, а потом взорваться, развеять боль, воскреснуть в новой действительности, где никто не страдает, и Эмка становится прежним – оболтусом и разгильдяем.

Полина Сергеевна напрочь забыла про собственную болезнь, про часы, которые тикали неумолимо, приближая конец. И благостное расположение духа, наслаждение жизнью приговорённого к смерти покинуло Полину Сергеевну. Смерть или тяжелая инвалидность грозила Эмке. И рядом с этой угрозой меркли любые возвышенные чувства и личные страхи.

Медицинский персонал относился к Полине Сергеевне с большим уважением – всегда подтянутая, выдержанная, аккуратно причесанная и накрашенная, истерик не закатывает, не рыдает и не причитает. Персонал не подозревал, что каждый вечер, возвращаясь домой, выходя из машины, Полина Сергеевна едва плетется, повиснув на руке мужа, а засыпая, не знает, найдет ли силы подняться утром. И что уже несколько раз она застывала возле зеркала перед выходом из дома: я ведь уже накрасилась или нет?

Сеня продал недостроенный коттедж и участок, хотел продать квартиру, чтобы были деньги на лечение Эмки.

Полина Сергеевна остановила сына:

– Лечение не требует денег. Народная молва вообще и телесериалы в частности искажают реальную ситуацию в здравоохранении. Медицинские услуги у нас бесплатные! Но глупо отказываться от денег, а медицинские начальники не глупцы. Если вы готовы платить – пожалуйста. Убитые горем родители готовы на всё. Потом они узнают, что стали платными пациентами, хотя имеют право быть бюджетными. Вы превозносите мою доблесть в момент аварии. Но никакой доблести не требовалось. Московская «скорая» привезла бы Эмку именно в эту клинику. И за отдельную палату мы не доплачиваем. В соседней отдельной палате лежит девочка, тоже очень тяжёлая, с мамой. Девочку сбила машина, мама работает кассиром в метро. Без блата, связей, звонков они получают необходимое лечение. Всем нам, особенно тебе и папе, хочется суетиться, что-то делать, как-то ускорить, подтолкнуть процесс выздоровления. Деньги тут не помогут. И не вздумайте их совать врачам! Это будет выглядеть кощунственно. Когда придёт время, мы не поскупимся и отблагодарим кого следует. Наберитесь терпения. От вас нужны сдержанный оптимизм и юмор. Эмка очень хорошо чувствует настроение. Панику или нарочитую бодрость он ловит мгновенно. Если вы не можете владеть собой, то лучше не приходите в больницу.

– Мама, а он… Он какой будет, если всё закончится хорошо? – запинаясь, спросил Сенька.

– Тебе важно, инвалид твой сын или нет?

– Не важно!

– Это главное. Никто не может сейчас делать прогнозов, потому что они полярны – от глубокой инвалидности до полного выздоровления. Тётя Вера перелопатила груду литературы – нет правил, нет логики, точнее, современная наука не может ее постигнуть. Растущий организм очень сложен, и процессы в нем недостаточно изучены. Одни и те же травмы в том же участке мозга имели совершенно разные последствия.

– Если бы я тогда…

– Сынок! – перебила Полина Сергеевна. – Стенания «соломку подстелил бы» – разрушительны для психики, даже для такой железобетонной, как твоя.

– Мама, я стал плакать, представляешь? А тогда… когда увидел Эмку… когда нес его… Я рыдал и выл, как подстреленный бизон.

– Может, хватит рыдать? Я не знаю психотерапевтических методик. Но я абсолютно уверена, что ты нам нужен трезвомыслящий, собранный, без соплей. Достаточно того, что расклеился папа. Сеня! Возьми папу на себя, ладно? Приведи его в чувство. У меня просто нет сил заниматься им.

– Мама, ты страшно устала, давай мы будем дежурить по очереди…

– Нет! Снова – нет! Сколько раз вам говорить? Около страдающего ребенка должна быть мать. Очнулся он, открыл глаза – рядом мама, значит, все в порядке. У нас так получилось, что функции матери выполняю я. Понимаешь, о чем я?

– Да, многие вводные при условии задачи…

– Сенька! Не грузи меня!

– Мама, ты слышала, что сейчас сказала? – улыбнулся сын.

– А что я сказала?

– «Не грузи меня!» Ты так часто повторяла, что грузить можно только неодушевлённые предметы на неодушевлённые предметы…

– Вы доведёте. Вы научите. С вами русский язык забудешь.

Верочка уже год жила в Англии. С разбором архива Игоря Петровича ей помогал ученый из Кембриджского университета, которого нашла Ксюша. Ученый, вначале мало разбиравшийся в предмете, вникнув в него, забросил собственные исследования и полностью занялся расшифровкой рукописей Игоря Петровича. Семья этого математика, дети и жена, отодвинулись на задний план. Почему-то всегда получается, что наука завтрашнего дня не терпит нормального семейного уклада, вступает в противоречие с тихим домашним уютом, с выходными на природе и загодя планируемыми отпусками.

И она же, Ксюша, узнав о трагедии в семье Пановых, отыскала лучшего британского хирурга, специалиста по детской травматической неврологии. У специалиста на год вперед были расписаны операции. Но Ксюша – трактор, танк, таран и льстивая, рукизаламывающая лиса вместе взятые – обработала британского доктора. Он не устоял перед ее натиском, рассказом о бедном русском мальчике, которого только он может спасти. Тут-то и пригодились деньги, вырученные Сенькой от продажи коттеджа. Английскому профессору оплачивали перелёт в первом классе, дорогую гостиницу, посулили солидный гонорар. Но возникла моральная проблема: российским врачам могло показаться, что им не доверяют, сомневаются в их компетентности. Поэтому Олег Арсеньевич вместе с чиновниками из Минздрава и главным врачом клиники организовал визит британского светила как обмен опытом, для пущей достоверности даже пригласили хирургов из провинции. Провинциалы, впрочем, приехали за свой счет.

Английский профессор был высоким, очень худым, длинноносым, с близко посаженными глазами.

– Это как взять Путина, – говорила Ксюша, – и растянуть до двух метров. Лично я в Путина верю, – добавляла она.

Британский доктор думал, что едет в отсталую страну, что в России оперируют допотопными ржавыми инструментами. И был приятно поражён, обнаружив в больнице самое современное оборудование. Он побывал на нескольких операциях и от профессионального мастерства российских хирургов пришёл в полный восторг.

Одному из хирургов сказал:

– Если бы вы были женщиной, я бы поцеловал вам руку.

Но в отношении Эмки он не сообщил ничего нового: прогнозы расплывчаты, лечение адекватное, надо ждать.

Семьи Ксюши и Сеньки были знакомы. Младшие Пановы ездили в Англию, и один из отпусков они провели вместе на горнолыжном курорте в Австрии. Полина Сергеевна замечала, что Лея относится к Ксюше несколько настороженно.

– Эту чикчирикнутую девушку, – говорила Полина Сергеевна невестке, – переносить нелегко.

– Она потрясающая, – со вздохом возражала Лея. – Фонтан, фейерверк и бездна обаяния. Эндрю до сих пор, кажется, не может поверить, что подобные женщины существуют и одна из них досталась ему. А я… Я дико ревнива в глубокой глубине души. Отелло в сравнении со мной – подготовишка. Когда я вижу интересную умную женщину, меня прошибает внутренний ужас – она должна увести, соблазнить Сеньку. Ведь если она умная, то оценит его – красивого, сдержанного, ироничного, интеллектуального. О-о-о! – простонала Лея. – Только дура его не оценит и не попробует совратить. Но я сдерживаюсь. Ведь не заметно, что я патологически ревнива?

– Совершенно не заметно, – подтвердила Полина Сергеевна. – Ты умница. Мужчины обожают ревность как игру и ненавидят ревность всерьез, особенно надуманную. Кроме того, Сенька не будет тебе изменять, потому что он, как и его отец, не той породы.

«А если и будет, – мысленно добавила Полина Сергеевна, – ты никогда об этом не узнаешь. Я ведь не узнала». Она не стала говорить этого вслух, потому что Лея была еще маленькой. У женщин, как и у девочек, свои этапы взросления.

Вера Михайловна, приехавшая в Москву «в свите» британского профессора, не стала заходить в палату к Эмке. Поняла молчаливый посыл Полины Сергеевны: ему вредны лишние эмоции, волнения, хотя ты и примчалась издалека… Вера Михайловна осталась в вестибюле, а Ксюшу не могли остановить никакие силы. Эмкино отношение к Ксюше точнее всего описало бы слово «зависть». Искрит не меньше его самого, но ей все можно, потому что взрослая.

– Привет, Эмка! – весело поздоровалась Ксюша. – Ты похож на мистера Питкина в больнице. Видел этот фильм? Нет? Я тебе скачаю. Киношка допотопная, черно-белая, но отпадно смешная. Так, что у нас тут? Гипс? Белый как снег, на который не помочился эскимос. Не феншуйно! А у меня! Вот! Фломастеры! – вытащила из кармана пачку фломастеров Ксюша. – Сейчас мы твой гипс распишем. Прилично или хулигански?

– Прилично! – сказала Полина Сергеевна.

– Хулигански, – тихо попросил Эмка.

И несколько минут радостно наблюдал, как Ксюша разрисовывает его загипсованные конечности улыбающимися рожицами и пишет неприличные слова на английском. В итоге Эмка стал походить на маленького мистера Питкина в больнице, до которого дорвался бешеный татуировщик.

– Вот теперь ты наш человек, – осталась довольна своими художествами Ксюша.

– А как девки? – спросил Эмка. – Заговорили?

Дочери Ксюши к трем годам не разговаривали. Всё понимали, между собой общались с помощью придуманных жестов, которые расшифровывать могли только Ксюша и Вера Михайловна, но не говорили. Их окружала русская и английская речь – в корне отличные по словарю и принципам словообразования.

– Заговорили, чертовки, по-русски и по-английски, – похвасталась Ксюша. – Как мама Вера и обещала. Ты ведь знаешь ее, бабушку Веру, она перелопатила гору литературы. Эмка, оцени! Если ребенок с рождения слышит несколько языков, то, как правило, начинает говорить поздно, но сразу на этих самых языках! Случаев билингвы описано много, но есть и такие детки, что на четырёх языках лопочут. Эх, я не знала! Надо было девкам нанять французскую и китайскую гувернанток.

– И они бы заговорили к семи годам, – заметила Полина Сергеевна. – Эксперименты на детях до добра не доводят.

– Согласна, – вздохнула Ксюша. – С девками не очень-то поэкспериментируешь, все в меня. Английские лорды в ауте. Эмка, ты знаешь, примороженные англичане слово с несколькими согласными подряд произнести не могут. Эндрю уже пять лет тренируется говорить «взбзднул». А у девок – влёт!

– Ксюша! – строго сказала Полина Сергеевна.

– А что? Эмка, – подмигнула Ксюша мальчику, – упал, разбился, очнулся – гипс, взбзднул – и забыл!

Потом, как рассказывала Лея, которая вместе с Верой Михайловной находилась в вестибюле, Ксюша, вернувшись из палаты, долго плакала на груди у мамы Веры и ругалась неприлично по-русски и по-английски. Ревность Леи растворилась без остатка.

Организация консилиума с участием британского светила отвлекла Олега Арсеньевича, Сеньку и Лею. Они суетились и потому не терзали Полину Сергеевну немыми вопросами: «Как? Что? Есть надежда? Есть хорошие новости?» Ей самой казалось, что наблюдаются сдвиги в лучшую сторону: Эмка стал шире открывать глаза, попросил мороженое, спрашивал, можно ли ему играть в компьютерные игры. Особенно радостно было услышать от него: «Папа даст мне айпад», что демонстрировало его прежние уловки: мол, я такой больной, слабенький, самое время требовать заветное.

Полина Сергеевна не могла сказать внуку, что ему запрещены любые острые эмоции, что о компьютерных играх не может быть и речи.

Она изображала хмурое раздумье:

– Некоторые мальчики, не будем показывать пальцами на лежащих тут отроков, пытаются воспользоваться ситуацией, в которой папа и дедушка готовы не то что айпад – мумию египетскую принести. Зачем тебе мумия? Пользоваться своим болезненным состоянием – некрасиво, неблагородно, неинтеллигентно. Хотя при такой раскраске гипса говорить об интеллигентности и благородстве не приходится. Медсестры застывают, рассматривая эту живопись. Эмочка, у тебя всё будет! И даже больше, чем ты можешь представить. Потом. А сейчас ты должен настроиться на выздоровление, говорить себе: «Я выздоровею, я смогу!»

– Взбзднул и поправился?

– О-окр! – крякнула Полина Сергеевна. – Можно и так пока сформулировать. Ты устал? Закрывай глаза, я тебе почитаю прекрасную книгу, чудные стихи моего любимого поэта.

– Пушкина? – в полудрёме спросил Эмка. – Пушкин у всех главный.

– Заслуженно. Но это сонеты Шекспира.

Ухудшение наступило необъяснимо, внезапно, через десять дней после отъезда английского профессора, когда все пребывали в благостном ожидании положительной динамики.

Эмка опять начал приспускать веки, путался в словах. Полина Сергеевна призвала врачей. Сделали томографию, она не показала изменений. Но Полина Сергеевна их, изменения, видела, злилась на себя, потому что не могла описать доктору конкретные симптомы. У ребенка, который большей частью спит, при пробуждении могут быть какие угодно реакции. Полина Сергеевна хотела остаться на ночь, но испугалась того, что завтра будет варёной курицей. Уехала домой.

На следующее утро лечащий врач остановил ее около палаты, попросил не входить, сказал, что Эмку готовят к экстренной операции. Развился новый отек мозга.

– Как вы сами? – спросил доктор.

– Я в полном порядке.

– Вижу… да… Преклоняюсь. Есть женщины в русских селеньях. Часа через два-три. Он будет в реанимации…

– Благодарю, я приеду через два часа.

Полина Сергеевна вышла на улицу, за территорию больницы. Там был мир, который она давно, передвигаясь исключительно в автомобилях мужа или сына, не замечала. Дома, люди, автобусы, троллейбусы, машины, вывески магазинов, реклама на столбах, над проезжей частью – всё жило, крутилось и вертелось. А ее ненаглядного мальчика, ее сокровище, отраду и смысл жизни, сейчас везли в операционную. И оставалось только молиться… «Молиться!» – точно белая молния пронзила черно-лиловый небосвод…

Полина Сергеевна подошла к трассе и подняла руку, голосуя. Вместо приличного такси с шашечками подъехали старые раздолбанные «Жигули» с водителем, который вполне мог приходиться братом Зафару.

Полина Сергеевна открыла дверь, села рядом с водителем.

– В храм, – попросила она. – Отвезите меня в церковь.

– Адэрэс не знаэте?

– В любую церковь.

– Мечеть знаю, а храм… Новодэвычка годиться?

– Новодевичий монастырь годится.

Водитель о чем-то с ней разговаривал, что-то спрашивал, кажется… она отвечала невпопад.

В другой ситуации ей, привыкшей к комфортабельным автомобилям, показалось бы страшным передвигаться в ржавой консервной банке на колесах. Полина Сергеевна ничего не замечала.

– Приехали, – сказал молодой мусульманин и остановил машину.

– Спасибо, сколько я вам должна?

– Мать, ты мне ничего не должна. К богу ездят бэзплатно.

– Очень афористично. Возьмите. – Полина Сергеевна вытащила из кошелька деньги, не считая, не глядя сколько, положила на приборную доску: – Берегите себя! Без вас вашим родным придётся тяжело.

Она не запомнила дорогу от ограды к храму, точно пролетела ее во сне. В церкви пахло по-особому.

Старые храмы, посещаемые во время экскурсий, пахли забвением – мокрой пылью и кирпичом, многолетним холодом, выстуженностью стен, которые не отогревались за короткое русское лето. Полина Сергеевна с мужем во время отпусков бывала во многих исторических храмах. И каждый раз ей хотелось скорее уйти, не дослушав про сгинувшие фрески. Возникало ощущение, что происходит нечто кощунственное: место, где двести лет назад люди молились, просили бога о спасении, теперь мы рассматриваем лишь как архитектурный памятник, давно нуждающийся в реставрации. И главным раздражителем был именно запах, который наводил на мысль, что залезла в древнюю могилу, где уже не осталось следов погребённых.

В церкви Новодевичьего монастыря пахло иначе: теплом свечей, ладаном, старым деревом, обработанным маслом, – аромат русских намоленных церквей, плохо проветриваемых. В них будто специально задумано, чтобы человек дышал не полной грудью, а мелко-мелко, входил в особое состояние духа, в транс.

Полина Сергеевна на секунду задержалась у порога, втянула вязкий густой запах, от которого голова стала тяжёлой, улетучились все мысли, кроме страстного желания каяться и умолять. Она прошла по церкви и остановилась у одной из икон. Кто изображен на ней, Полина Сергеевна не знала. Мужчина средних лет с лицом утомлённым и стоическим. За десятки, а возможно, сотни лет он видел столько страдающих и молящихся людей, на него постоянным потоком лилось человеческое горе – выдержать подобное мог только святой.

Полине Сергеевне казалось, что она говорит вслух, но губы ее были сжаты, а руки бессильно висели вдоль тела.

– Господи, прости меня! Прости за то, что не верила в тебя и сейчас пришла, не уверовав, а оттого, что больше мне идти некуда. Господи, ты читаешь в моем сердце и видишь, что я отдала бы душу, оставшуюся мне жизнь, все богатства мира черту, дьяволу – любому, кто обещал бы мне жизнь внука. Господи, прости мне это богохульство! Прости моего деда, который громил церкви, и моих атеистов родителей, прости мне грех гордыни. Прости нас, Господи, не карай страшно и беспощадно, не отбирай жизнь у маленького, беспомощного, талантливого, невообразимо прекрасного ребенка! Я знаю, что ты посылаешь испытания по силам человека. И, наверное, силы моего внука очень велики. Но, Господи Всевышний, остановись! Не заставляй его страдать! Сохрани ему жизнь! Господи, с тобой нельзя торговаться, но ведь мне и дать, обещать нечего, а покаяние мое продиктовано бездной горя, в которую ты меня бросил. Пусть я плохая, грешная, некрещеная, самая худшая из твоих детей, но все-таки я твоя дочь. И я умоляю тебя – не убивай моего внука! Услышь меня! Услышь меня! Услышь и сохрани его! Услышь и сохрани его! – долго твердила Полина Сергеевна, пока рядом не раздался скрипучий старческий голос.

– Чего торчишь тут, как палка? Хоть бы голову покрыла, бесстыжая! В храм пришла, а не в кабак. Я за тобой давно наблюдаю, ты лба ни разу не перекрестила!

Полина Сергеевна повернулась и увидела маленькую сгорбленную старуху, с ног до головы закутанную в черное. Вдруг пришла абсурдная и страшная мысль: эта злая ведьма – ответ бога, отрицательный ответ. Полина Сергеевна застонала, закрыла лицо ладонями и глухо завыла.

– Ты чё, ты чё? – испугалась старуха. – Тише! Не положено в храм в брюках и простоволосой. Тише ты, не голоси! Свечку поставь за упокой, помин души закажи, записку…

– Он жив! – убрала руки от лица Полина Сергеевна. – Слышите вы! Жив!

– Тогда за здравие свечку.

– Конечно, спасибо! Свечку…

Полина Сергеевна задыхалась, но быстро шла к выходу. На улице она глубоко вдохнула чистый летний воздух с нотками цветущей сирени. Думала, что почувствует свежесть, облегчение, но чувство было иным, противоположным. Была заслуженная обида, как у изгнанной из рая грешницы или не принятой на борт пассажирки с фальшивым билетом.

«Боже, я схожу с ума!» – подумала Полина Сергеевна и поймала себя на том, что «Боже» было не обращением, а привычным присловьем.

– Господи! – подняла она голову и посмотрела на чистое летнее небо. – Как мы все тебе, наверное, надоели. Как ты устал от нас! Извини!

Она ехала в такси и сознавала, что хотя ее изгнали из рая, молитву отклонили и сам визит в церковь, о котором она не признается мужу и сыну, носил почти безумный характер, все-таки стало легче на душе. Ее, душу, точно промыли. Боль не ушла из нее и не стала меньше, но теперь плескалась свободнее. А раньше она вязла в заполнявшей душу пластилиновой массе.

В больнице Полине Сергеевне сказали, что операция прошла успешно, завтра Эмку переведут из реанимации в палату. Неожиданное свободное время – полдня – сначала вызвало растерянность: чем заняться, куда себя деть?

Она включила телефон и увидела пять непринятых звонков от мужа и семь от сына. Позвонила мужу, он засыпал ее тревожными вопросами.

– Всё в порядке. Уже в порядке. Эмке сделали операцию. Операция прошла нормально, он в реанимации. У тебя ведь сейчас обед? Ты не мог бы отвезти меня в парикмахерскую?

– Снова операция? – растерялся, испугался и тут же возрадовался Олег Арсеньевич. – В парикмахерскую, Поленька? Конечно, сейчас буду. В парикмахерскую, да?

Если жена, которая в последнее время превратилась в тень себя самой, намерена заняться причёской, то жизнь выправляется. Полина Сергеевна прекрасно поняла эмоции мужа. Поэтому, позвонив сыну, говорила по той же схеме: была сделана успешная операция, пока Эмка в реанимации, посещения запрещены, я еду в салон.

Хотя Полина Сергеевна никому не собиралась рассказывать о своем посещении храма, она все-таки проболталась подруге, потому что никак не могла понять и оценить этот порыв и свою попытку втиснуться в область, к которой не имела никакого отношения. С Верочкой они разговаривали по телефону часто. Вера Михайловна чутко реагировала на настроение подруги – хочет та долгого общения или же ограничиться короткой сводкой новостей. Если Поленька не была расположена к беседе, Верочка извинялась:

– Прости мою назойливость, которая есть чистой воды эгоизм. Так тяжело оставаться в неизвестности, и я тебе, замученной и усталой, досаждаю своими звонками.

– Ну что ты! Всё в порядке, звони когда хочешь.

В тот вечер Полина Сергеевна не торопилась, спросила подругу, как обстоят дела с архивом.

– Моя роль в разборе бумаг Игоря очень странная. Я перепечатываю на компьютере его записи, перевожу их на английский. В обоих процессах мне совершенно не понятна суть выполняемой работы. Я вроде механического аппарата, который разбирает в рукописи, где какая буква, а потом переводит. Получается в точности по известной шутке, когда «Ах вы, сени, мои сени…» перевели как «Вестибюль мой, вестибюль…».

– Но ведь есть компьютерные программы распознавания текста и переводчики.

– Они еще бестолковее меня.

– Как поживает Ксюша?

– В своем репертуаре. Наняла-таки девкам французскую гувернантку с кучей хвалебных рекомендаций. Что-то меня насторожило в этой женщине. В итоге выяснилось, что наша парижанка на самом деле учительница французского из Майкопа и все ее рекомендации – липа. Вот теперь не знаем, что с этой аферисткой делать, она в принципе милая женщина. В остальном все благополучно, насколько благополучно может быть у такой заполошной личности, как Ксюша.

– Верочка, я сегодня ходила в церковь, молилась…

– Да? – только и могла растерянно переспросить подруга. А потом начала медленно говорить, подбирая слова: – Я всегда завидовала верующим людям, потому что у них есть инстанция, в которую всегда можно обратиться, потому что после смерти их ждет тот свет, рай или пусть даже ад, но хоть что-то, а не полное исчезновение. Начиная с семидесятых годов в церковь уходят ученые – кандидаты, доктора наук, врачи, успешные молодые и немолодые люди. Одни – в диссидентство, другие – к Богу. Они приходят к Богу не корысти или славы ради, а проделав невероятно сложный духовный путь. Я не представляю, как генетик или физик могут поверить в высшую силу, но ведь верят. Наша церковь получила и получает оздоровительную кадровую подпитку. Ведь в православии расслоение велико: есть умнейшие философы-теологи, а есть попы и дьячки в пятом, в десятом поколении, которые служат как потомственные ефрейторы или сержанты, они давно потеряли или вовсе не имели пастырского таланта. Помнишь, что раньше говорили про КПСС, оправдывая свое вступление? Чем больше в партии будет честных коммунистов, тем здоровее станет эта движущая сила.

– Верочка, я не собираюсь в монастырь, и к Богу я, по большому счету, не пришла. Я к нему просто бросилась от отчаяния.

– Но тебе стало легче после молитвы?

– Да, легче, наверное… И странно, и неловко… Там еще одна старуха на меня напустилась за то, что я в брюках и без платочка… У меня было такое ощущение, что я без билета забралась в поезд и меня высадили. Но немного я все-таки проехала!

В тот вечер, уже лежа в кровати, выключив свет, Полина Сергеевна вдруг почувствовала удивительное прояснение сознания. Словно ее мозг был захламленным чуланом, где долго и безуспешно искали нужную вещь и наконец нашли. Мысль, пришедшая к Полине Сергеевне, была до такой степени очевидной, что облеклась в грубоватую форму – в ту, которой гасят надуманные страхи.С Эмкой всё будет хорошо, он не умрет.

– Никуда он не денется, – сказала Полина Сергеевна.

– Что? – переспросил муж.

– Ничего, спи! Эмка никуда не денется. Выздоровеет, разгильдяй.

– Ты знаешь? – с надеждой, со всхлипом непролитых слез спросил муж.

– Знаю абсолютно точно. И ты верь.

⁂

Два месяца в больнице – как маленькая жизнь. Рождение, боль (говорят, младенцам рождаться очень больно), первые движения, улыбки, слова, шаги. У Эмки зажили раны и ссадины, рассосались гематомы, срослись кости. На обритой голове появилась щетинка новых волос, и послеоперационные рубцы были почти не заметны. Всем показалось, что Эмка подрос, вытянулся.

– А чем ему еще было заниматься на больничной койке, как не прибавлять в росте, – говорила Полина Сергеевна.

Она знала точно, что вырос он ненамного – Эмке регулярно измеряли рост и длину конечностей. Просто он казался старше – измождённый, бледный, с темными кругами под глазами и с затаённым страхом-воспоминанием о боли и беспомощности.

Приехав на дачу, Полина Сергеевна была поражена, что на участке, на грядках и в теплицах царил образцовый порядок. Заслуга Леи и Ольги Владимировны, которые вместе с Зафаром старались, «чтобы было как при Полине Сергеевне». Даже лучше – признала она с благодарностью. Маленькая Поленька находилась в том трогательном возрасте, когда младенец наливается молочной пухлостью, бодро дрыгает ножками и ручками, много улыбается, гукает на разные лады. Малышей такого возраста любят снимать в рекламе детского питания. Поленька могла бы стать королевой экрана.

– А что она говорит? – спросил Эмка, увидев сестру, ползающую на коврике в тенёчке.

– Она еще только думает, – ответила Тайка, которая ревниво восприняла появление брата на даче.

Конечно, он болел и всякое такое… надо его пожалеть. Но папа, мама, бабушка Оля и дедушка все время про него говорили, гораздо больше, чем про нее. Тайка даже несколько раз притворялась больной, чтобы вокруг нее тоже хлопотали. И еще заявляла, что она несчастна, что ее не любят: Поленьке внимание, потому что маленькая, Эмке – потому что болеет, а ее когда будут уважать?

Папа и дедушка, когда услышали про отсутствие уважения, сразу занервничали и принялись спрашивать, чего она хочет, что ей подарить. А мама и бабушка нисколько не взволновались, велели перестать капризничать. Тайка подслушала потом, как бабушка Оля просвещала дедушку Олега:

– Если ребенок говорит, что он несчастлив, что его не любят, да еще и не уважают, – то это, скорее всего, поза, напрашивание на поблажки, на чрезмерное внимание. В случае с Тайкой – совершенно точно игра на публику. Несчастный ребенок молчалив, подавлен или, напротив, буен и истеричен. Он не способен сформулировать причины своего горя. Ребенок мыслит конкретно: не дали конфетку, не разрешили смотреть мультики, наказали, поставили в угол. Я позволю себе сказать, что вы не очень хорошо представляете себе обстановку в многодетной семье. Вы и Полина Сергеевна – единственные дети, Сеня и Лея – тоже. А у меня были две сестры и брат. Мы ссорились, даже дрались, ревновали родителей. Но выросли очень близкими людьми и относимся друг к другу с большой теплотой. У Сени и Леи в семье будет не так, как было в их детстве, но я уверена, что они справятся.

– С нашей помощью, – добавил дедушка Олег.

– Все, что смогу.

Из подслушанного разговора Тайка сделала два вывода. Во-первых, можно драться. Если даже бабушка Оля дралась со своими сестрами и братом! Во-вторых, чтобы выглядеть несчастной, надо быть молчаливой и грустной. Но на ее молчаливость и грусть-тоску, которых хватило почти на час, никто не обратил внимания, да и скучно было ходить по участку печальной и безучастной. Драться можно только с Эмкой. Но он старше, сильней, хотя и после больницы. Тогда покусать его!

Тайка не просто ревновала брата к младшей сестре, а постоянно подчёркивала, что Поленька ее, Тайку, больше любит, узнаёт, тянет ручки, смеется. Эмку это превосходство оставляло равнодушным, он вообще не находил ничего занимательного в играх с младшей сестрёнкой. А Тайка постоянно тянула его к Поленьке: дай ей погремушку, видишь – у тебя не берет, а у меня берет.

И однажды с улицы послышался дикий дружный детский плач. Взрослые выскочили во двор.

По траве каталась Тайка и вопила:

– Он меня ударил, он меня толкнул!

– Эмка! – воскликнула Полина Сергеевна.

– Ты что творишь? – гаркнул дедушка.

– Она первая! – крикнул Эмка. – Она меня покусала! Вот, смотрите, – показал он руку. – И еще в шею!

На его шее действительно были отчетливо заметны полукружия, оставленные маленькими зубами.

Плакала испуганная Поленька, слезы градом катились по ее щечкам, тянула ручки к маме. Лея подхватила малышку:

– Тайка, ты зачем покусала Эмку?

– Он хотел сделать больно Поленьке…

– Я-а-а? – возмутился Эмка. – Она врет! Она какая-то ненормальная! Чокнулась, с ума сошла. У нее бешенство, наверное.

На Тайку все уставились с немым недоумением, и ей стало стыдно, теперь она расплакалась по-настоящему и убежала в сад.

– Сейчас разберёмся, – спокойно сказала Ольга Владимировна и отправилась вслед за внучкой.

– Эмка, – начала обескураженная Полина Сергеевна и не знала, как продолжить. – Ты… должен…

– Бабушка! Я ее не трогал! То есть не трогал, пока она не стала кусаться, а потом просто оттолкнул. Я не виноват, что она сошла с ума.

– Не спеши с выводами, – сказал дедушка, обнял за плечи растерянную бабушку и повел в дом.

– Ничего не понимаю, – призналась Полина Сергеевна.

– Меня Ольга Владимировна предупредила.

– О чем?

– Что они будут драться, кусаться и отвоёвывать место под солнцем. Эх, повезло Сеньке!

– Олег, я ничего не понимаю!

– Мой генерал, вы не в тех войсках служили.

На улице Лея, успокоив младшую дочку и посадив ее снова в манеж, обратилась к Эмке:

– Не обижайся на Тайку. Знаешь, девочки иногда кусаются, они ведь слабее мальчиков, вот и пускают в ход запрещённое оружие.

– Но я ей ничего не делал!

– Она, наверное, просто хотела, чтобы ты обратил на нее внимание или элементарно ревновала.

– Ты тоже кусалась?

– Кусалась. Пока… Между нами, ладно? Пока один мальчик не расхохотался мне в лицо: «Давай, кусай мне руки, я только что в туалет сходил и не помыл их!» Представляешь? Я чуть не умерла от стыда и отвращения, и навсегда как ножом отрезало желание в кого-то зубами вцепляться.

– О, у меня возникла идея! – воодушевился Эмка.

– Идея не мыть руки после туалета не кажется мне блестящей.

– Это другая идея.

Эмка натер руки до локтей перцем и ходил за Тайкой, всячески провоцируя ее на ссору. Но Тайка после задушевной беседы с бабушкой, которой во всем призналась, была настроена на покаянный лирический лад и на провокации не поддавалась. Эмка неосторожно потер глаза и через минуту влетел в дом плачущий, орущий: «Я слепну!»

Потом, когда все разрешилось, когда ему промыли глаза и отдраили руки, когда дедушка оттаскал его за ухо со словами: «Ты чуть бабушку и нас всех в могилу не свел!» – Эмка оказался, к удовольствию Тайки, таким же проштрафившимся, как и она.

Приехал Сеня и спросил:

– Как у вас тут дела?

– Все хорошо, – первой ответила Ольга Владимировна, хотя обычно она не торопилась говорить раньше других.

– Эмка? – Сеня почувствовал, увидел по лицам, что в его отсутствие что-то произошло. – Эмка, колись!

– Да все уже нормально, пап. Просто сначала меня Тайка покусала, а потом я натерся перцем, а она не кусалась, и перец попал мне в глаза.

– Я ничего не понял!

– Вот я смотрю на Поленьку Маленькую… – вступил в разговор Олег Арсеньевич.

Все подумали, что сейчас он заговорит о том, что подрастёт Поленька и в сумасшедшем доме станет еще веселей. Но он сказал другое:

– Сидит Поленька в манежике, и деться ей некуда. Не построить ли нам, друзья, большой-большой манеж, вроде вольера для крупных собак? Будем запускать в него детей и сторожить по очереди.

– С брандспойтом и с розгами? – спросила Полина Сергеевна.

– Я так понимаю, – усмехнулся Сеня, – что денёк у вас выдался интересный.

⁂

После травмы Эмке были противопоказаны любые перенапряжения: физические, психические, интеллектуальные, эмоциональные. Иными словами, ему нельзя было много читать, играть в компьютерные игры, смотреть телевизор, бегать, прыгать, кататься на велосипеде. Активного мальчика удержать в рамках подобного режима было немыслимо. Разве что, действительно, построить для него вольер. И хотя взрослые договорились не сдувать с него пылинки, обращаться как со здоровым ребенком, на практике получались бесконечные окрики: «Эмка, выключи телевизор! Эмка, хватит бегать! Эмка, слезь с велосипеда! Эмка, оставь в покое тяжелую тачку!..» Выручала речка. В трехстах метрах от дома она делала поворот, в излучине имелся маленький песчаный пляж. Врачи не сообразили наложить ограничения на купание, и Эмка плавал, нырял, прыгал в воду до посинения. Он загорел, окреп, и, если бы не ёжик отрастающих волос на голове, никто не вспоминал бы о тяжёлой болезни. В будни с детьми ходила на реку Лея или одна из бабушек. Эмка и Тайка предпочитали Лею, хотя она всегда брала с собой Маленькую Поленьку. Лея организовывала им то пикник на обочине, то соревнования по скоростному закапыванию в песок. Да и играть с ней в карточную «Монополию» было интереснее – Лее по-прежнему не везло в карты. Бабушка Поля с первого же прихода на речку принялась наводить на пляже чистоту. Велела Зафару принести бочку, куда поместили большой пластиковый стодвадцатилитровый мешок – для мусора, который Эмка и Тайка должны были собирать, еще и граблями прочёсывать песок, выгребая окурки. С детской точки зрения, это была жуткая несправедливость: все мусорят, а они убирают! Но бабушка Поля проявила непреклонность:

– На эту помойку вы ходить не будете, или она перестанет быть помойкой.

Полина Сергеевна в очередной раз поразилась умению внука обратить неприятную работу в развлечение. Ему достался какой-то редкий, уникальный дар, прежде ею ни у кого не встречавшийся.

– Извините, пожалуйста, – подходил Эмка к компании. – Простите за беспокойство. Я уберу ваш мусор? Мне не трудно. – Он наклонялся и руками в резиновых перчатках собирал бумажки, пластиковые бутылки, огрызки фруктов в мешочек. – Всего десять метров до бака с мусором дойти. Мне не тяжело, – повторял он, – хотя детский труд у нас в стране запрещён. Приятного отдыха!

Меньше чем за неделю постоянные посетители пляжа приучились выбрасывать мусор в бак, который потом опорожнял Зафар. Когда появлялись новые малокультурные лица, Эмка или Тайка – пляжные санитары, как их называл Сенька, – учили нерях чистоплотности.

Натягивали перчатки и, держа руки, как хирурги перед операцией, подходили к выпивающей группе людей:

– Прошу прощения, вы сейчас окурок в песок затолкали, – тоненько пищала Тайка.

– Чего тебе, девочка?

Остальной народ привставал со своих ковриков и поворачивал головы, чтобы понаблюдать за представлением, которое не наскучивало.

– Мы только хотели убрать за вами ядовитые отходы, – вступал Эмка.

– Какие ядовитые? Пацан, какого лешего?

– На сигаретах написано «Курение убивает», – тоном вредной учительницы говорила Тайка.

– Ножку поднимите, – просил Эмка, – я окурок достану. А бутылку сами донесёте до бака? Или детям трудиться?

Сеня, впервые увидев такую сценку, напрягся – неизвестно чего ожидать от подвыпивших мужиков, над которыми издеваются две малявки в резиновых перчатках. Но спектакль закончился благополучно, некоторые из зрителей даже похлопали.

Дети любили, когда по выходным с ними на речку отправлялся папа. Водные игры становились азартнее, веселее и динамичнее, хотя папа отказывался играть, как в прошлом году, в «Полет лягушки»: с силой выталкивать Эмку из воды, чтобы тот, взлетев, совершал в воздухе кульбиты, напоминая в этот момент испуганную лягушку, которую неведомая сила подбросила вверх. Зато оставалась очень шумная игра с гуманистическим названием «Утопи папу»: дети мельтешили вокруг Сени, пытались затолкнуть его в воду с головой и, когда это удавалось, драпали-плыли наутёк, но холодная рука «утопленника» их настигала и тащила к себе на глубину.

Они отдыхали после купания. Сеня лежал на животе, раскинув руки и повернув голову набок. Его тело было отдано на творческое растерзание художникам Эмке и Тайке, которые последние дни увлекались бодиартом. Они провели границу вдоль позвоночника отца, договорились честно не залезать на чужую территорию и разрисовывали специальными фломастерами папины спину и руки. Маленькая Поленька, наблюдая за их художествами, махала ручками и гукала – то ли хотела тоже рисовать на папе, то ли рвалась в модели. Тайкина половина была украшена цветочками и принцессами с коронами, у Эмки преобладала милитаристская и автомобильная тематика.

– Папа, – спросил он, – ты мне купишь новый квадрик?

«Нет! – хотелось отрезать Сене. – Ни за что и никогда!» Он возненавидел квадроцикл, после аварии к нему не подходил, подумывал о том, куда сплавить это напоминание о страшных минутах.

– Конечно, – ответил отец. – Только не в этом году, ладно? Эмка, что у меня под лопаткой?

– Танк тэ тридцать четыре.

– Броню почисть, у меня там зудит.

Под приятный легкий массаж Сеня задремал. Лея, отвернувшись и укрывшись одеяльцем, кормила грудью Поленьку. Эмка и Тайка добрались до отцовских ног, очень волосатых. Не беда, заранее подготовились. Тайка утащила из маминого столика специальные полоски, вроде пластыря. Их приклеивают на ноги, потом резко дергают, и все волоски остаются на пластыре. Эмка предположил, что это, наверное, здорово больно. Тайка заверила, что не очень, мама только тихо ойкает, главное – драть резко.

– На счет три, – сказал Эмка Тайке, когда полоски были плотно прилеплены к икрам отца. – Раз, два… три!

Сеня взревел так, что Лея едва не выронила ребенка. Сене показалось, что его полоснули бритвами или же припечатали к ногам раскалённые утюги. Он вскочил, дико озираясь. Кое-кто на пляже тоже вскочил, потому что не часто услышишь громкий мужской рев, и если он раздаётся, значит, случилось нечто из ряда вон.

– Нам дорисовать хотелось… – пролепетала Тайка.

– Папа, разве больно, а Лея только ойкает, – пробормотал Эмка.

У обоих в руках были полоски с несимпатичными клочьями волос.

Отец набрал в лёгкие воздуха и заорал:

– Я вас сейчас…

Окончания фразы дети не услышали, потому что бросились к воде. Потревоженный пляж наблюдал, как мчатся к речке девочка и мальчик, те самые, что окурки подбирают, а за ними следом разъярённый мужчина, странно раскрашенный – наполовину розово-голубыми принцессами и цветами, наполовину зелено-черными танками и самолётами.

⁂

Когда Эмка намазался перцем, тот попал ему в глаза и Эмка влетел в дом со словами «Я слепну!» – Полина Сергеевна едва не свалилась с инфарктом. Когда у Эмки случился настоящий припадок, она не успела испугаться.

В тот день у Эмки не было особых нагрузок, ни физических, ни эмоциональных. Он, как водится, поныл, выпрашивая дополнительные «маленькие десять минуточек!» для игры за компьютером, но не очень расстроился, получив ожидаемый отказ. Зато выторговал вечером смотреть мультик до конца – он, Эмка, не виноват, что интересные мультфильмы длинные, идут час с лишним, а не полчаса, которые ему разрешают смотреть телевизор, еще и изобразил из себя любящего брата – мол, Тайка не должна из-за него страдать. Моросил дождь, и на речку не ходили, поэтому Эмка не перебесился в воде. Большую часть времени он собирал из деревянного конструктора джонку. Конструкторы всех видов ему теперь покупали постоянно. К счастью, Эмка их любил, и это было занятие, весьма подходящее вынужденному режиму.

Полина Сергеевна точно запомнила, во сколько случился приступ – в семь сорок пять вечера. После ужина они сидели на веранде, было тихо и уютно. Ольга Владимировна учила Тайку плести косички на «голове внучки профессора Доуэля» – так прозвали девчачью игрушку – манекен женской головы с длинными золотистыми волосами, к которому прилагались резиночки-заколочки, расчёски-щёточки. Полина Сергеевна читала, укрывшись пледом, в своем любимом кресле-качалке. Маленькая Поленька спала в «дедушкиной причуде» – великолепной и страшно дорогой ажурной люлечке из белой лозы, которую Олег Арсеньевич, прежде не склонный к сентиментальным покупкам, привез из-за границы. Он был в командировке, когда родилась Поленька Маленькая, купил это чудо и таранил на себе, в багаж не решился отдать. Поленьке люлечка была уже тесновата, но ради дедушки малышку туда укладывали. До обещанного мультика оставалось пятнадцать минут, дети усядутся у одного телевизора, а взрослые в соседней комнате по другому телевизору будут смотреть новости. Пока же дедушка помогал внуку доделывать джонку. И самодовольно косился на Поленьку.

Дед и внук тихо переговаривались.

– Сюда что? – спрашивал Олег Арсеньевич.

– Деталь «А-пять».

– Подай мне.

– Держи.

Неожиданно Эмка замер, встал со стула, повернулся к Полине Сергеевне:

– Ба…

И упал, забился в конвульсиях.

Припадок длился пять минут, новости не успели начаться. Очнувшись, Эмка был слаб, ничего не помнил, с вялым удивлением смотрел на встревоженных родных. Утром они поехали к врачу.

Эпилепсия как последствие травмы весьма вероятна, сказал доктор, но не стопроцентна. Энцефалограмма специфической активности мозга не показала, однако очаговая электрическая активность поражённых участков могла возникать внезапно. Больше всего пугало, что ребенок не чувствует приближения припадка и падает лицом на пол, на асфальт, снова травмируя голову. Полина Сергеевна прочитала о детской травматической эпилепсии массу литературы. Узнала, что у детей-эпилептиков часто наблюдаются аккуратность, доходящая до педантизма, скупость, злопамятность. Это все не про Эмку. Педантичная аккуратность? Он неряха, каких поискать. Или пока болезнь не развилась? Но ведь велика вероятность, что и не разовьётся вовсе!

Пока же его нельзя отдавать в новую школу. Старая – под боком, там все Эмку и бабушку знают, там можно объяснить, как действовать в случае приступа. А в новой школе сразу все новое: одноклассники, учителя – поди обрадуй их, что привели мальчика с угрозой эпилептических припадков, будьте готовы, пожалуйста.

– Может, пусть вообще в школу не ходит? – предложил Сеня. – На черта она сдалась? Пригласим учителей, пусть дома ему преподают.

– Такая социально активная личность, как Эмка, – не согласилась Полина Сергеевна, – без коллектива затоскует.

– Я буду возить его в бассейн, – поддержала мужа Лея, – в какие-нибудь кружки.

– А я посижу с маленькой Поленькой, – вызвалась Ольга Владимировна. – Хотя, конечно, я разделяю тревогу Полины Сергеевны.

– Под колпак мальчишку? – задумчиво произнес Олег Арсеньевич. – Нам так проще, а ему каково?

– Давайте исходить из того, что говорят врачи, – сказала Полина Сергеевна.

– Они ничего толком не говорят! – зло бросил Сеня.

– Они не предлагают перевести Эмку на домашнее обучение. Что это там за возня? – повернула голову к двери Полина Сергеевна.

– Опять подслушивает! – вскочила Лея. – Это не девочка, а прирождённая шпионка! Мата Хари сопливая!

Тайка действительно подслушивала, сначала одна, потом вместе с Эмкой, которого тихо привела, – про тебя говорят.

Эмка проявлял странное задумчивое равнодушие, когда распекали Тайку. Обычно он или соболезновал, или злорадствовал – все шумно и активно, но никогда не безмолвствовал безучастно.

– Я сильно навсегда больной? – спросил Эмка с дрожью в голосе. – Что, мне даже в школу нельзя? – Разревелся и убежал.

– Если ты! Еще раз! – Красная и злая, Лея с кулаками пошла на дочь. – Нет, именно в этот раз! Ты сейчас получишь!

Сеня перехватил жену, обнял:

– Тихо! Успокойся! Тайка, брысь отсюда!

– Поговорили называется, – буркнул Олег Арсеньевич. – Сейчас Поленьку Маленькую разбудят, – кивнул он в сторону комнаты, где рыдали дети.

– Я предлагаю до Нового года, две четверти, – поднялась Полина Сергеевна, – ничего не менять. Эмка не переезжает и ходит в старую школу. А там посмотрим. – Хотела идти успокаивать внука, и все именно этого ждали от нее. Но вдруг остановилась: – Сенька, Лея, поговорите с ним.

«До Нового года ты дотянешь, – сказала она себе мысленно. – И пора уступать место родителям».

⁂

На августовскую встречу Полина Сергеевна предложила домочадцам остаться, не уезжать в Москву. Полина Сергеевна гнала от себя мысль, что этот праздник будет для нее последним, но вместе с тем сознавала, что скорее всего так и случится. Друзья в один голос говорили о том, что она постройнела, похорошела и выглядит как молоденькая девочка.

– Со спины и при слабом освещении, – отшучивалась Полина Сергеевна.

Среди их приятелей не было врачей-онкологов, которые увидели бы грозный симптом в потере веса, и похудение приписывалось переживаниям, связанным с травмой и болезнью внука.

В этом году участок был украшен особенно красиво – Лея с детьми сделали гирлянды из бумаги и цветов, Сеня по периметру беседки развесил маленькие лампочки.

Когда гости расселись за длинным столом, Олег Арсеньевич традиционно начал:

– Всё свое…

Ожидали, что он заведет речь об овощах и консервах, но Олег Арсеньевич указал на родных:

– Свои дети, свои внуки, своя тёща, – он кивнул в сторону Ольги Владимировны. – И своя жена!

– Чехов в «Вишневом саде», – первой отреагировала Леночка, – говорил, что дачники размножаются до необычайности.

– Выращивание жены ему удалось особо, – подхватил Леночкин муж.

– Точно! – согласился Олег Арсеньевич. – Братцы, какая у меня жена! Я иногда думаю, даже когда трезвый, а сейчас я пока трезвый, поэтому у меня что на уме, то и… – запнулся он. – Словом, как на духу! Я, вы знаете, государственник, служу отечеству не за страх, а за совесть, но иногда мне кажется, что я родился для того, чтобы встретить Поленьку и любить ее. В этом смысл моего появления на свет, и радость, и счастье, и наслаждение, и бессмертие в лице внуков.

Олег Арсеньевич задал тон, и все с готовностью подхватили, словно давно искали возможность выразить Полине Сергеевне свое восхищение. Она понимала, что нужно остановить восхваления, оборвать шуткой. Но ничего кроме: «Спасибо, друзья! Вы устроили репетицию моих поминок!» – не приходило в голову. Говорить о поминках не хотелось. И она слушала с улыбкой, впитывала каждое слово. Делала скидку на то, что преувеличивают, гиперболизируют, напускают пафоса, – и наслаждалась этим неожиданным подведением нравственных итогов своей жизни.

Говорили о мудрости Поленьки, ее деликатности, умении отделить важное от второстепенного и сосредоточиться на главном, о ее конструктивной доброте и потрясающем чувстве юмора. Друзья не просто перечисляли благородные качества Поленьки, а приводили примеры, вспоминали случаи, истории, ее фразы, характеристики, заключения. Полина Сергеевна поразилась, сколько они помнят того, что она давно позабыла.

Она слушала несколько отстранённо – словно разговор шел не о ней самой, а о другой женщине, за которую Полина Сергеевна ответственна, воспитанию, наблюдению за которой посвятила жизнь, словно достоинства этой женщины ей можно записать на свой счет. Казалось, друзья никогда не выдохнутся, они сошлись в общем порыве – высказать то, что давно накопилось в душе.

Эмка, которого строго предупредили – «не встревать в разговоры взрослых!», ерзал на стуле, вертел головой и кусал губы – ему тоже хотелось сказать.

– Говори уж, – позволил дедушка.

– Моя бабушка, – Эмка вскочил и взволнованно (все заготовленные слова вылетели у него из головы) выпалил: – лучше всех народов!

– За это и выпьем! – поднял бокал Олег Арсеньевич.

После обеда азартно и с бурными спорами по поводу счета играли в городки и крикет. Хотя раздавались голоса, что Пановы приобрели эти игры специально для страдающих одышкой пенсионеров, для которых бег с барьерами остался в прошлом. На самом деле городки и крикет покупались для Эмки, чтобы не носился как угорелый, а бросал палочки по домикам и бил деревянными битами по шарикам.

Ужин плавно перетёк в «культурное развлечение» – проверку того, насколько хорошо Полина Сергеевна и Олег Арсеньевич знают друг друга. Им заранее велели заполнить опросник, чтобы не играли в поддавки. Потом каждому задавали вопрос и зачитывали, как на него ответил супруг или супруга. Если ответы совпадали, это говорило о крепости их союза, если разнились – свидетельствовало о больших перспективах пары Пановых: им еще оставалось над чем работать. Выяснилось, что Олег Арсеньевич считает, будто он похож на горного оленя, а Полина Сергеевна ассоциирует его с медведем.

Она удивлённо рассмеялась:

– Какой олень, Олежка? Он же рогатый!

– Значит, по-твоему, я на полгода в спячку впадаю?

– Если ты случайно ударишь молотком по пальцу, – спросили Олега Арсеньевича, – что вскрикнешь?

– Тут же дети! – напомнил он. – Отказываюсь отвечать.

А у Полины Сергеевны в ответах было написано, что он воскликнет: «Какой досадный промах!» Ей никто не поверил.

Некоторые вопросы были хулиганскими и не предназначались для детских ушей. На вопрос: «У Поленьки родинка на левой или на правой ягодице?» – Олег Арсеньевич ответил письменно: «На левой». А Полина Сергеевна заявила, что никаких родинок в этих местах у нее нет. Эмка и Тайка тут же стали тихо терзать родителей: откуда дедушка может знать, какие у бабушки родинки на попе, он что, за ней в ванной подсматривал?

Дети ведь не шутят, они просто иногда говорят смешное для слуха взрослых. А юмор абстрактный до определённого возраста человеку недоступен. Поэтому Тайка и Эмка не поняли, отчего бабушка на вопрос: «С какой ноги Олег надевает носки?» – ответила, что сначала он надевает синий, а потом красный. Ведь дедушка никогда не ходил в разных носках!

Эмку и Тайку особенно восхищало, что они вместе с папой будут ночевать в палатке – «как настоящие индейцы или другие исследователи». В доме было три комнаты на втором этаже, кухня и еще одна комната на первом, веранда служила столовой-гостиной. Ночью дом превращался в нечто вроде пионерлагеря для взрослых, все помещения становились спальнями, где размещались по половому признаку. Второй этаж отдавался мужчинам, на первом ночевали женщины. В этом году Лея, Поленька Маленькая и Ольга Владимировна остались в своей комнате на втором этаже, а по обе стороны, через стенки, были мужские опочивальни. Одна – для не храпящих мужчин, другая – для храпунов. Каждый год мужчины устраивали шутливые споры, кому в какой спальне ночевать, то есть кто храпит, а кто спит тихо. Глубокой ночью Лея с ребенком вышла на улицу и отправилась в палатку к мужу.

– Возьми Поленьку, подвинься, – растолкала она Сеньку.

На его встревоженные вопросы ответила:

– Как они храпят! Чокнуться можно. Это надо записать и продавать диски с храпом десяти мужчин в качестве средства для изощренной пытки. Любые секреты выдашь.

– А как же Ольга Владимировна?

– Я ей дала наушники, слушает радио по телефону.

Ольга Владимировна спустилась утром с квадратными глазами. Она провела самую тяжелую ночь в своей жизни. Радио не помогло, потому что переключать его на другие станции Ольга Владимировна не умела, а та станция, на которую настроила дочь, закончила концерт популярной классической музыки и начала трансляцию тяжелого рока: диктор радостно объявил любителям этого музыкального стиля, что до утра в эфире будут играть их культовые группы. Мужской хор за стенкой, издававший какие-то немыслимые для человеческого голосового аппарата звуки, был нисколько не лучше тяжелого рока.

– Мой муж похрапывал, – говорила Ольга Владимировна, и чашка с чаем дрожала в ее руках, – но его трели не идут ни в какое сравнением с этим… с этим…

– Ужасом, – договорила Полина Сергеевна. – Это моя вина, совсем позабыла про их ночной оркестр. Мы с подругами много лет назад отселили их на второй этаж, потому что когда хорошенечко выпьют, храпят все мужчины, включая тех, что трезвые спят беззвучно. Представьте, как я была поражена сегодня утром! Выхожу на крыльцо и вижу, как из палатки выползает Поленька! Одна! В легкой пижамке! По мокрой траве! Мужской храп надо приравнять к психическому оружию.

Когда гости разъехались, Эмка и Тайка потребовали, чтобы их дни рождения теперь тоже отмечались на широкую ногу – много-много друзей и веселья. Родители им обещали, даже с салютом. Если будут себя хорошо вести, конечно.