Полина Сергеевна смотрела на свои дрожащие пальцы, на смазанный лак на ногтях и ждала, когда утихнет тремор. Но успокоить клокочущий испуг не удавалось. В последние месяцы она пережила много страхов, но то были страхи перед глазами – покалеченный Эмка, его операции, неизвестность. Эмку можно было трогать руками, гладить, можно было с ним говорить, внушать ему оптимизм. А страх, который вызывал Юсин визит, походил на невидимое радиоактивное облако, накрывающее ужасом.

На недавнем дне рождения Олега Арсеньевича говорили про выдержанность Полины Сергеевны, спокойное достоинство, с которым она встречает удары судьбы. Это было правдой. Но она всегда была женщиной – сначала женщиной, а потом женой, матерью, бабушкой. А настоящая женщина жертвует собой, когда того требуют конкретные зримые обстоятельства, когда условия складываются так, что именно она, а не кто-то другой должен принимать решение и действовать. Во всех остальных случаях есть люди, которым предписано судьбой терпеть и выполнять ее капризы, приглушать ее страхи, неважно, реальные они или надуманные.

Полина Сергеевна позвонила мужу и выпалила в первой же фразе:

– Олег! Приезжает Юся!

– Кто-кто?

– Юся, мать Эмки.

– Зачем?

– Я не знаю.

– Когда?

– Я не знаю.

– Что ей нужно?

– Я не знаю! Олег, я ничего не знаю! Она позвонила, уточнила, по старому ли адресу мы живем, сказала, что приезжает.

– Так! Что мне нужно сделать?

По голосу мужа чувствовалось, что он занервничал. По большому счету, Полина Сергеевна, наверное, этого и добивалась – чтобы муж испытывал то же, что и она.

– Тебе нужно меня успокоить, потому что я измазала лаком для ногтей всё вокруг себя, включая телефонный аппарат.

– Каким лаком? При чем тут… Товарищи, извините! – сказал он в сторону, вероятно, в его кабинете проходило совещание. – Поленька! Не волнуйся! Мы ее в бараний рог! Мы ей кузькину мать! Она не мать! В суд! Точно! Подадим в суд, и он будет на нашей стороне. Ты мне веришь?

– Да, верю!

– Умница! Не тревожься, хорошо? Нас ведь много, а она одна и гадина.

– Олег, извини, что я тебя побеспокоила. Но если бы не поговорила с тобой, то от испуга накрасила бы лаком для ногтей губы.

Муж не без самодовольства хохотнул:

– На то и существуем. Ты за мной как за каменной стеной.

Полина Сергеевна положила трубку, посмотрела на руки – они уже дрожали меньше – и сказала вслух:

– Не только ты, милый. У меня еще есть сын.

Она позвонила Сеньке, и начало разговора повторилось: сын напрочь забыл, кто такая Юся. Пришлось напомнить, что это его первая жена и мать Эмки.

– Я перезвоню, – резко оборвал разговор Арсений.

Очевидно, он вышел туда, где его никто не мог слышать, и уж тогда засыпал маму вопросами: «Когда приезжает? Зачем? Остановится у нас? Рейс прямой или с пересадками?..»

На большинство вопросов Полина Сергеевна могла ответить только: «Не знаю!»

– Сыночек! Я страшно растерялась, даже наврала, что ты в командировке, потому что Юся хотела, чтобы ты ее встретил в аэропорту. Я ничего не знаю! Я не сообразила ни о чем спросить! Я в полной панике!

– Мама, не волнуйся! Я разрулю эту ситуацию, Эмку она не получит. Только ты не нервничай, ладно?

– Ладно. Сенька, может, лучше Эмку сейчас… пока к вам?

– Ясен пень. Лея сегодня заберет его после школы.

– Не обязательно сегодня. Юся говорила со мной полчаса назад и вечером никак не может появиться здесь.

– Нет, Эмка будет у нас.

– Сыночек, вы должны с ним поговорить, предупредить, настроить.

– Понимаю.

– Пожалуйста! Без резких слов, без хлёстких характеристик, не надо безапелляционных заключений! Смотри за его реакцией. Вы с папой совершенно не умеете реагировать на собеседника! Вы не видите его реакции. Вам нужно озвучить собственную мысль, как кол вбить. Вы машете топором там, где надо действовать осторожно…

– Мама, ты плачешь?

– Нет, – вытерла щеки свободной рукой Полина Сергеевна, – для слез еще нет повода.

– И не появится! – заверил Сеня.

Олег Арсеньевич, придя вечером домой, озирался так, словно из какого-нибудь угла могла выползти Юся.

– Расслабься, у нас никто не прячется, – улыбнулась Полина Сергеевна.

– Сколопендра еще не заявилась?

Много лет назад, когда Эмку-младенца лечили от золотухи, а его мамочка шлялась неизвестно где, Олег Арсеньевич, возвратившись с работы, спросил:

– А эта? Дома сколопендра?

Полина Сергеевна, уставшая за день до невозможности и приказывающая себе не подавать виду, что валится с ног, бодро закончить обязательные труды – накормить мужа, сына и внука, приготовить ванну с отварами для Эмки, потом смазать его кремами и опылить присыпками, постирать белье (а в чистом и сухом белье пусть сами выберут себе то, что наденут завтра, при необходимости – отутюжат) и еще обязательно позвонить подруге Свете, у которой тяжело заболела мама, услышав про «сколопендру», механически, точно на экзамене, проговорила:

– Сколопендра гигантская. Отряд губоногих многоножек. Тело состоит из двадцати с лишним сегментов, каждый с парой ножек. Одна пара ног превратилась в ногочелюсти с коготками, соединёнными с ядовитыми челюстями.

– А я что говорил? – хмыкнул Олег Арсеньевич.

Юся совершенно не походила на сколопендру. Но название многоножки звучало ругательски, и само животное было отвратительно для человеческого глаза.

За ужином и весь вечер до сна Полина Сергеевна и Олег Арсеньевич обсуждали ситуацию. С одной стороны, весьма вероятно, что Юсю можно по суду лишить родительских прав, поскольку она десять лет не проявляла никакого интереса к ребенку. С другой стороны, она обладала высшим правом – правом матери. Существует закон о неприкосновенности личной собственности, а ребенок выше собственности – он кровь матери, которая его выносила. Но нельзя же отбросить в сторону отца, который участвовал в зачатии и много лет воспитывал ребенка!

– Олег, мы с тобой сосредоточились на юридических аспектах и совсем не подумали об Эмке. Ему предстоит испытание… С его симптоматикой эпилепсии… Такая нагрузка на психику…

– Спокойно, мой генерал, то есть адмирал! Отсеки задраены, команда на местах, подлодка в полной боевой готовности. Поленька! Вспомни, как он пошел в школу в этом году. Тоже испытание не для слабонервных.

Полина Сергеевна, Олег Арсеньевич и Сенька отлично представляли себе, что такое детский коллектив, особенно мальчишечий. Стая волчат, которые с удовольствием и азартной радостью впиваются зудящими острыми зубками в самого слабого, глупого, смешного в стае. Лея и Ольга Владимировна широко распахивали глаза, когда Полина Сергеевна объясняла: стоит Эмке прослыть припадочным, и участь его решена – заклюют, затюкают, изведут насмешками. Не потому что мальчишки плохие, злые, бессердечные. Они просто еще маленькие, и у них не сформировались и сформируются только лет через восемь-десять человеколюбие, гуманность, сострадание. Дети не сострадают, они эгоцентрики в силу своего возраста. «Вы даже не подозреваете, сколько великих писателей и гуманистов мучили в детстве животных», – говорила Полина Сергеевна. Про девочек она не могла ничего сказать и допускала, что у них по-другому, но в мальчишечьих утехах считала себя докой – знаем, плавали.

В преддверии первого сентября с Эмкой провели беседы. Так получилось, что отдельно – бабушка, дедушка, папа, Лея и бабушка Оля. На разные лады – тебя будут третировать, а ты не тушуйся. Эмка сделал свои выводы, он третироваться не желал. Попросил бабушку, чтобы его обрили наголо. Бабушка сказала: «Не говори глупостей!» Тогда он сам, то есть вместе с Тайкой, принялся за бритье. Тайка обожала рыться во всех ящичках, шкатулочках, она лучше Полины Сергеевны знала, где что лежит. И знала, что в кладовке хранится нераспакованный подарок Олегу Арсеньевичу – электрическая машинка для стрижки. Тайка была парикмахером неопытным, поэтому несколько раз заехала Эмке на брови и на уши, поранила его до крови. Он вопил, они дрались-ругались, мирились и продолжали начатое. Дело происходило на даче, в бане, и первой их увидела Лея: она заподозрила неладное – уже два часа детей слыхом не слышно! – и пошла их искать. Эмка выглядел… (не для слабонервных!) как тифозный больной, над которым надругался пьяный санитар. Лее пришлось обработать Эмкины раны и аккуратно добрить его череп.

– С бабушками будете объясняться сами! – пресекла Лея попытки спрятаться за ее спиной. И все-таки предупредила маму и Полину Сергеевну: – Сейчас вы увидите нечто… шаловливое… и уже неисправимое.

Полина Сергеевна накануне учебного года поговорила с директором, завучем, классной руководительницей, школьной медсестрой – все они были предупреждены и знали, что делать, если с Эмкой случится припадок. Полина Сергеевна прекрасно понимала, что школьный персонал не очень-то хорошо относится к шебутному Эмке, но с большим пиететом взирает на его бабушку. Полине Сергеевне никогда не составляло труда, каких-либо специальных усилий завоевать уважение коллектива – будь то студенческая группа, отдел референтуры, соседи по дому или по даче. Она оставалась сама собой, и этого было достаточно.

Бабушка действовала по верхам, внук – по низам. Эмка пришел в школу настолько уродливый, что люди вздрагивали при взгляде на него. Он расписал одноклассникам в красках свой суперский квадрик, аварию, то, как он летел с тысячеметровой высоты, как у него поломались все кости, и долбануло голову, и череп потом два раза распиливали в больнице, и как после этого у него начались припадки. «Друзья, – предостерегал он, – не обижайтесь, если во время припадка я кого-нибудь задену, потому что в этот момент сила у меня нечеловеческая». В итоге все мальчишки стали ему завидовать и с интересом ждать припадка. Да и сам Эмка выспрашивал у бабушки: а что надо, чтобы снова в припадке свалиться? Бабушка покрутила пальцем у виска и сказала, что у него и без припадков с мозгами не в порядке.

На самом деле она думала иначе.

– Олег, он необыкновенный мальчик! Что там мальчик! Необыкновенный человек! Уже столько было ситуаций, в которых и взрослый растерялся бы, опростоволосился, а Эмка находил неожиданный, оригинальный выход. Эмка, согласись, удивительный!

– Конечно.

– Не потому что он мой внук.

– Естественно, – хитро, не без доброй насмешки, сказал Олег Арсеньевич.

– Если бы он не был нашим внуком, я бы все равно назвала его удивительным.

– А Сенька не удивительный?

– И Сенька тоже… Олег, ты смеёшься!

– Ничего подобного. Когда речь заходит о гениальности потомков, я сама серьёзность.

– По-другому и невозможно, – подстроилась под его тон Полина Сергеевна. – У столь выдающейся личности, как ты, заурядных потомков не может быть по определению.

– В точку!

– А грубая лесть оскорбляет только натур с тонкой организацией.

– Вроде тебя?

Эта шутливая перепалка немного отвлекла Полину Сергеевну, понизила градус тревоги.

– Олег, ведь все будет хорошо? – спросила она с надеждой.

– Даже не сомневайся.

На следующий день была суббота, Полина Сергеевна и Олег Арсеньевич планировали сделать закупки и оплатить счета. А если Юся приедет в их отсутствие? Полина Сергеевна осталась дома, Олег Арсеньевич отправился в магазины и в банк.

В страхе перед бывшей невесткой было что-то унизительное.

– Не съест же она нас, – сказала вслух Полина Сергеевна, моя посуду после завтрака. – Мы сами кого угодно съедим.

Она выронила тарелку, та разбилась на две части, и Полина Сергеевна вдруг осознала, что у проблемы две составляющие. Юся – это ерунда, главное – Эмка. До этого момента Полина Сергеевна переживала о том, что внуку вредны чрезмерные волнения, что они могут спровоцировать приступ, и не задумывалась над тем, что Эмка окажется перед выбором. Сомневаться в его любви и привязанности глупо. Но ведь он мальчик, мужчина, а значит, под влиянием эмоций склонен к быстрым и необдуманным поступкам. Женщины реже слепнут от обиды и прут напролом, они все-таки дорожат тылом и легко не сжигают мосты. Мужчины – Олег, Сенька и других примеров масса – в запале могут наломать дров, наговорить лишнего. С другой стороны, они быстрее отходят и не нянчатся со своей обидой. Если Сенька с Эмкой как-то неправильно поговорил? Не то сказал, и Эмка теперь станет действовать от противного? Кроме всего прочего, Эмка по натуре авантюрист и любитель приключений, розыгрышей, спектаклей. Серые будни не его стихия, он не выносит застой, ему требуется вечное движение. А тут такое приключение: нашлась мама, увезёт его в Америку – как в кино! В дешёвой мелодраме! Ее внук будет жить на мещанском Брайтоне, в окружении нэпманов!

Когда пришёл Олег Арсеньевич, она поделилась с ним своими тревогами. Муж не удивился, повторил в сотый раз:

– Поленька, не волнуйся, всё будет хорошо.

И Полина Сергеевна поняла, что, в отличие от нее, Олег сразу вычленил основную проблему. Так же, как и сын. Полина Сергеевна позвонила Сене, спросила, говорил ли он с Эмкой.

– Да, говорил, – коротко ответил Сенька.

– Что ты ему сказал?

– Всё, что нужно.

– И как отреагировал Эмка на «всё, что нужно»?

– Нормально. Мама, успокойся!

Сын не хотел делиться с ней, а если Сенька чего-то не хотел, то заставить его было невозможно.

– Тираны! – положила трубку Полина Сергеевна. – Три тирана на мою бедную голову! Как я вас люблю! – У нее перехватило горло и невольно вырвалось запретное: – Моя любовь не имеет будущего…

– Почему? – вскинул брови Олег Арсеньевич.

– Она не имеет и прошлого, – выкрутилась Полина Сергеевна, – только настоящее.

Хотя Юсю ждали вторые сутки, когда она позвонила в домофон и сказала: «Это Люда!» – Олег Арсеньевич переспросил: «Кто-кто?», не сразу сообразил. Очевидно, в Америке она отказалась от имени, которое ей дали Пановы.

Юся хорошо выглядела, гораздо лучше, чем ожидала Полина Сергеевна. Юся не растолстела безобразно, как ее мамаша, хотя была полной. Она не соответствовала современным стандартам красоты, но чуть-чуть похудеть – и это будет женщина классических форм, физически сильная, белокожая, румяная, «с чистым взором незамутнённых высшим образованием глаз», как говорила о своей крестной Ксюша. Полина Сергеевна вспомнила эту нелестную характеристику, наверное, потому, что почувствовала завистливый укол – на фоне пышущей здоровьем Юси сама она, исхудавшая до костлявости, выглядела живыми мощами.

Едва ли не с порога Юся стала вручать подарки – джемпер Олегу Арсеньевичу, блузку Полине Сергеевне.

– А эта водолазка Сеньке. Эмке машинка на радиоуправлении.

– Большое спасибо! – поблагодарили Юсю.

Раздача презентов выглядела неделикатно, точно Юся хотела их купить, задобрить. Но ее суетливость была простительна – Юся очень волновалась, не знала, как ее встретят. Ее встретили доброжелательно-настороженно.

Полина Сергеевна пригласила выпить чаю. Олег Арсеньевич отлучился позвонить сыну: приехала.

Не дожидаясь вопросов, Юся принялась рассказывать про свое американское житье-бытье. В ее тоне звучали нотки оправдания и некоторого вызова, точно Юся хотела предупредить возможные к ней претензии. Клавдия Ивановна прижилась в Нью-Йорке легко, хотя с зятем, мужем Юси, и с самой Юсей иногда цапается, «но вы же знаете мамин характер». Юся работает продавщицей в магазине, а муж водителем грузовика, развозит продукты. Сына Дэниела Юся отдала не в русский, а в американский детский сад, чтобы язык выучил, сейчас «шпрехает» за милую душу.

– А ты-то и мама твоя язык освоили? – спросил Олег Арсеньевич.

– Мама ни бум-бум. Зачем ей? Она в Америку не ходит. А я – разговорный.

– Понятно.

Юся приехала продавать московскую квартиру, потому что у них назрела необходимость улучшать жилищные условия. Как поняла Полина Сергеевна, Юся с мужем хотели отселить Клавдию, та в Россию возвращаться не желала, а находиться с тёщей под одной крышей зять уже не мог.

– Ты только за этим приехала? – уточнил Олег Арсеньевич.

Юся ушла от ответа и стала вещать о том, как хорошо в свободной стране Америке. Полина Сергеевна и Олег Арсеньевич не комментировали ее восторги, хотя они звучали нелепо. К ним иногда наведывалась родственница из Сибири, и ее рассказы о своем городе, несуетной провинциальной интеллигентной жизни вызвали зависть. Юсина похвальба заставляла только сожалеть: как мало людям надо, как они слепы, нелюбопытны, косны и заурядны.

Хлопнула входная дверь. Юся заткнулась на полуслове. В комнату вошли Сеня, Лея, Тайка и Эмка. Стали в ряд, точно собирались идти шеренгой на приступ.

– Эммануил, сыночек! – поднялась с кресла Юся и на нетвёрдых ногах сделала два шага вперёд.

– Здравствуйте! – ответил Эмка.

Полина Сергеевна хорошо видела его лицо, пыталась прочитать его чувства. Но лицо внука ничего не выражало. Оно было чужим – прежде подобной бесстрастности на Эмкиной физиономии не наблюдалось. Он просто смотрел, без волнения, радости, негодования, надежды, презрения – даже без интереса.

Юся покраснела, пошла пятнами. У нее вспотели ладони, и она их вытирала, проводя по бёдрам.

– Эмочка, я тебе машинку привезла на радиоуправлении.

Эмка молчал. Он не нашёл нужным поблагодарить или взглянуть на игрушку, взять ее в руки. Пауза была тяжёлой, но никто не спешил Юсе на помощь, а Эмка не выглядел человеком, которому требуется поддержка.

– Он не играет в машинки, – подала голос Тайка. – Он сейчас увлекается метрологией.

– Метеорологией, – поправил Эмка.

– Хотите чаю? – предложила Полина Сергеевна.

– Не хотим, – ответил за всех Сенька.

– Папа, – повернулся к нему Эмка, – ты обещал, что мы поедем в планетарий.

– Обещал, значит, поедем. Всем – до свидания!

Они находились в квартире не более пяти минут, считая то время, которое понадобилось на раздевание-одевание в прихожей, разувание-обувание.

«Всё закончилось быстро и бескровно, – подумала Полина Сергеевна. – Эмка! У него было лицо… Как у Олега или Сеньки, когда они не хотят пускать в свой внутренний мир, не желают отвечать на вопросы, обсуждать, выслушивать чье-то мнение. Эмка прежде был открыт. Он вырос, мой внучек. Наверное, раньше времени. Сейчас Юся будет рыдать».

Но Юся, шокированная и обиженная, плакать не собиралась. Она вернулась в кресло, шумно дышала и вытирала ладони о коленки. Полине Сергеевне показалось, что Юся отчасти довольна разговором – ее обидели, значит, на ее стороне правда. До этого у нее было пристыженное лицо, и ее нескончаемый словесный поток свидетельствовал о наивной самозащите – заболтать, чтобы не упрекали. Олег Арсеньевич за выражением ее лица не следил, и до тонкостей ее психологических переживаний ему дела не было. Перед ним стояли другие задачи.

– Вот теперь мы поговорим, – сказал Олег Арсеньевич. – Как видишь, Юся, отношение сына к тебе однозначно негативное. А чего еще можно было ожидать? Мы тебя не виним, у тебя своя жизнь, большому кораблю большое плавание. Но юридические аспекты надо урегулировать. Есть два варианта развития событий. Первый: ты отказываешься от Эмки, мы оформляем отказ у нотариуса. Погоди, не перебивай! Второй вариант: мы подаем в суд два иска – на лишение тебя родительских прав и на алименты. Заметь, алименты за все предыдущие годы в том числе.

– Я так и знала, – с досадой перебила Юся. – Приедешь в Рашку, обязательно во что-нибудь вляпаешься.

Рашкой называли Россию брайтоновские эмигранты, присосавшиеся к «свободной» Америке.

Полина Сергеевна накрыла ладонью руку мужа и стиснула – не взрывайся! Она видела, чего стоило Олегу Арсеньевичу проглотить презрительную кличку родины.

– Суд всегда решает в пользу матери, – с умным видом процедила Юся.

– Ты хочешь судиться? – с кровожадным азартом спросил Олег Арсеньевич. – Отлично! Пожалуйста, устроим! Учти только, что это очень долго: апелляции, кассации… И пока человек под судом, выехать он из страны не может. За этим уж я прослежу, будь уверена. И вместо тихого отказа ты получишь славу матери, которая бросила сына на десять лет и ни разу не побеспокоилась о нем, не справилась о его судьбе. Журналисты обожают такие истории.

Заговорила Полина Сергеевна, которой показалось, что муж перегибает палку:

– После травмы мозга у Эмки тяжёлое осложнение, не исключено, что разовьётся эпилепсия. Ему требуется серьёзное и дорогостоящее лечение. Ты сможешь его обеспечить?

Юся наконец разрыдалась. Пановы не утешали, терпеливо наблюдали, как плачет женщина, чьи слезы не вызывали сочувствия. Юся относилась к тем нравственно неразвитым женщинам, которые умеют выплакать свое горе – порыдала и забыла. Такие женщины вычёркивают из памяти свои подлые и стыдные поступки, словно тех и не было, но цепко держатся обид, нанесённых им другими людьми. Полина Сергеевна и Олег Арсеньевич, по большому счету, никогда Юсю не обижали, они воспитывали ее сына, дав возможность устроиться в Америке. Предъявлять им претензии, это понимала даже Юся, неуместно.

Полина Сергеевна не знала, что оплакивает Юся. Потерю сына, который ей не нужен? Бессилие: невозможность выдвинуть им претензии, обругать, запугать, выставить себя оскорблённой невинностью? О чем бы она ни плакала, она не знала главного – какое сокровище ее сын. И просвещать ее никто не собирался. Она могла рыдать хоть до утра, лишь бы в итоге согласилась отказаться от Эмки. До утра ждать не пришлось.

Когда за Юсей закрылась дверь, Полина Сергеевна заметила:

– Она не спросила ни о Сеньке, ни об Эмке, мы не представили Лею и Тайку. Странное нелюбопытство.

– Тупые бабы патологически эгоистичны и нелюбопытны.

– Эта тупая баба родила нам замечательного внука. Она не представляет, какой подарок природы мы у нее похитили. Кстати, почему обрабатывал Юсю ты, а не Сенька?

– Мы так договорились. Я обеспечиваю артподготовку, в случае неудачи он стреляет из главных орудий. Хватило артподготовки.

Позвонил Сеня:

– Ну что?

– Можешь чехлить орудия, – ответила Полина Сергеевна. – Завтра в одиннадцать она будет у нотариуса. И, пожалуйста, проследи, чтобы Эмка сделал домашнее задание. Он наверняка решит, что сегодня ему можно увильнуть.

⁂

Полина Сергеевна мысленно приказывала себе не подставлять к тому, что видит, чувствует, определение «последний». Ее последнее лето, последний листопад, последние цветы… «Последние» могли превратиться в прутья клетки, в которой она будет бесноваться, как обезумевшее испуганное животное, пока не упадёт замертво. Родным она не рассказывала о том, что дни ее сочтены, не только потому, что оберегала их от бессильных страданий, но и потому, что, знай они об этом, окружили бы клетку, прижали к прутьям искажённые горем лица и наблюдали за ее кончиной. От этого ей было бы нисколько не легче прощаться с жизнью, скорее напротив, тяжелее. Уж лучше тихо, втайне, со своими мыслями и чувствами, в которых были и зависть к здоровым людям, и смирение, и острое наслаждение «последним». Полина Сергеевна знала, что после ее смерти факт ее молчания будет расценен как большое мужество, но это была правда только отчасти. Она хотела, чтобы ей не мешали получать удовольствие от тех вещей, оценить которые полностью может только умирающий человек: от осеннего запаха хризантем, подаренных мужем, от восходов и закатов, листопада, монотонного убаюкивающего дождя, от смешного героя в телевизионной рекламе, разговаривающего со своим желудком, – от сотен других мелочей, обыденных для остальных людей.

Она теперь часто сидела у окна, смотрела на уличную московскую суету. Полина Сергеевна не завидовала тем, кто может купить авиабилет на экзотические острова, где по финиковым пальмам скачут нахальные обезьяны. Она завидовала тем московским труженикам, которых наблюдала из окна: невыспавшиеся, толком не позавтракавшие, с утренней скованностью движений, они бежали к троллейбусу, притормозившему на остановке. Успеть в троллейбус, не опоздать на работу, быть стиснутым в салоне, вспомнить, что забыт телефон, и с ужасом подумать: «А дверь я закрыл?» Нервные, суетливые, перегруженные заботами, и потому легко агрессивные, скорые на отповедь человеку, наступившему на ногу, постоянно куда-то бегущие… они не понимали, что счастливы. А ее радость от простых, рутинных каждодневных действий возносила Полину Сергеевну на небывалые прежде высоты – словно ей открывался смысл бытия или она становилась пророком. Хотелось распахнуть окно и крикнуть: «Люди! Радуйтесь! Вы живете и будете жить!»

Полина Сергеевна улыбалась, посмеивалась над своими желаниями, которые привели бы к тому, что она окончила свои дни в сумасшедшем доме. Недаром многих пророков причисляли к душевнобольным.

Судьба была благосклонна к Полине Сергеевне – ее болезнь не сопровождалась сильными болями. Полина Сергеевна медленно угасала, таяли силы, их приходилось строго рассчитывать. На последний визит в торговый центр за одеждой Полина Сергеевна потратила три часа, два из них отдыхала на скамеечке. Зашла в один бутик, купила белье и ночные сорочки (для больницы), вернулась на скамеечку, отдохнула, даже задремала, потом отправилась в другой магазин. Примерки отобрали бы много сил, поэтому покупала на глаз. Ей теперь нужен был сорок второй размер, а это были в основном легкомысленные девичьи наряды. Продавцы предлагали ей помощь, Полина Сергеевна благодарила и отказывалась. Не скажешь ведь: «Мне надо подобрать то, в чем меня будут хоронить». Она купила черный костюм – удлинённая юбка, жакет, белая блузка и галстук шнурочком. «Я буду похожа на учительницу дореволюционной гимназии. Хотя на молоденькой девочке этот костюм смотрелся бы стильно – этакий привет классике».

Дома она собрала пакет, кажется, в русских деревнях старушки называли такие заготовки – «погребальное», и убрала его в шкаф. Полина Сергеевна не стала подписывать пакет, Лея догадается. И письма прощального не написала. Что она им скажет? Любит, просит прощения, желает жить долго и счастливо? Это и так ясно. В письменном прощании есть нечто театральное, наигранное, мелодраматическое, сентиментальное – ненатуральное. И суицидальное, а кончать жизнь самоубийством Полина Сергеевна не собиралась. Эгоизм смертника не должен превосходить силу удара, который обрушится на близких. У Сеньки поселится в душе мохнатый жирный паук терзаний – мама покончила с собой! Не поделилась со мной, не доверила! Хотя тут нечего доверять, средств и способов вылечиться не существует.

Когда признаки угасания сделались уж очень явными, она сказала родным, что у нее обнаружили анемию, отсюда и бессилие. Ее попытались завалить банками с икрой, Лея давила из гранатов сок, Ольга Владимировна уговаривала есть полусырую говяжью печень. Единожды соврав, обрекаешь себя жить в лукавстве. Полине Сергеевне пришлось говорить, что у нее особенная анемия, от которой помогают только лекарства, прописанные доктором, она их пьет регулярно.

Полина Сергеевна постепенно отдалялась от семейных забот и проблем, радовалась тому, что без ее участия дела идут хорошо, как следует. Но одна проблема ее волновала остро. Она знала, как хотела уйти из жизни, и без помощи доктора обойтись не могла.

Полина Сергеевна пришла на визит к онкологу, которого знала давно и ценила за профессионализм и человеколюбие – глубоко запрятанное, замурованное в броню сдержанности, даже некого цинизма. Хорошего онколога с голыми нервами не бывает.

– Я понимаю, что это звучит несколько абсурдно – умирать по знакомству, по блату, – говорила Полина Сергеевна. – Точно бесплатную путёвку в элитный санаторий получить. Но ведь не в санаторий – на небеса. Обычно люди терзаются тем, как жизнь прожить, а я – как умереть. Хотя Сократ говорил, что мы должны упражняться в умирании. Признаться, я не очень хорошо понимаю, что философ имел в виду. Я совершенно точно знаю, что не хочу видеть скорбных лиц моих близких, не хочу прощаний, благодарностей, слез, соболезнований – всего того, что по традиционным представлениям должно происходить в последний час. Я не боюсь боли, но крайне боюсь унижения болью и беспомощностью. Я хочу уснуть и не проснуться. Упаси вас бог подумать, будто я склоняю вас к нравственному преступлению, к эвтаназии. Но ведь можно мне спать и спать… до конца? – спросила Полина Сергеевна.

– Можно, – коротко согласился доктор.

Полина Сергеевна была признательна ему до слез, но не расплакалась, не стала рассыпаться в благодарностях. Им обоим все было понятно, и лишние слова не требовались. Они по-деловому обсудили детали госпитализации Полины Сергеевны, до которой оставался месяц или два, как повезёт.

Она умирала, как хотела. Она спала и не видела тех, кто приходил прощаться. Не видела мужа с посеревшим лицом, заплаканных Лею и Ольгу Владимировну, Сеньку, который стискивал зубы, тряс головой, давил слезы и понапрасну терзался. Подруга Верочка после нескольких минут созерцания худенькой спящей Поленьки разрыдалась и принялась с причитаниями целовать ее лицо, руки… В больницу было запрещено приводить детей, но для Ксюши, которая прилетела вместе с мамой Верой, запретов не существовало. Она привела к постели Полины Сергеевны своих девок: «Смотрите! Запомните! Когда вырастите, я вам расскажу про эту женщину!»

Эмка и Тайка не видели умирающей бабушки. И это было правильно. Такова была воля Полины Сергеевны – не смущать детей немощью человека, отходящего в вечность. Пусть помнят ее другой – живой, строгой и доброй… неизвестно какой – той, что отпечаталась в их детском сознании.

Ей снились сны, удивительно счастливые. Если бы могла послать весточку, позвонить из своего забытья, сказала бы: «У меня райские сны, меня перенесло в Эдем». Главным действующим лицом ее снов был не горячо любимый Эмка, а Маленькая Поленька. Вот она научилась ходить и, смешно раскачиваясь, делает первые шажки. Она обворожительна и, кажется, очень похожа на бабушку. Или это сама Полина Сергеевна в детстве? Вот она смешно лопочет, подражая Тайке, выбирает наряды. Идёт в первый класс – взволнованная и одновременно гордая – Поленька умеет читать и считать до ста. В вытянутой руке она держит букет любимых дедушкой, выращенных на даче гладиолусов. Ей тяжело, но руку она никогда не опустит, не станет цветами подметать землю. Вот она подросток… девушка… Она прекрасна… У нее есть шарм…

Сны растворились постепенно, затемнение пришло как ночь, которой всегда заканчивается день.

Полина Сергеевна умерла с улыбкой.