Их жизнь потекла мирно и счастливо. Ее центром был Эмка. Вокруг – дедушка и бабушка, чей век хоть и не грозил оборваться вскорости, все-таки катился к закату, и Сенька, раненый волк, зализывающий раны. Эмка был отрадой – существом постоянно меняющимся, растущим, каждый день преподносящим что-то новое, не знавшим, что такое дурное настроение, но способным рыдать и плакать из-за ерунды, а через минуту снова смеяться, шалить, проказничать. А когда во время болезни Эмка становился слабеньким, сердце трепетало от жалости, но даже в этой жалости была сладость, потому что никакая другая жалость, ни к кому другому, не могла дарить умиление – ребенком и самим собой – таким, оказывается, нежным и трепетным.

Полина Сергеевна часто думала, что если вести дневник, записывать каждый день за малышом его действия, потешное коверканье обычных слов и изобретение собственных, а потом издать этот дневник, то книга стала бы бестселлером. У нее самой, как у сотен тысяч мам, не оставалось на это времени.

Начав говорить, Эмка всё произносил на «ка»: бабушка – бабака, дедушка – дедака, собака – кабака. И только папа был папа.

– Папа прикака! – Что означало «папа пришел», вопил Эмка и мчался в прихожую встречать отца.

Лишенный матери, Эмка был окружен любовью, но любовью не безрассудной. Полина Сергеевна не была бабушкой в традиционном амплуа – бабушкой, которая может себе позволить баловать ребенка, потому что есть строгие родители, пресекающие капризы, вздорность и непослушание. Эмку наказывали с той же частотой, с какой наказывают каждого мальчишку. Из мальчиков, не усвоивших понятия «нельзя» и «надо», вырастают лентяи, безответственные личности, не признающие законы нравственные и моральные.

Как-то Олег Арсеньевич, придя домой, потянул носом:

– Чем у нас пахнет? И где внук?

– Стоит в углу, – ответила Полина Сергеевна. – Мы с Верочкой пили чай на кухне, Эмка смотрел мультики в гостиной. Мы заболтались, мультики кончились. Эмка, только представь, вылил в ванну содержимое всех бутылочек и флакончиков. Пену для бритья, кстати, тоже напустил, и ваши лосьоны, и мои кремы! Самое ужасное, Олег! Он еще пробрался в нашу спальню и в добавление к стиральным порошкам и кондиционерам для белья выплеснул мои духи! Все! В том числе те, что ты подарил мне на день рождения! Я была готова его четвертовать!

Дедушка, за день соскучившийся без внука, был настроен благодушно и размера потерь сразу не оценил.

– Ну что, парфюмерный террорист, – спросил он четырехлетнего внука, – ты понял, что так делать нельзя?

– Да, дедушка, я всё понял, скажи бабуле, чтобы меня выпустила, я в туалет хочу.

– Ничего ты не хочешь, – возразила бабушка. – Ты уже три раза в туалет отпрашивался. Почему нельзя устраивать подобные эксперименты?

– Ну-у-у, – протянул Эмка, – потому что почему-то, и ты ругаешься.

– Видишь? – повернулась к мужу Полина Сергеевна. – Я ругаюсь! Он не понимает вредности своего поступка. Будет стоять в углу, пока не поймет.

– Минуточку! – С лица Олега Арсеньевича сползла покровительственная улыбка. – Что, выходит, нам с Сенькой завтра нечем бриться? И после бритья…

– Также нечем стирать белье, мыть голову и чистить зубы, – подхватила Полина Сергеевна. – О чем я и толкую. А Эмка – «бабушка ругается». Он не сознает пагубности своей шалости, ему весело и интересно…

– Ему будет очень интересно, – разорялся теперь уже всерьез дедушка, – когда я возьму ремень и вправлю ему мозги через мягкое место!

– Олег, подбирай выражения, – тихо сказала Полина Сергеевна и уже громче продолжила: – С ремнём в руках с ним будет разговаривать папа. А мы сейчас пойдем ужинать. Без Эмки! И будем пить чай с творожными шариками, очень вкусными. Если они кончатся…

– А-а-а! – затопал ногами и завопил Эмка. – Хочу шариков! Я больше не буду, я всё понял про губность!

– Про что? – переспросил дедушка.

– Пагубность – это вред, – пояснила бабушка внуку, – и никакого отношения к губам не имеет.

– А почему тогда дедушка говорит, что я губы раскатал на его бинокль?

– Ты брал мой бинокль? Кто тебе разрешил?

– Я не полностью брал, только чуть-чуть, и он сам упал.

– Да что же это такое! – всплеснула руками Полина Сергеевна, косясь на мужа, который онемел от возмущения. – Эмка, тебя нельзя оставить ни на минуту! Что ни шаг, то происшествие!

– Пеленать его! – забушевал дедушка. – В смирительную рубашку! На цепь! Чтобы без происшествий!

В комнату зашел Арсений, вернувшийся с работы:

– По какому поводу сыр-бор?

– Папа, я не виноват! Я просто такой… сам собой происшественник.

– Кто-кто?

– Хватит, – сдалась Полина Сергеевна, – так мы до полуночи не сядем за стол. Эмка, папа с тобой разберётся после ужина. А сейчас идите мыть руки. Средством для посуды, другого мыла в доме нет.

– А у меня чистые руки! – радуясь отсроченному наказанию, выбежал из угла Эмка.

– Нет, не чистые! Ты этими руками смотрел телевизор.

Полина Сергеевна поняла, что сказала что-то не то, когда сын и муж рассмеялись.

Арсению отводилась роль верховного судьи и карателя. Карателем он был теоретическим, потому что на ребенка никогда руки не поднимал, но грозил, и Эмка к отцовским угрозам относился со страхом.

– Я получаюсь каким-то папой-жупелом, – говорил Сеня маме.

– Ты для Эмки – царь, бог и воинский начальник. Это правильно. Авторитет отца, как и материнская любовь, заменителей не имеют.

– Материнскую меняем на башинскую, и уравнение имеет смысл. Мама! Я всегда знал, что ты у меня замечательная, что мне повезло. Но я был маленьким, глупым, не мог полностью оценить… А сейчас вижу…

– Да? – весело спросила Полина Сергеевна, хотя у нее стиснуло горло. – Заметно? Если бы ты нарисовал фломастером на обоях, то на неделю лишился бы мультфильмов, а Эмка отделался предложением разрисовать всю стену. Только вначале представить эскизы.

– Мама, не мультфильмов, а диафильмов, помнишь? – Быстро, для Полины Сергеевны, возможно, слишком быстро, сменил настроение сын. – Мы устанавливали проектор и смотрели на белой стене в гостиной диафильмы. У нас должен быть мешок диафильмов. Где они? На даче? Это будет круто, Эмке понравится.

Муж и сын, к удивлению Полины Сергеевны, как воспитатели оказались догматиками и заскорузлыми пуританами.

Ребенка очень интересует устройство собственного тела. Он может внимательно рассматривать свою ножку, ручку, каждый пальчик, он изучает их, как потом, подростком, станет изучать свой характер, примется вырабатывать в себе, с его точки зрения, необходимые качества. У малыша, естественно, повышенный интерес вызывает то, что необходимо прятать за специальным предметом одежды – за трусиками.

В четыре года Эмку отдали в детский сад. Надо было дать бабушке, которая не отличалась богатырским здоровьем, возможность хотя бы на несколько часов снять с себя ответственность, а Эмке требовалось научиться общаться со сверстниками. Детсад был не простым районным, а от работы Олега Арсеньевича – элитный, выражаясь языком директрисы и воспитательниц. В садик Эмку отвозил утром и забирал вечером отец. Всех, конечно, беспокоило, как Эмка вписывается в коллектив. Но маленький ребенок физиологически не способен на связный долгий рассказ. Он может только отвечать на вопросы, отделывается общими заключениями – хорошо, нормально, воспитательницу зовут Алексеевна Татьяна, я дружил с Колей, а потом с Машей, кормили едой…

Дней через десять от начала социальной жизни Эмка огорошил всех за ужином своим открытием:

– У девочек нет писюна! Бабушка, представляешь? У девочек не писюн, а писька! Вовка сказал, что, если дать конфетку Катьке Петровой, она покажет свою письку. Бабушка, дай мне завтра конфетку в садик, я хочу посмотреть.

Олег Арсеньевич и Сенька подавились, закашлялись и смотрели на ребенка так, словно дитятку втянули в порнографические игрища.

– Вовка совершенно прав, – спокойно сказала Полина Сергеевна. – Мальчики и девочки, мужчины и женщины действительно отличаются. А иначе было бы скучно. Представь, если бы мы все были одинаковые, как гвозди, которые ты с дедушкой забивал на даче в досточку, помнишь? И некоторые, с позволения сказать, гвозди, сейчас уберут с лица ханжеские мины. Ой, что-то я стала все забывать. О чем мы говорили? Старенькая стала.

– Бабака! – Когда Эмка был возбуждён, он говорил как двухлетний. – Ты не старенькая, ты вполне новенькая! У тебя тоже есть писька?

– Спасибо, любимый! Вернул меня к теме разговора. Она очень-очень интересная и волнует всех людей. В любом возрасте, от двух лет до погребения, людей волнуют проблемы секса. И кое-кто должен усвоить, – с нажимом произнесла Полина Сергеевна, – что если не отвечать на вопросы, то человек может найти другие, неверные, ответы. Когда папа будет сегодня тебя укладывать спать, вместо чтения книжки вы поговорите о сексе. И папа найдет нужные слова, потому что папа знает, что секс мальчика интересует остро и всегда. А вот дедушка в свое время уклонялся…

– От этого секса? – уточнил Эмка.

– Я не уклонялся! – возмутился Олег Арсеньевич.

– А почему бабушка говорит? – требовал внук. – Какое-то забавное дело, да?

– Есть много забавных дел, – поднялась из-за стола Полина Сергеевна. – Арсений и Эмка убирают грязные тарелки. Дедушка помогает мне накрыть стол к десерту. Сегодня у нас шарлотка с одним вкусным добавлением. Кто догадается, с каким именно, получает приз. Мы сделали все, чтобы возбудить любопытство ребенка, хотя желали погасить. Сеня, тебе, как ты выражаешься, разруливать. Добавление в шарлотку начинается на букву «о». Эмка, ты любишь их щелкать.

– Орехи! – воскликнул малыш. – Я выиграл! Мне приз! А про сукс… сикс… Папа, все равно мне расскажи, мне интересно.

– Кто бы сомневался, – пробурчал дедушка. – Я, выходит, виноват, что тебе не рассказывал на примере птичек и бабочек?

– Папа, ты мне вообще не рассказывал.

– Давай, сынок, исправляй мои ошибки! Беги, читай в Интернете, как просвещать.

– Это наша общая ошибка, – успокаивала мужа Полина Сергеевна, когда они отправились спать. – Мы, я в первую очередь, слишком много времени уделяли интеллектуальному и физическому развитию Сеньки, выпустив из внимания половую сферу.

– Я про нее забыл.

– Я тоже, хотя в литературе описаны половые терзания мальчишек. Собственный ребенок воспринимается каким-то идеальным, стерильным существом.

– Сенька не подкачает. Настоящий отец, верно? – с гордостью, от которой у Полины Сергеевны стало тепло внутри, произнес Олег Арсеньевич. – Мне иногда хочется его оттереть от Эмки…

– Олеженька, честно говоря, ты иногда оттираешь…

– Когда? Приведи примеры!

– Примеров десятки. Ты просто пойми, усвой! Ты – дедушка, патриарх. Сенька – отец! Мы уйдём, а отец останется. Нужно, чтобы у ребенка как можно дольше имелся в жизни ориентир, на который он смотрит и равняется.

– Ты серьёзно так думаешь?

– Серьёзней некуда.

– Но я же прошляпил его половое воспитание, типа про секс?

– Если еще и ты станешь говорить «типа», то я объявлю лингвистическую забастовку! И буду общаться с вами жестами! Сын разговаривает как приблатненный компьютерный тинейджер, внук намедни сказал, что самим делать пельмени, если они продаются в магазинах, геморройно. Теперь еще и ты!

Педагогические ошибки, допущенные в отношении сына, настолько запали в сознание Олега Арсеньевича, что он часто видел намёки на половой интерес там, где его не было и в помине.

Полина Сергеевна играла с внуком в угадалки: нужно было описать карточку, на которой нарисован предмет, животное, вид спорта и так далее. Пока Эмка был маленьким, описания от него требовались примитивные. Например, зубная щётка – предмет, которым чистят зубы. Эмка рос, и описания усложнялись. Если ты описал правильно, а противник не догадался, тебе очко.

Играли вместе с дедушкой. Эмке попалась всё та же зубная щётка.

– Это предмет, которым ты, дедушка, пользуешься утром и вечером. Но иногда забываешь, и бабушке это не нравится. Она трогает предмет, и если он сухой, бабушка недовольна, качает головой.

– Что-о-о? – вспыхнул дедушка. – Почему сухой? Что за безобразие у тебя там нарисовано?

Полина Сергеевна закрыла лицо руками, давясь смехом, тихо спросила мужа:

– Ну, и кто у нас в доме помешан на сексе?

⁂

Юся уехала и пропала, как в болоте сгинула, – ни звонка, ни письма. Бабушка Клава первое время изредка приходила к внуку, но наталкивалась на холодный приём. У Полины Сергеевны не было желания вести с Клавдией Ивановной светские беседы, выслушивать ее жалобы. Полина Сергеевна отвечала односложно, стояла, как страж, наблюдая, как бабушка Клава сюсюкает с Эмкой. Когда Клавдия Ивановна заводила свою обычную песню про вражду с братом, Полина Сергеевна решительно противилась:

– Увольте меня, Клавдия Ивановна, от ваших склок. Я много лет про них слушала и больше, извините, не могу.

Эмке было три с половиной года, когда Клавдия Ивановна неожиданно нагрянула к ним.

– Познакомься, – сказала внуку Полина Сергеевна, – это твоя бабушка Клава.

– Бабушка? – недоверчиво переспросил Эмка. – Как ты?

– Как я.

– А почему она такая раздутая?

– Эмка! – нахмурилась Полина Сергеевна. – Нельзя так говорить! Фигуру человека обсуждать при нем некрасиво! У всех разные комплекции, это зависит от природы, наследственности… В основном…

– Да, внучек! – попеняла бабушка Клава. – Вот вырастешь и тоже станешь кругленький, как я и как твоя мама.

– Моя мама похожа на снеговика?

– Мы не знаем, на кого она сейчас похожа, – честно ответила Полина Сергеевна. – Мы давно ее не видели.

– Папа мне рассказывал, что мама уехала по своим делам…

– Правильно, – перебила внука Полина Сергеевна.

Далее последовал бы текст версии Арсения: «Для мамы ее дела важнее тебя. Это нужно принять как факт. Вот есть факт – утром всходит солнце, мне нужно идти на работу, а тебе в садик. Хочется еще поспать, верно? Но мы не можем уговорить солнце не всходить. И никто не может уговорить твою маму любить тебя. Да и, признаться, не желает. У тебя есть бабушка, дедушка, я – полный комплект. Мы тебя очень любим. Хотя если ты еще раз залезешь в мой компьютер, то моя любовь сильно уменьшится!»

От Клавдии Ивановны узнали, что Юся работает продавщицей в продовольственном магазине на Брайтон-Бич, «живет с одним мужиком, который сам с Украины». Юся на сносях, боится потерять место в магазине, хочет, чтобы мать приехала, помогла с младенцем, а то и вовсе перебралась в Америку, в которой благодать, не то что в Москве. Квартиру свою Клавдия Ивановна намеревалась сдать и уже нашла квартирантов. Но опасалась доверить получение ренты брату и его жене, с них потом не востребуешь. Цель визита Клавдии Ивановны, собственно, и состояла в том, чтобы подключить Полину Сергеевну, Олега Арсеньевича или Сеньку к сбору и накоплению арендной платы. Клавдия Ивановна даже расщедрилась – предложила часть суммы оставлять себе – за хлопоты и на внука.

– Об этом не может быть и речи! – отрезала Полина Сергеевна.

И мысленно добавила: «Мы не хотим иметь с вами никаких дел! Сами готовы доплачивать, только бы вы исчезли из нашей жизни».

Мамы были у всех детей, и Эмка периодически спрашивал про свою маму. Как правило, для этого был толчок извне.

Полина Сергеевна настоятельно предупредила мужа и сына:

– Если речь заходит о маме, следите за своими лицами! Никакой тревоги, озабоченности, тайного знания, до которого Эмка, мол, еще не дорос. Просто тема, просто вопрос и просто ответ. Разговор между прочим, безо всякого акцентирования, углубления в прошлое, в дебри взрослых отношений. Мы ничего не скрываем, но и не делаем из сложившейся ситуации греческой трагедии.

Эмка пришел из сада и заявил:

– Оля Сёмина говорит, что меня бросила мама.

– Далеко бросила? – не отрываясь от газеты, уточнил дедушка.

– Зайку бросила хозяйка, – подхватила, забормотала Полина Сергеевна, переворачивая котлеты на плите. – Под дождём остался зайка… На этих новомодных керамических сковородах котлеты летают, как фигуристы. Так, о чем мы? Оля Сёмина? Это та, на которой ты хотел жениться, а потом передумал в пользу Кати Хворостовской? О, женская месть!

– Скажи ей, что она дура, – посоветовал дедушка.

– Нет, Эмка, не говори так! – не согласилась бабушка. – Грубость украшает мужчину только на боксёрском ринге, а настоящие мужчины с девочками не дерутся.

– Если человек не знает, что она дура, ей надо объяснить, – отложил дедушка газету.

– Я вообще против того, чтобы внук использовал в речи слова, которые программа проверки орфографии в компьютере подчёркивает красным!

Эмка послушал-послушал спор дедушки с бабушкой и сделал вывод:

– Я понял, что правильно не женился на Оле, потому что она дура, но говорить об этом нельзя, и потому что мама не могла меня далеко бросить, я ведь тяжёлый.

Однажды Арсений отчитывал сына и тот вдруг выпалил:

– Ты меня всё ругаешь и ругаешь! Вот возьму и уеду к своей маме!

– Уедешь? – вспыхнул отец. – Флаг в руки! Начинай собирать вещи! Чего сидишь? Бери в кладовке чемодан и складывай манатки. Уедет он! Шантажировать вздумал! Катись! К своей маме и к бабушке Клаве. Помнишь ее? Легче перепрыгнуть, чем обойти.

– Не помню.

– Давай, давай, шевелись! Напоследок окинь взглядом, что оставляешь: бабушку, дедушку, нашу комнату, свои игрушки. Плевать на них, если к маме собрался!

– Она меня не любит?

– Почему? Любит по-своему, но не так, как бабушка с дедушкой или я.

– Ты меня ругаешь!

– А я должен тебя по головке гладить за то, что ты накалякал в моих документах? Отвечай, когда тебя спрашивают! Ты хорошо сделал?

– Плохо…

– Сделал плохо, а еще и шантажируешь. Неси чемодан?

– Не надо, папа, – разревелся Эмка. – Я больше не буду! Я не хочу от вас!

На следующее утро Полина Сергеевна заглянула в ванную, где уж слишком долго находился внук. Он перед зеркалом совершал какие-то непонятные манипуляции с ушами.

– Эмка, что ты делаешь?

– Уши выворачиваю. Больно!

– Зачем?

– Папа сказал, что если я буду шантажировать, он вывернет мне уши наизнанку. Бабушка, что такое шантажировать?

Перед Восьмым марта Эмка поделился с Полиной Сергеевной:

– В садике все делают подарок мамам, и только я – тебе, бабушке.

– Чертовски нескромно получается. Выделяться – это некультурно, а мы выделяемся. С другой стороны, быть не как все довольно приятно, правда? Ты, пожалуйста, не очень заносись! И еще я хотела тебя попросить: намекни папе и дедушке, что не нужно мне дарить очередной флакон моих любимых духов. У меня их целая батарея, хоть пей, а приличные люди духи не пьют. Пусть подарят набор хороших садовых инструментов, секатор – обязательно! Помнишь, что такое секатор?

– Как ножницы, только для деревьев.

– Верно, умница.

Эмка обожал сюрпризы, поиски «сокровищ» и заговоры перед днями рождения. Ходил преисполненный важности, как обладатель тайной информации, и отчаянно провоцировал всех, чтобы у него эту информацию выпытали.

– Хорошо, бабушка, я понял. А чем отличается «намекнул» от «просто сказал»?

К школе Эмка хорошо и уже регулярно читал, легко складывал и вычитал в пределах двадцати, усвоил основы деления и умножения. У него была прекрасная память и необычайно богатое воображение. Точнее – страсть к воображению. Дедушка называл Эмку «наш народный театр». По квартире или по дачному участку то носились мамонты (бабушка с дедушкой) и смелый охотник (Эмка, естественно) поражал их копьем (черенком от лопаты), то в кущах древнего леса прятались динозавры (те же бабушка с дедушкой), а перенёсшийся во времени учёный-исследователь отлавливал доисторических животных.

– Я не могу больше сальтазавром, – задыхалась от бега Полина Сергеевна.

– А трицератопсу легко? – пыхтел дедушка.

– Мне нужно сварить варенье из вишни, не говоря уже об ужине и пасынковании помидоров. Олег, пусть он ищет яйца динозавров. Возьми пластиковые бутылки, что ли. Эмка! – звала она внука. – Исследователь получил задание разыскать яйца динозавров и доставить их в свою эпоху. Построить специальный инкубатор и долго… Слышишь, долго наблюдать за яйцами! Будь внимателен, не клади рядом яйца травоядных игуанодонов и плотоядных тираннозавров. Хищники вылупятся и съедят птицетазовых.

После эпохи динозавров, во время отпуска Арсения, наступила эпоха рыцарей. Бабушка с дедушкой вздохнули свободно. Отец и сын мастерили из картонных коробок и раскрашивали доспехи, «выковывали» мечи. Вся округа оглашалась звуками рыцарского турнира.

– Рыцарь Каменного утёса вызывает на поединок!

– Ваш вызов принимает рыцарь Белой молнии!

– К бою! – орали хором.

И неслось: «Ух!.. Ах!.. Врезал!.. Есть!.. Сдавайся!..»

– Рыцарь Черной розы вызывает на поединок рыцаря Зоркий Глаз!

– Рыцарь Зоркий Глаз принимает вызов!

И снова: «Врезал… попал… ранил… Сдавайся!»

– Вообще-то Зоркий Глаз – это из периода индейцев, – говорила сама себе Полина Сергеевна, готовя рассол для маринования огурцов. – Смешение терминов. И что у нас будет после рыцарей?

Наступила эпоха пиратов. Прочитав роман Стивенсона «Остров сокровищ», Эмка помешался на морских разбойниках. Его кумирам стал не подросток Джим Хокинс, не храбрый доктор Дэвид Ливси, не капитан Смоллетт, а старый одноногий пират Сильвер. Из черной фетровой шляпы, найденной на чердаке, Эмке сделали пиратский головной убор, наклеили вырезанные из белой бумаги череп и кости. Дедушка выстругал ему деревянные протез и костыль. Эмка, извините, Сильвер, ковылял по участку и все что-то рассказывал, с кем-то спорил, брал на абордаж, то есть грабил мирные суда.

Подобной страсти к фантазиям, представлениям не было у Сеньки, да и за собой Полина Сергеевна и Олег Арсеньевич не помнили тяги к бесконечному театру с воображаемыми действующими лицами. Все дети, конечно, фантазируют, двигая машинками, паровозиками или вылепливая из пластилина фигурки. Но у Эмки фантазия била через край, зашкаливала. Внук, погрузившись в придуманную действительность, возбуждался, фонтанировал диалогами, был один во многих лицах. Эмка любил общаться с другими детьми, стремился дружить, но другие дети его не жаловали. Эмка подчинял всех своей фантазии, заставлял играть роли, с которыми дети не справлялись, говорили невовремя и не те реплики, и тогда Эмка вещал за них, дети начинали скучать и дружить с Эмкой им не хотелось.

– Бабушка, почему они такие медленные? – спрашивал Эмка.

– Люди разные, – отвечала Полина Сергеевна. – Если ты хочешь с кем-то дружить, то должен понять, оценить и принять их желания, их игры.

– Но мои желания гораздо интереснее!

– Так толькотебе кажется, поверь! Сумей заинтересовать друзей, чтобы они включились в твою игру. Найди слова, обрисуй картину, завлеки их.

– Но это же коню понятно!

– Эмка, как ты выражаешься!

– Как папа.

– С папой будет отдельный разговор. Петя к тебе больше не приходит, и Ваня, и Даша. Почему? Ты задумывался?

– А надо?

Это тоже было словечко Арсения. Когда ему рассказывали о чем-то, с его точки зрения, ненужном, неинтересном, сын спрашивал с ухмылкой:

– А это надо?

– Не надо, – ответила бабушка внуку, – если, конечно, тебе нравится жить без друзей. Как сказано: «Поэт – ты царь, живи один!»

– Я же с тобой и с дедой, и с папой!

– Мир огромен, увлекателен и загадочен не только географически или благодаря населяющим его животным. Миром управляют люди, они – венец природы, они изменчивы, сложны, возможно, до конца не постижимы. Можно выучить алфавит и читать книги, можно выучить чужой язык и свободно на нем изъясняться, но каждого отдельного человека изучить, понять очень трудно, хотя кажется, что просто.

– Кого трудно? Петьку или Дашу?

– В том числе. Наверное, я слишком тороплю время и говорю с тобой о вещах, детскому уму недоступных. Но у меня не так много времени осталось, – тихо, чтобы внук не слышал, добавила Полина Сергеевна.

⁂

Самое горькое в старости – потеря сил, думала Полина Сергеевна. У тебя есть желание, есть любимое занятие – «ковыряться в земле», а сил прежних нет. Даже небольшая физическая нагрузка вызывала у Полины Сергеевны приливы жара, выброс пота. Становилось трудно дышать, кружилась голова.

– Это отлично, – говорил врач-онколог, – это климакс. Ваша опухоль боится климакса.

– Меня он, признаться, тоже не радует.

С другой стороны, ее переживания по поводу потери сил, ловкости, гибкости, выносливости – ерунда в сравнении, например, с отчаянием балерины, вынужденной уйти со сцены.

На даче у Полины Сергеевны появился работник, таджик Зафар. Приехавшие в Подмосковье граждане азиатских республик часто стучались в ворота, спрашивали, нет ли какой-нибудь работы. Обычно им отказывали. Но у Зафара, когда он вцепился в калитку с просьбой дать ему работу, были такие несчастные измученные глаза, что сердце Полины Сергеевны дрогнуло.

– Хозяйка, дай работу хоть за покушать! – молил молодой таджик.

Полина Сергеевна открыла калитку, впуская его.

Двадцатипятилетний Зафар очень плохо говорил по-русски. Он ходил в школу, как выяснила Полина Сергеевна, всего пять лет, а русский тогда уже не преподавали. Зафар всем говорил «ты», к женщинам обращался – «хозяйка», к мужчинам, включая Эмку, – «хозяин». Если Полина Сергеевна отдавала какое-то распоряжение, Зафар быстро кивал, соглашаясь. Но это не значило, что Зафар понял, о чем идет речь. Его требовалось переспросить, заставить повторить, чаще всего – показать самим, что и как нужно делать. В противном случае результат был непредсказуем.

Полина Сергеевна как-то велела Зафару пересадить рассаду помидоров из горшочков на грядку в парнике. Объяснила и ушла отмывать Эмку, который «нечаянно» упал в кучу привезенного перегноя. Через час Полина Сергеевна вернулась в парник. Помидоры были посажены правильно, с нужным наклоном.

– Молодец, – похвалила она Зафара и оглянулась по сторонам. – А где горшочки?

Оказывается, он закопал рассаду прямо в них.

Олег Арсеньевич говорил, что у Зафара руки растут не из того места, что он не имеет элементарных навыков работы с инструментами.

– Как это можно, – возмущался Олег Арсеньевич, – жениться, родить двух детей и не уметь держать в руках отвёртку или ножовку?

– Чтобы родить детей, – замечала Полина Сергеевна, – требуется вовсе не ножовка.

– Если уж мы решили нанять работника, оборудовать ему жилье, то нужно брать толкового и знающего русский язык.

– Что прибилось к дому, то прибилось, – философски отвечала Полина Сергеевна.

Зафар старался, но плохо обучался, ему очень нужны были деньги, и он постоянно их просил.

– Жена звонил, дочка заболел пневмоний. Можно деньги слать назад вперед?

В итоге он получил зарплату за два месяца вперед, потому что у него на родине постоянно кто-то болел, обрушилась крыша дома, мама попала под машину, папа сломал ногу.

– Дорогой наш работник! – иронизировал Сенька. – Дорогой в полном смысле слова. У него сотовый телефон нехилый. На месте Зафара я бы сделал ноги и искал других хозяев. Двойной оклад, слюшай, – подражая речи Зафара, кривлялся Сенька.

– От добра добра не ищут, – не соглашался Олег Арсеньевич. – Зафарке тут благодать. Наша добрая мама кормит его от пуза и всем его родственникам на вылечивание фиктивных болезней денег дает. Телевизор ему в подсобку поставила и постельное белье меняет каждую неделю.

– Телевизор старый, на помойку хотели отнести, – напомнила Полина Сергеевна. – Если вы такие умные и ловкие – пожалуйста! Увольняйте Зафара, бог с ними, с деньгами. Но тогда найдите мне работника, чье резюме, представленное в печатном виде, совпадает с вашими требованиями. Зафар, кстати, почти разучился тыкать и называет нас по имени-отчеству.

Когда стало ясно, что от Зафара не избавиться, Полина Сергеевна потребовала от него:

– Мы с вами не на рынке, и обращения «хозяйка» и «хозяин» совершенно не уместны.

Зафар испуганно закивал (хозяйка ругается), но явно ничего не понял из ее слов.

– Вот листочек, – продолжила Полина Сергеевна, – здесь написаны наши имена, потрудитесь их запомнить.

На следующий день она увидела на предплечье Зафара татуировку в виде строчек буквенной вязи и обомлела: это из Корана, что ли? Или он уголовник, в тюрьме сидевший?

Она велела показать руку, увидела шариковой ручкой написанную по телу абракадабру, строго спросила:

– Что это значит?

– Полина Сергеевна, Олег Арсеньевич, Арсений Олегович, Эмка, – прочитал Зафар.

Он запоминал их имена таким варварским способом.

Полина Сергеевна была тронута. Зафар часто вызывал жалость, потому что в его глазах стоял вечный испуг и щенячья мольба. Растроганная жалостливая женщина стремится оберегать того, кто пробуждает в ней такие эмоции. Полина Сергеевна оберегала Зафара и, когда сын или муж устраивали работнику нагоняй – за сломанную газонокосилку, за испорченный водный насос, она вечером приносила Зафару что-нибудь вкусненькое. Он любил сладкое так, словно никогда прежде его не пробовал.

Худо-бедно трудился Зафар, но все-таки одна молодая мужская сила не сравнится со слабостью женщины постбальзаковского возраста. Участок был приведен в порядок. Газон подстрижен, в теплице плодоносили помидоры, огурцы, перцы и баклажаны, на грядках было вдоволь лука, молодого чеснока, салатов и зелени, беседку подновили, гладиолусы взошли дружно и обещали красивое цветение, пышно разрослись астры, выращенные из старых семян и новых, впервые посаженных.

Полина Сергеевна решила возобновить августовский прием, празднование дня рождения мужа. Он обрадовался, услышав ее предложение позвать друзей «как раньше», расплылся в улыбке:

– Поленька! Вот здорово! Ведь все скучают, только и вспоминают. Ерунда, что дважды нельзя войти в одну и ту же реку! Была бы река и пловцы. Ух, мы погребём-поплаваем!

Смогли приехать только десять человек из «отсепарированного костяка», у остальных были планы, которые невозможно отменить. Пановы опасались, что в усечённой компании праздник получится бледной копией прежних застолий. Однако гуляние удалось на славу, точно и не было пятилетнего перерыва.

Олег Арсеньевич, как обычно, хвастался, обводя рукой блюда на столе:

– Всё свое. Свои помидоры, огурцы, баклажаны и прочие перцы-ягоды.

– Своя рыба и свое мясо, – подхватил муж Леночки. – Виски они гонят в подвале, а джин – в бане.

Олегу Арсеньевичу подарили устройство караоке. Полина Сергеевна виду не подала, но поначалу внутренне поразилась: подарок был из арсенала новорусских развлечений, плохо вписывающихся в стиль их общения. Однако ее снобизм был посрамлён – петь под фонограмму оказалось необычайно весело. Очень хорошим голосом и слухом обладала Леночка, еще две женщины и один мужчина пели сносно, остальные чудовищно врали. Но именно безголосые и тугие на ухо проявляли отчаянные вокальные старания, и их выступления вызывали громовой хохот.

Свою лепту в развлечение гостей внес и Эмка, правда, его выходки говорили скорее о недостатке воспитания.

Готовясь к приёму, Полина Сергеевна не могла уделять внуку много внимания, поэтому игра в морских разбойников проходила в упрощённом варианте. Эмка-Сильвер слонялся по участку, то есть совершал дальние морские походы, размахивал костылём, сражался, брал на абордаж. Бабушка изображала Розалинду – хозяйку портового кабачка, куда пираты приносили добычу и где, напившись до бесчувствия рому, падали и засыпали. А когда наутро какой-нибудь головорез требовал свои деньги, Розалинда делала удивленное лицо: «Какие деньги? Ты все пропил. Отправляйся в новый поход».

Гости приехали одновременно, кавалькадой машин. После объятий и приветствий Олег Арсеньевич предложил всем аперитив, женщины помогали Полине Сергеевне накрывать стол. И тут явился внук – в тельняшке и обмахрившихся шортах, в пиратской шляпе, один глаз перевязан черной лентой, под мышкой костыль, на плече мешок с добычей.

Как истинный артист, который не рассматривает публику в зрительном зале, Эмка сделал вид, что не замечает гостей.

– Розалинда! – крикнул он бабушке. – Я пришёл! Я ограбил двести кораблей и тысячу взял на абордаж. Рому мне!

Бухнул мешок на пол, подскочил к столу, схватил первую попавшуюся бутылку, к счастью, она была закрыта пробкой. Опрокинул бутылку, прижался к ней губами и сделал вид, что громко глотает. С шумом поставил бутылку на место, обвел всех пьяным взглядом, икнул и картинно свалился на пол, захрапел.

Гости оторопели, Полина Сергеевна нервно рассмеялась.

– Вот, собственно, – почесал затылок Олег Арсеньевич, – наш внук Эмка. Познакомьтесь.

На следующее утро Полине Сергеевне было не до смеха.

День был солнечным, тёплым. Завтракали не в беседке, а в саду под яблонями. Когда налетал ветер, с дерева падали плоды. В яблочной бомбардировке было что-то детское, с весёлым ожиданием – в кого попадёт, во что попадёт. Ветер стихал, и возобновлялась беседа – тихая, расслабленная, какая бывает, когда спешить некуда, ты окружён друзьями и наслаждаешься природой.

Эмка пришел чистый, умытый, причёсанный, в новой футболке и в джинсах – точно такой, каким велела быть бабушка. Но про хорошие манеры она напомнить забыла.

– Все слушают меня! – объявил Эмка. – Я капитан «Аксиомы». Дедушка – Валли, а бабушка – Ева. Остальные – жирные люди, пассажиры «Аксиомы».

Это были персонажи мультика «Валли», который Эмке очень нравился и который он знал почти наизусть. Но присутствующие этот американский мультик не смотрели, некоторые гости были весьма тучной комплекции, и услышать из уст ребёнка, что они «жирные»… Кто-то натужно рассмеялся – мальчик шалит, кто-то не скрывал недоумения…

Арсений схватил сына и поволок к дому:

– Как ты смеешь перебивать взрослых? Ты даже не поздоровался! У тебя крыша совсем дырявая?

«Эмка не так уж виноват, – подумала Полина Сергеевна. – Он просто повторил наш ритуал – каждое утро придумывать, в какой действительности мы будем сегодня пребывать, распределить роли».

Она не успела извиниться за дурные манеры внука – сильный порыв ветра принялся обстреливать их яблочным градом. Бились чашки, подскакивали тарелки, ушибленные гости заойкали, выскочили из-за стола и со смехом бросились врассыпную.

После завтрака мужчины отправились на рыбалку, а женщины в лес за грибами. Эмка был наказан и сидел в своей комнате. Арсений убирал в доме и готовил мясо для шашлыков.

Полина Сергеевна и Вера Михайловна шли по лесной тропинке и обсуждали психологические особенности характера Эмки.

– Было бы несправедливо утверждать, – говорила Полина Сергеевна, – что мы уж слишком его балуем. Да, у нас необычная семья: вместо мамы – бабушка, вместо одного папы – два. Но никто не делает из него пуп земли, никто не закрывает глаза на шалости, которые выходят за рамки. Знаешь, ведь легче всего махнуть рукой – ладно, пусть дитятко поблажит, и долго детскую истерику выдерживать трудно, проще удовлетворить каприз. Хотя, – остановилась Полина Сергеевна, наклонилась за грибом, – его вчерашнее и сегодняшнее выступление опровергает мое утверждение.

– Белый нашла? Подосиновик? Красавец! Не бери в голову, как выражается Ксюша. Через два года или даже на следующий год все будут со смехом вспоминать Эмку-пирата. Как он тебя величал? Розалинда? – расхохоталась Вера Михайловна. – Розалинда, рому!

Полина Сергеевна с благодарностью поддержала ее смех.

– Но, Верочка! Он постоянно премьерствует. Он не может выносить ситуаций, когда не он главный среди детей, он всеми командует, распоряжается. При этом он возбуждён, я бы даже сказала, вдохновлён, просто дрожит от упоения.

– Кто знает, может быть, именно таковы в детстве настоящие лидеры. Ты просмотрела книги по детской психологии, которые я тебе подобрала?

– Да, конечно. Кое-что взяла на заметку, однако нового для себя открыла мало.

– Я не могу выступать экспертом в данном вопросе, но мне тоже показалось, что наш случай остался без внимания детских психологов. С другой стороны, как следствие, можно сделать вывод, что о какой-либо патологии говорить не приходится. Ребенок с особым характером, бесспорно. Но все выдающиеся личности, вспоминая свое детство, говорили, что их не понимали окружающие. Если Эмку понимаешь ты, Олег, Сеня – это уже много.

– Спасибо тебе, подружка! – искренне поблагодарила Полина Сергеевна. – Конечно, в воспитании не существует схем и штампов, поскольку нет двух одинаковых детей. Более того, одно и то же событие может совершенно по-разному повлиять на ребенка. Когда мне было годика три-четыре, в детском саду воспитательница нас наказала. Несколько детей, я в том числе, не спали во время тихого часа, бесились. Воспитательница не нашла ничего лучшего, как снять с нас трусы: мол, голыми вы не станете проказничать. Я перепугалась ужасно, завернулась в одеяло туго-туго и дрожала, как лист на ветру. И потом этот кошмар – будто с меня стаскивают трусы и выставляют на общее обозрение – стал навязчивым, мучил во сне и наяву. Спустя много лет, мы уже студентками были, я спросила Танюшу, ты ее видела, моя подруга по двору, помнит ли она, как воспитательница нас садистски наказала. Танюша ничего не помнила и никакие страхи ее не беспокоили.

– У каждого ребенка, – согласилась Вера Михайловна, – свои маленькие демоны. Я в детстве боялась цыган. Кто и когда внушил мне, что цыгане воруют детей, не помню. При виде цыган я пускалась наутёк и, даже повзрослев, поспешно переходила на другую сторону улицы.

– Расскажи, как съездила в Англию, – сменила тему Полина Сергеевна. – Ксюша действительно обручилась с настоящим английским лордом?

– Эндрю не лорд, он из старой аристократической обедневшей семьи, и у него даже замок имеется. Правда, сейчас в этом замке отель. Рекламный проспект обещает привидения, но меня по ночам не посещали ни прапрабабушка Эндрю, которая покончила с собой, повесилась из-за несчастной любви, ни прапрадедушка, который, обнаружив любимую свисающей с люстры – до люстры, кстати, метров семь, – заколол себя кинжалом, привезенным предыдущими прапрапра из какого-то индийского похода. Признаться, я не стала уточнять, как эти великовозрастные Ромео и Джульетта умудрились нарожать кучу наследников, страдая от несчастной любви.

– Ты там всех, конечно, потрясла своим знанием раннего Диккенса?

– До Диккенса дело не дошло. Послушай, какая фраза получилась: «До Диккенса дело не дошло» – все слова на «д», но аллитерация скучная. Я их историей Кромвеля доконала. Поразительно, как англичане, отчаянные ксенофобы, между прочим, плохо знают историю своей страны.

Представить себе более разных людей, чем Ксюша и Вера Михайловна, невозможно. Но девушка привязалась к Вере Михайловне горячо и прочно, и найти этому объяснение было трудно. Зачем Ксюше, энергичной, разбитной, шумной, ведущей вольную жизнь, презирающей авторитеты, Вера Михайловна – пожилая, допотопная, пыльная, архивная? Ксюша что на русском, что на английском разговаривала как геймер, чей словарь ограничивается двумястами словами, из которых треть – примитивные неологизмы. Речь Веры Михайловны, особенно при общении с Ксюшей, была нарочито правильной, книжной, со множеством «извольте, сударыня», «не обессудьте», «соблаговолите».

– Когда я вас слушаю, – говорила Полина Сергеевна, – мне кажется, что разговаривают Раневская из «Вишневого сада» и бандитка из «Бонни и Клайда».

Инициатива общения, безусловно, принадлежала Ксюше, именно она испытывала в нем потребность. Если у Веры Михайловны и проявлялись когда-то материнские инстинкты, то не слишком сильные, да и те были давно погребены под завалами тысяч чужих жизней, о которых она прочитала. По ее судьбе прошёлся тяжёлый каток великой любви, размазал, растоптал и глубоко вдавил в землю ростки всех иных чувств, кроме тех, что требовались самому катку.

Вера Михайловна не горела желанием по-матерински опекать Ксюшу, но не могла отказать девушке, чьи родители, честолюбивые буржуа-обыватели, кичились купленной машиной, построенной дачей и отдыхом на Канарах, а сами при этом говорили «ложить» и «калидор». Дядюшка, вечный депутат всех созывов, забронзовел от кончиков ногтей на ногах до плеши на макушке.

Пообщавшись с дядюшкой Ксюши, Вера Михайловна рассказывала подруге:

– Это какой-то новый, поразительно мутировавший человеческий тип. Поленька, у меня было ощущение, что я общаюсь с этим… как же его? Золотой робот в «Звёздных войнах»?

– Три-пи-о.

– Верно. Только больших размеров и не восторженно-глупый, а какой-то… я не нахожу определений. Если позолотить гоголевского Городничего, все равно не получится точного образа. Он принимал меня в своем кабинете, большей частью вещал сам, но и задавал вопросы по моим анкетным данным. Я настолько растерялась, столкнувшись с неведомой раньше особью, что блеяла не помню что. Если бы обнаружилась и заговорила статуя Давида, я бы растерялась меньше.

– Зачем ты к нему вообще отправилась?

– Ксюша упросила. Ее родителей и дядюшку волновало мое влияние на девушку. Поскольку я блеяла, мое влияние было признано неопасным.

– А что сама Ксюша сказала?

– Ты ведь ее знаешь. Хмыкнула: «Не берите в голову, мама говорила, что когда дядя был маленьким, он обожал вытаскивать из носа козявки и поедать их».

Ревность Ксюшиной мамы, которой не могло нравиться, что дочь к какой-то полунищей архивной мыши относится трепетнее, чем к ней самой, постепенно сошла на нет. Веру Михайловну воспринимали как блаженную всезнайку, почти как клоуна-затейника, способного развлечь гостей за церемонным обедом в родовом замке.

Веру Михайловну это оставляло равнодушной, Полину Сергеевну коробило.

Ксюша советовала:

– Не парьтесь, Полина Сергеевна. Что с них взять? У них ведь под крышей, – стучала себя по голове девушка, – только мешки с валютой.

– Ксюша, ты действительно собираешься замуж за Эндрю? Ты его любишь? Или… Или для прикола?

– А что, слабый прикол? Мои дети будут баронятками.

– Браки совершаются на небесах…

– На земле, Полина Сергеевна! Исключительно на земле, и дети рождаются не на облаках. Уж вам, на примере Сеньки, это отлично должно быть известно.

– Девочка, в молодости жизнь кажется долгой, бесконечной. На самом деле она коротка.

– «И прожить ее нужно так, чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы». Николай Островский «Как закалялась сталь». Между прочим, в детстве я читала эту книгу всю ночь и обливалась слезами. Чистыми, как бриллианты, девичьими слезами!

«Сколько намешано в этой девочке», – подумала Полина Сергеевна.

– Ксюша, иногда мне хочется тебя выпороть, – сказала она вслух, – а иногда мне кажется, что ты – удивительная личность.

– Чаще вспоминайте второй вариант.

По мнению Полины Сергеевны, Ксюшина привязанность, вызвавшая у Верочки ответный порыв, замаскированный, изо всех сил сдерживаемый, помогла подруге пережить обрушившееся на нее горе.

У Игоря Петровича, Вериного избранника, ее единственной любви, случился тяжёлый мозговой инсульт. Незадолго до несчастья жена Игоря Петровича узнала о многолетней связи мужа и Веры Михайловны. Для жены это был не просто гром среди ясного неба, это была молния, ударившая в грудь, испепелившая, сделавшая недостойной и бессмысленной всю ее жизнь. Жена-подвижница, которая ради мужа-гения перебивалась с хлеба на воду, которая считала себя музой, вдохновительницей, надеждой и опорой, вдруг оказалась исполнительницей роли второго плана. Впрочем, теперь уже не разобрать, кто был примой, а кто выступал в дублирующем составе. Факт остаётся фактом – нет подвига длиною в двадцать лет. А есть предательство, вранье, обман, молния, пылающий факел. Жена Игоря Петровича вышла из огня другим человеком.

Скандалы и разбирательства с женой вряд ли были основной причиной инсульта. Сосуды в мозге изнашивались многие годы. Где тонко, там долго тончилось и рано или поздно все равно порвалось бы. Но негодование жены, безусловно справедливое, подтолкнуло к роковой черте.

Врачи удивлялись тому, что при столь обширном поражении мозга Игорь Петрович остался жив. Компьютерная томография показывала несовместимое с жизнью омертвение.

Разговор Веры Михайловны и жены Игоря Петровича состоялся у его больничной койки.

– Вы его долго хотели? – спросила супруга Игоря Петровича, похожая на великомученицу, проклявшую свое служение. – Получите! Он весь ваш!

Из больницы Вера Михайловна привезла Игоря Петровича к себе домой, в маленькую квартирку, забитую книгами. Поместила на диван, сама спала на раскладушке.

Правая половина тела Игоря Петровича была парализована, левые рука и нога едва шевелились. Он не мог говорить, только мычал. Живыми остались лишь глаза – безумные от сознания случившегося. Из глаз часто лились слезы. Вера Михайловна их вытирала, меняла Игорю Петровичу памперсы, кормила его и твердила о том, что нужно надеяться на лучшее. Ни она сама, ни Игорь Петрович в лучшее не верили.

Иногда приходили дочери, жена не пришла ни разу. Дочери Игоря Петровича, хотя и настраивались держаться бодро, срывались и плакали вместе с отцом. Всем было понятно, о чем он просит глазами: «Прекратите мои мучения! Я же другой человек! Я – фейерверк, гигант мысли, а не эта беспомощная кукла. Зачем вы допускаете мое унижение? Не терзайте! Убейте меня!»

Все понимали, никто не обсуждал его немой просьбы, ни у кого не было и быть не могло права оборвать чужую, его, жизнь.

Полина Сергеевна помогала Верочке финансами, и та, как истинно интеллигентный человек, брала деньги на массаж для Игоря Петровича и на сиделок без рассыпания в благодарностях.

Поразительно, но так естественно принимать материальную помощь могут только люди, находящиеся на крайних полюсах морали, – благородные подвижники, подобные Вере, или беззастенчивые трутни вроде Юси.

Возвращаясь домой от подруги, Полина Сергеевна мысленно твердила, как заклинание: «Через неделю она поедет в Лондон. Ксюша там ее встряхнет». Но удручающая картина того, во что превратился Игорь Петрович, стояла перед глазами. «Какой ужас! Нет, так нельзя умирать, так неправильно. Нужно умирать по-другому», – думала Полина Сергеевна.

А дома ее ждал внук, и атмосфера была не просто противоположной, а космически отличной.

Папа купил Эмке самокат какой-то особой конструкции. На самокате можно кататься только на улице, это специально подчеркнули. Но под сурдинку, пока бабушка, всё еще находящаяся под впечатлением от увиденного, снимала пальто в прихожей, внук выпросил позволение испробовать самокат. Он что-то спросил, Полина Сергеевна механически дакнула.

На полной скорости Эмка промчался по коридору, влетел в гостиную, сшиб торшер и врезался в горку; дверцы распахнулись, и на пол посыпался фарфор, которым Полина Сергеевна очень дорожила.

Дедушка и отец вытаращили глаза – нарушение запрета было вызывающе нахальным. Полина Сергеевна примчалась на звук бьющегося стекла в одном тапке.

– Мне бабушка разрешила! – хитро сгорбился, вжал голову в плечи Эмка. – Бабуля, скажи!

⁂

После института, не без протекции коллег отца, Арсений устроился на работу в большую национальную корпорацию, разрабатывающую недра Родины. Сенька поднимался по карьерной лестнице быстро, но на каждой ступеньке оставлял о себе память как о въедливом служаке. Он хорошо обучался, был исполнителен, безотказен и не терпел халтуры. На августовских встречах Полина Сергеевна слышала о сыне самые лестные отзывы. Его даже переманивали в другие структуры, но Сенька был как червь – куда воткнули, там он и будет гумус создавать.

Сенька хорошо зарабатывал. Сначала просто хорошо, а потом очень хорошо, значительно больше отца. Купил себе машину, через год сменил ее на более дорогую. Хотел пустить деньги на улучшение их жилищных условий. Полина Сергеевна воспротивилась. Со своей квартирой и дачей она срослась, как полярная ель со скалой. Кроме того, после болезни Полина Сергеевна научилась рассчитывать силы и не тратить их попусту. На Эмку с его завиральными фантазиями, неконтролируемым стремлением к лидерству никакого времени не жалко. А общаться с Клавдией Ивановной или с ипохондриками, нагоняющими тоску бесконечными жалобами, – извините! Была молода и здорова – откликалась, слушала, через некоторое время снова слушала – то же самое, по десятому разу. Хватит.

Что бы там Сенька ни говорил про дизайнеров и мастеров, которые до последнего бантика на портьерах обустроят квартиру и загородный дом, Полина Сергеевна в подобные сказки не верила. Рассказы приятелей, в большинстве своем стремительно повышавших жизненный уровень, только подтверждали ее догадки. В общество потребления Полина Сергеевна не вписалась. Если тебя устраивают твои квартира, автомобиль, телевизор, сотовый телефон, зачем их менять постоянно? Живи в комфортных условиях, самосовершенствуйся, повышай культурный уровень и приобщайся к духовному богатству человечества. А гнаться за богатством материальным, страдать от того, что у тебя холодильник или плита (исправно работающие) не той марки и не последней модели – это забавы духовно нищих буржуа.

Полина Сергеевна уговорила сына вложить деньги в квартиру с нулевого цикла. Сенька так и сделал, потом еще приобрел пай в строящемся коттеджном поселке недалеко от Москвы. Поднимались стены дома и коттеджа, закрывались крышами, но жениться Сенька не думал. Конечно, двадцать шесть лет – еще не тот возраст, когда мужчина, как перебродившее вино, превращается в уксус, в кислотную жидкость, которая растворяет любые добавки извне. Но Сенька был старше своих лет благодаря пережитому опыту, наличию сына. Он и внешне выглядел старше: заматерел, стал шире костью, утратил юношескую изящность. Он походил теперь не на молодого бога, а на кряжистого молотобойца – регулярно посещал фитнес-клуб, где рвал штанги и подолгу плавал в бассейне. У него были какие-то отношения. Иногда девушки из компаний, приезжавших на дачу, бросали на Сеньку взгляды, говорившие Полине Сергеевне, что молодых людей связывает нечто большее, чем дружба. Но Сенька ни разу не произнес женского имени с особым чувством. Если не приходил ночевать, то предупреждал: «Мы с Димкой идем в пивбар, а потом я у него заночую» – или: «Сегодня в преферанс играем, не ждите меня».

– Теперь это называется преферанс, – бурчал Олег Арсеньевич. – Ему надо жениться! Юся, не к ночи будет помянута, для Сеньки стала чем-то вроде прививки от женитьбы.

Полина Сергеевна была полностью согласна с мужем. Но ведь не потащишь его в загс на аркане? Да и с кем?

Она вспомнила две статьи в иностранных журналах, посвященные демографии. Первую Полина Сергеевна прочитала в семидесятых годах, вторую – в девяностых. В первой были результаты французских ученых, во второй – американских, в обоих исследованиях речь шла о продолжительности жизни мужчин. Результаты, полученные в разных странах и с промежутком в двадцать лет, совпадали: женатые мужчины живут дольше, чем холостяки, а у женщин наоборот: одинокие живут дольше замужних.

Известно, что все женщины хотят замуж, но на самом деле семья больше нужна мужчине. Одинокая женщина создаст свой мирок, будет греться у чужого очага, окажется связанной десятками нитей с племянниками и прочими родственниками. А бобыль – это плохо приспособленная, часто злая, с закаменевшими комплексами особь. Недаром же говорится: хуже бобыля только бездомок.

Мужчине нужны нора, гнездо, логово, дом, крепость, дворец – убежище, которое он станет охранять, куда принесёт добычу, где будет руководить и командовать, где будет главным. Если у мужчины нет ответственности за своё, близкое, родное, он не научится отвечать за чужое, общее, государственное.

Когда-то давно, им лет по тридцать было, Полина Сергеевна с группой коллег оказалась в доме Саши Пушкова – новоиспечённого кандидата наук. Пушок, как его все называли, был весьма скромных способностей, учёный никакой, но вёрткий, услужливый до лизоблюдства. За бутылкой в гастроном бегал, хотя обычно это поручалось лаборантам. Но едва переступили порог его дома, Пушок преобразился: исчезла с лица вечная гримаса «чего изволите» и вылез на свет владыка – гроза семейства. Коллеги, зашедшие к Пушку «продолжить банкет», даже несколько протрезвели, наблюдая, как он руководит накрывающей на стол женой. Жена Пушка, красивая и, как потом выяснилось, далеко не глупая женщина, смотрела на мужа с неподдельным обожанием. В ее глазах он был великим учёным, безусловным нобелевским лауреатом в будущем.

«Вот как надо жениться», – сказал кто-то из коллег, когда они шли к метро. Можно было бы предположить, что Пушок с его рьяным чинопочитанием сделает карьеру в науке, проползёт наверх. Однако его заискивания были столь приторны, а тупость столь непроходима, что никто из научных руководителей не хотел брать его в команду. Пушок пошёл по хозяйственной части.

Между Сенькой и молодым Пушком не было ничего общего. Но Полине Сергеевне хотелось, чтобы у Сеньки была такая жена, как у Пушка. Чтобы она стала другом, соратником, опорой и поддержкой – без рассуждений и анализа, а только по любви.

У Сеньки никого не было, и разговоры на тему женитьбы его раздражали.

– Вот кому ты строишь квартиру, коттедж? – допытывался Олег Арсеньевич. – Квартира двести метров, коттедж триста пятьдесят – они же на полк детей!

– И гарем из дюжины жён, – едко добавлял сын. – Это просто выгодное вложение денег.

– Построишь, и дальше что? Продашь и новые купишь? Зачем? Что потом?

– Суп с котом! – направлялся к выходу из комнаты Сенька.

– Стой! – велел отец. – Хватит уходить от разговора. Слушай меня!

– Да, слушаю? – застывал с иронической ухмылкой на лице Сенька.

– Сыночек! – Олег Арсеньевич изо всех сил старался не кипятиться и говорить взвешенно, доверительно. – Мы все знаем, что ты слишком рано… Что Юся тебя травмировала, – покрутил пальцем у виска Олег Арсеньевич, – и ты теперь вроде инвалида по мужской части.

– По мужской части у меня всё в порядке.

– Да я не про ту мужскую часть, а про другую! Которая в голове… И ответственность, и будущее… Не перебивай отца! О чем я говорил?

– Про мою инвалидность.

– Да, именно. Ты должен отдавать себе отчет! И строить свою жизнь правильно! Создать семью!

– Ячейку общества?

– Верно!

– У меня уже есть ячейка, и я вполне ею доволен.

– Тогда я поставлю вопрос прямо! Когда ты женишься?

– Никогда! Ответ устраивает? Я могу идти? Я очень тороплюсь.

Он уходил. Раздражённый, рассерженный тем, что лезут туда, куда он никого не пускает, готовый и впредь защищать от всех и вся своё раненое сердце. Оно уже давно не кровоточило, шрамы зарубцевались, но под ними была мёртвая ткань.

– Как тебе это нравится? – поворачивался к жене Олег Арсеньевич. – Никогда! Он никогда не женится! Истаскается, как… Я не знаю, как кто!

– Мы бессильны, Олег!

– Опять терпение и еще раз терпение?

– Другого не остаётся. Я иногда думаю про девушек, с которыми он имеет отношения.

– Что ты про них знаешь?

– Ничего не знаю. Но они, наверное, умные, красивые, достойные. Они ждут от Сеньки развития отношений, предложения руки и сердца.

– А он их цинично использует! У него по мужской части все в порядке!

– Так получается. И мне их жалко.

– Кого?

– Всех: девушек, Сеньку, Эмку, которому надо общаться с молодой мамой, с современной женщиной, а не с бабушкой, ни бельмеса не смыслящей в компьютерных играх и гаджетах. Слово-то какое! Точно производное от «гада».

– Насчёт бабушки ты перегнула. Не у всякого ребенка есть такая мама, как у Эмки бабушка.

– Спасибо, родной!

Умер Игорь Петрович. Уморил себя голодом. Сжимал губы, отказываясь принимать воду и пищу, здоровой рукой выдёргивал из вены иголку, когда ему пытались поставить капельницу. За пять дней этого кошмара Вера Михайловна постарела на десять лет, голова ее стала седой. На похоронах было много народа, у гроба стояли вдова и дочери, Вера Михайловна и Полина Сергеевна – в стороне, будто к другой могиле пришли.

Полина Сергеевна отвезла подругу к себе домой, где состоялись тихие, альтернативные официальным, поминки. Олег Арсеньевич знал историю Верочки, и потому Игоря Петровича не жаловал. Говорил, что для учёного-бессребреника Игорь Петрович уж больно ловко устроился – как отпетый эгоист: супруге всю жизнь врал, а Верочке исковеркал судьбу. Но смерть зачёркивала, стирала нелицеприятные характеристики. Сенька не имел понятия о запутанных обстоятельствах личной жизни тёти Веры, которая всегда была для него лучшей маминой подругой и дьявольски умной, начитанной женщиной.

Теперь они слушали рассказ о неординарном, уникальном человеке, способном на очень и очень многое, но сделавшем едва ли десятую часть. И то, что он сделал, еще предстоит оценить. Полина Сергеевна на протяжении всего застолья мягко заставляла подругу, пребывавшую в полукоматозном состоянии, говорить об Игоре, не давала ей замолкнуть. «А помнишь, Верочка, как он?.. Расскажи, как Игорь… Я навсегда запомнила, что он сказал… Когда это было? Меня однажды поразило, как он… Вспомни, что Игорь учудил…». Олег Арсеньевич выражал сочувствие в чисто мужской манере – подливал и подливал Вере коньяк. Выпивали, не чокаясь, но и без ритуальных «земля пухом», «светлая память…» Эмка в гостиной наслаждался мультиками, ему разрешили смотреть сколько хочет, папа иногда приходил и менял диск. Эмка уснул в кресле, свернувшись калачиком, а Вера Михайловна отключилась на полуслове – закрыла глаза и уронила голову на грудь.

На девять дней Вера Михайловна и Полина Сергеевна приехали на кладбище. Погода была ненастной, природа злилась – яростно и бессильно, точно насылала на мир проклятия. Казалось, что низкое свинцовое небо опускается на землю, как ядерный гриб. Студёный октябрьский ветер без конца менял направление и стрелял брызгами ледяного дождя. Погода под стать настроению, только в душе у Веры Михайловны уже стихли осенние штормы, наступила зима, а природа еще сопротивлялась предстоящим холодам.

Они стояли у могильного холмика под одним зонтом, который всё время выворачивало порывами ветра и который не защищал от колючих ударов небесной воды. Тесно прижавшись друг к другу, старались унять дрожь – то ли от холода, то ли от сознания неизбежности смерти, которая забирает близких и любимых и когда-нибудь заберет их тоже. Они смотрели на покрытую мокрыми венками могилу. Живые цветы после ночных заморозков почернели и пожухли, уродливые венки наводили на мысль о скоротечности печали, о недолговечности человеческой памяти.

– Я… не хочу… чтобы его труд… – с напряжением выдавливая слова, проговорила Вера Михайловна и замолчала.

– Что, Верочка? – спросила, стараясь не клацать зубами, Полина Сергеевна.

– Пойдём! Иначе простудимся, заработаем бронхит.

Пока пробирались между свежих могил, их ботинки облепила темно-желтая кладбищенская глина. Вышли на асфальтированную аллею, по которой неслись потоки воды. Они смывали грязь, и за Верочкой и Поленькой тянулись длинные коричневые разводы.

Вера Михайловна оглянулась и сказала:

– Будто привязывают меня к его могиле.

– Что за мистика, Верочка! Тогда и меня, что ли, привязывают? Не впадай в экзальтацию. Грязь – это всего лишь грязь. Я никогда не понимала тех, кто часто ходит на кладбища, рыдает на могилах. Разве это нужно тому биологическому материалу, что покоится в земле?! Значит, нужно самому рыдающему – живому и здравствующему. Светлая память не гранитный памятник, а сохранение, продолжение дела человека, будь то дети, внуки или научная школа. Ты что-то хотела сказать именно по этому поводу?

– Я хотела бы разобрать, систематизировать архив Игоря. Но жена, то есть вдова, против, отказывается отдавать бумаги. Ее можно понять.

– Можно понять ненависть к живому человеку, но мстить покойнику? Возможно, немного погодя она изменит свое решение.

– Возможно, – согласилась Вера Михайловна. – Это большая, не исключено, что непосильная, задача, требующая очень много времени. У Игоря жуткий почерк, он часто прибегал к сокращениям, писал, как Ферма: «Дальше и так понятно». Понятно было только ему.

Они стояли около автобусной остановки. Под козырьком самой остановки им не хватило места, там прятались от ненастья промокшие печальные женщины, такие же, как они. Автобус приходил с интервалом в сорок минут.

– Ксюша примчалась, – рассказывала Вера Михайловна, – несмотря на то, что «по гланды», как она выражается, занята приготовлениями к свадьбе.

– Свадьба, как я предполагаю, должна быть королевской?

– Естественно. Вестминстерский дворец должен захлебнуться от зависти. Ксюша, кажется, не только очистила банковские счета родителей и дядюшки, но и вывернула их карманы. Ты поедешь на свадьбу?

– Вряд ли. Извини, Верочка! Эти царские утехи мне уже не по силам. Прозвучало так, – усмехнулась Полина Сергеевна, – будто прежде я постоянно бывала на подобных мероприятиях и мне они были по силам! Еще раз извини! Я иногда думаю, может, нужно было свести Арсения и Ксюшу?

– С ума сошла? Зачем тебе эта чума?

– Легка на помине.

К остановке подлетела иномарка, лихо развернулась и остановилась перед Верой Михайловной и Полиной Сергеевной. Из машины выскочила Ксюша.

– Я опоздала? Здравствуйте, Полина Сергеевна! Вы хоть и мокрая, как курица, а всё равно английские леди отдыхают. Какие наши планы?

– Ксюша, – проговорила Вера Михайловна с интонацией, которую подруга никогда у нее раньше не слышала: смесь назидательности и материнской гордости, – на кладбище опоздать нельзя.

– Я и не тороплюсь. Но типа попа с кадилом привезти, панихиду отгрохать?

«У нее всё тоже “типа”, как у Сеньки», – отметила Полина Сергеевна.

Женщины на остановке возмущённо зашуршали.

– Обойдёмся без кадила, – сложила зонтик Вера Михайловна. – Отвези нас домой.

«Девочка, – согреваясь в теплом автомобиле, подумала Полина Сергеевна, – какие ангелы тебя занесли к нам в референтуру?» Представлять в роли ангела, заботящегося о судьбе Веры Михайловны, Ксюшиного дядюшку-депутата было смешно и нелепо. Но ведь вышло именно так. Последствия людских поступков непредсказуемы. Желая сотворить добро, можно посеять зло. А чьё-то кумовство может обернуться благом для совершенно незнакомого человека.

– Виделась я с дочками Игоря Петровича, – отчиталась Ксюша. – Нормальные девахи, ботаники, конечно. Консерватория, первый концерт Чайковского… То есть детский сад, средняя группа. Они, ясен пень, понимают, что папин архив только Вера Михайловна может разобрать. Но их мама! Тра-ля-ля тополя. Тоже мне, три скорбных тополя на Плющихе! Я им мозги вправила, на свадьбу свою пригласила. И между делом ввернула: мол, не исключено, что я как бы типа внебрачный ребёнок Веры Михайловны и Игоря Петровича.

– Что-о-о? – хором воскликнули Вера Михайловна и Полина Сергеевна.

Посмотрели друг на друга и улыбнулись. Во времена их общей службы в референтуре, не сговариваясь, в моменты негодования или удивления они разом вопрошали: «Что-о-о?» И это действовало на возмутителя спокойствия как холодный душ. Но Ксюша была не из тонкокожих.

– А что? – дёрнула она плечом. – По-моему, зашибись как клёво! У Эндрю и его мамашки мозги вынесет. У меня, значит, есть мама, крестная… Ой, крестная – это отдельная тема! Предки меня ведь родили в общежитии. Крестная моя всю жизнь трудилась путевой обходчицей, в мороз и слякоть вкалывала, поэтому она изрядно поддаёт. Перепила моего будущего свёкра. Он спустил на нее запасы какого-то элитного скотча. Я ночью спускаюсь в каминный зал, а они – в хлам! Крестная учит сэра Дэниела похабным русским частушкам. Свекровь, леди Мэри, сидит стеклянная, тронь – разобьётся. Тоже набралась под завязку, хоть и не пела. Ревновала, клянусь, вот и сидела, надиралась за компанию. Правильно ревновала, что моей крестной лорд, если за ней путейцы, как цыплята, бегали. Тут, правда, я немного перестаралась. Я хотела честно леди Мэри насчет крестной предупредить и, как могла, перевела на английский «конь с яйцами»…

С заднего сиденья послышался неодобрительный ропот.

– А что? – снова пожала плечами Ксюша. – Так все крестную называют. Вы дальше слушайте, умора. Леди Мэри решила, что крестная – типа ангела, покладистая, нежная, воздушная. Вроде тихой лошадки, которая яйца перевозит и ни одного не разобьет. Не, говорю, совсем напротив, это не те яйца и не смирная лошадка, а такой конь, что будь здоров. У леди Мэри глаза на лоб выкатились, она потом их с трудом на место вернула и черт-те чего надумала. То есть подумала, что моя крестная – гермафродит. Крестная заявилась нарядная – как же, за границу к английской королеве собралась, знай наших, лицом в грязь не ударим. В общем, вырядилась, как сбрендившая африканка – с головы до пят в пестрых шелках и блестках – «в чешуе, как жар, горя». На нее в аэропорту народ сбегался смотреть, футболистам не снилось. Леди Мэри онемела, когда крестную ей представили, а потом проблеяла: «Как жаль, что вам нельзя носить брюк». Я крестной перевела: «Хвалит твое платье».

– Ксюша, с тобой не соскучишься! – покачала головой Полина Сергеевна.

«Такую невестку действительно было бы непросто выдерживать», – подумала она.

Ксюша что-то нарушила, большой черный джип прижал их машину к обочине.

– Козёл обдолбанный! – выругалась Ксюша. Открыла окно и заверещала тоненьким голоском водителю джипа: – Милый, прости! Миленький, хорошенький, я больше не буду! Чмоки, чмоки, чмоки! – посылала она воздушные поцелуи. – Не убивай меня! Я беременная, у меня гормональный срыв. Прости!

– Ну, ты типа гляди на дорогу! – обескураженно посоветовал бритый, свирепого вида шофёр.

– Сам фуфло, – сказала Ксюша, подняв стекло, и продолжила как ни в чем не бывало. – В общем, эти Валя с Галей выпали в осадок, потом кое-как восстановились молекулами и обещали содействовать. Вера Михайловна, я вас теперь буду звать «мама Вера», можно?

– Ты беременна? – строго спросила Вера Михайловна.

– Ни капельки. Что я, распутная? У нас в английских домах не принято до венца закладывать без контрацептивов. – Ксюша вдруг замолчала и после паузы заговорила, волнуясь: – Вы только не думайте, что я не скорбля, пардон, не скорблю… – Она на полном ходу повернулась к сидящим на заднем сиденье женщинам, молитвенно сложила руки.

– А-а-а! – зажмурилась Полина Сергеевна, готовясь к смерти.

– Держи руль! – закричала Вера Михайловна.

Они счастливо избежали аварии. У своего дома, расцеловавшись с Ксюшей и с Верочкой, которые вышли из машины, Полина Сергеевна сказала подруге, ткнув пальцем в девушку:

– Ксюшину энергию надо поделить и раздать десятерым меланхоличным особам. Всем будет хорошо, в самый раз.

– Не-а, Полина Сергеевна, – ухмыльнулась Ксюша. – Мы будем интернациональный долг выполнять – разбавлять застоявшуюся кровь английских аристократов нашей буйной российской кровушкой.

В пустом лифте Полина Сергеевна пробормотала: «Ничего себе, на кладбище съездила!» – и согнулась от смеха.

⁂

Олег Арсеньевич не выносил, если не разрешали проблемных ситуаций, из которых имелся очевидный выход. Ленивое бездействие оборачивается преступной халатностью – свидетельствовал его служебный опыт.

– Нельзя сравнивать семью и производственный коллектив, – говорила Полина Сергеевна.

– В определённых аспектах можно и нужно, – упорствовал Олег Арсеньевич.

Юсю приходилось терпеть, потому что она могла забрать Эмку. Но сейчас терпеть неправильную личную жизнь сына отец не собирался. Он продолжал нападать на Сеньку, тот выставлял штыки, замыкался в броне презрительного молчания или взрывался, требуя оставить его в покое. Полина Сергеевна стояла на линии огня, каждый считал ее своим союзником и был отчасти прав.

«Я напоминаю суетливого парламентария, который носится с белым флагом и призывает к миру и дружбе, – думала она. – Между тем противники любят друг друга, хотя и плохо сосуществуют. Считается, что две хозяйки в доме рано или поздно начнут враждовать на кухне. Но когда в доме два здоровых мужика, два хозяина – это тоже ни к чему хорошему не приводит. Недаром в старину сыновей, способных жить своим домом, отселяли. Но они были женаты!»

– Сеня, ты должен понять тревогу отца и простить его горячность, – говорила она.

– Но что прикажешь делать? Меня тошнит от одного упоминания о женитьбе.

– Даже так! – ахнула Полина Сергеевна.

Сенька, открывшись на секунду, тут же снова спрятался в раковину.

– Мама, ты всё понимаешь: ты понимаешь папу, понимаешь меня, понимаешь, что я понимаю папу, – ты у нас великая понимальщица, в квадрате, в кубе и в энной степени. Подари чуточку своего понимания папе!

Полина Сергеевна пыталась урезонить мужа:

– Сколько можно твердить Сеньке одно и то же? Он ведь не глухой, не глупец и все твои доводы знает наизусть.

– Человеку нужно открыть глаза! Человек должен знать правду! А если он не хочет открывать глаза, не хочет знать правду, – заставить, повторить тысячу раз! Для его же блага.

– Тогда расскажи Леночке, – вспомнила о подруге Полина Сергеевна, – что муж ей неверен. Павел ведь крутит романы на стороне, не так ли?

Олег Арсеньевич скривился и отвел взгляд.

Леночкино отношение к супругу было сродни привязанности маленького ребенка к родителям, без которых он не может существовать. С течением времени эта привязанность только крепла, хотя Леночке уже перевалило за шестьдесят и инфантильностью она не страдала. Леночка была доктором филологических наук, профессором, специалистом по французской поэзии девятнадцатого века. Научные звания, интеллект никак не влияют на женский тип, доярка и профессор могут одинаково истово и беспомощно любить своего избранника всю жизнь.

Однажды на августовской встрече женщины обсуждали развод знакомой пары. Лейтмотивом шло предположение, что любовь у этой пары давно кончилась, что они отчаянно скучали друг с другом, скука породила раздражение и сознание бессмысленности союза.

– А вдруг меня Павел тоже не любит? – задумчиво спросила Леночка. – Вдруг ему скучно со мной?

– Не любит, скучает, – как бы подтвердила одна из подруг. – Но мы ведем речь именно о том, что нужно развивать отношения, надо искать… – И осеклась.

На Леночку было страшно смотреть. Она покрылась красными пятнами, мелко задрожала, нервно сглатывала, глаза ее стали огромными, трагическими – за линзами готовых пролиться слез.

Леночку бросились утешать – мол, это всего лишь абстрактная фигура речи в полемической беседе. Конечно, Павел тебя любит, боготворит, не надышится.

Вранье чистой воды. Женщины догадывались, а мужчины знали точно, что Павел ходок, каких поискать. Однако раскрыть глаза Леночке значило не просто отнять игрушку у ребенка, а убить на его глазах маму с папой, еще и его самого подушкой накрыть, чтобы не трепыхался. Все это знали, Павел в том числе, с тем и жили, вполне благополучно.

⁂

Эмка пошел в первый класс, и конфликт мужа с сыном переместился для Полины Сергеевны на второй план. У Эмки не было проблем с чтением, с устным счетом. Но чистописание! Полина Сергеевна до школы не открывала с внуком прописи, полагая, что каллиграфии должен учить специально подготовленный, методически подкованный учитель. Эмка давно писал печатными буквами, безбожно путая, в какую сторону смотрят «я», «р» и «с».

Письмо он ненавидел. Письмо теперь было безотрывным, и буква «о» соединялась с «н» или «к» линией, идущей снизу от «о», а не петелькой вверху. Получалось, что во всех словах злополучное «о» выглядело как «а». Вместо «дом» – «дам», вместо «кот» – «кат», вместо «нос» – «нас».

Многие девочки в Эмкином классе любили каллиграфию и прекрасно писали. Большинство мальчиков, как Эмка, царапали точно курица лапой.

– Я не ставлю задачу выработать у тебя прекрасный почерк, – говорила Полина Сергеевна. – Хотя в выходные мы поедем в Сокольники, там находится музей каллиграфии, и ты увидишь, что это настоящее искусство. Наша задача – писать грамотно. Начинай. Ко-ро-ва. Говорим «карова», пишем «корова».

– Можно я не пять строчек напишу, а три?

– Нельзя, торг неуместен. Ко-ро-ва.

– Тогда без работы над ошибками?

– Не будет ошибок, не будет и работы над ошибками. Ко-ро-ва.

– Бабушка, ты же добрая.

– Да, добрая. Но в отношении учебы – скала. Ты будешь, наконец, писать? Следи за соединением с «о». Ко-ро-ва.

Эмка начинал писать. Выходило: «карава». После десяти минут и двух строчек в тетради он начинал ёрзать, чесаться, проситься в туалет, попить, говорил, что у него разболелась голова. Бабушка была неумолима.

И так каждый день: домашнее задание, дополнительные упражнения, работа над ошибками.

Полина Сергеевна не разделяла теорий тех педагогов, которые считали, что учёбу надо сочетать с игрой. Развлечения, игры – это прекрасно, им ребенок посвящает большую часть дня. Учёба – это работа. Мужчина должен уметь работать. Маленького мужчину никто не загружает многочасовым трудом до изнеможения. Но двадцать минут он способен и должен посвятить учёбе-работе. Двадцать минут – в идеале.

– Это задание заняло бы у тебя двадцать минут, – говорила Полина Сергеевна внуку. – Мы сидим уже больше часа. Исключительно по твоей вине, потому что ты постоянно отвлекаешься, торгуешься, выпрашиваешь поблажки.

– Коля Смирнов рассказывал, что он делал домашнее задание с папой, и папа та-ак его треснул по башке книгой! Коля ударился об стол, и у него потекла из носа кровь.

– Я понимаю этого папу. Даже мое ангельское терпение на исходе. Кстати, это выход. Будешь делать домашнее задание с папой.

– Нет, бабушка! Только с тобой!

– Тогда пиши: «Хорошо в лесу летом». Мы говорим «харашо», пишем «хорошо». Внимательно! Теперь прочти, что ты написал.

– Хорошо в лесу летом.

– Нет, внимательно! Что ты написал?

– Харшо в лису летам. Ой, смешно, правда?

– Это смех сквозь слезы. Работа над ошибками!

– А если я всё напишу правильно, ты мне дашь жвачку?

– Дам, – сдавалась бабушка. – Но ведь ты не напишешь без ошибок.

– Спорим?

– Спорим!

Эмка старательно выводил буквы и гордо откидывался на стуле:

– Вот!

– Читай!

– Тут все правильно.

– Нет, ты написал «хорашо».

– Это «о»! Ты специально, чтобы мне жвачку не давать! И Мария Львовна говорила, что «о» можно соединять петелечкой наверху!

– Изверг! Что ж ты раньше молчал? Мы бы давно рванули вперед, семимильными шагами! Но с петелечкой или без петелечки, ты у меня всё равно вырастешь грамотным человеком!

– Да, Эмка, – подавал голос из-за газеты Олег Арсеньевич, – хочешь ты или не хочешь, но с такой бабушкой тебе без вариантов быть грамотным человеком.

– Пятнадцать минут перерыв, – вставала, расправляя затекшие плечи, Полина Сергеевна. – Потом математика. С дедушкой. Я буду готовить ужин, потому что мне отчаянно хочется пойти по стопам Колиного папы.

Через пять минут, то есть предложив внуку разделаться с математикой без перерыва, дедушка заявлялся на кухню и самодовольно докладывал:

– Готово!

– Так быстро? – с сомнением спрашивала Полина Сергеевна.

– Он в уме всё играючи решил.

– В уме не годится. Надо объяснить каждое действие задачи, записать его. Объяснить арифметический знак при выражениях «на сколько больше» и «на сколько меньше».

– Это мы запросто. Гениальный парень!

Из комнаты слышалось рокотание Олега Арсеньевича и писклявый голосок Эмки. Рокотание становилось все громче, пока не доходило до крика, которому вторил плач Эмки.

Дедушка, красный и злой, прибегал на кухню излить свое негодование:

– Он дебил! У Тани пять яблок, а у Пети на три яблока меньше. На три меньше! И что он делает? Он пишет: пять плюс три! Говорит одно, пишет другое, я ему двадцать раз объясняю! Форменный дебил!

– Почисти картошку, – снимала фартук Полина Сергеевна и шла к внуку.

Арсений в качестве домашнего педагога был не лучше отца. Оба не отличались выдержкой и терпением, но Сенька вдобавок считал себя экспертом в математике, он все-таки специализированный лицей окончил! С его точки зрения, в школе математику, лучшую из наук, преподают не так, вдалбливают не то.

– Сыночек, – пыталась урезонить его Полина Сергеевна, – в любой науке необходимы базовые знания, азы. В нашем случае, например, это таблицы сложения.

– Какие таблицы? Зачем? Эмка прекрасно знает состав числа и считает в пределах двадцати.

– Он знает, что восемь состоит из пяти и трех, шести и двух, но считает на пальцах. Если его спросить, сколько будет пять плюс семь, он мгновенно не ответит, а будет шевелить пальчиками. Я сама это только недавно заметила. Нужно, чтобы от зубов отскакивали таблицы сложения на два, три и так далее.

– Ерунда! – не соглашался Сенька.

И выискивал в интернете задачи для первого класса, которые не то что Эмка, бабушка с дедушкой не могли решить.

– Слушайте, – объявлял Сеня. – Классная задача-стишок:

– Можно мне идти мультики посмотреть?

– Если решишь, можно мультики. И я даже куплю тебе меч джедая!

– О! – захлебывался от восторга Эмка.

Но был бессилен перед задачей, чесал затылок, стрелял глазами на бабушку с дедушкой, просил повторить стишок.

Полина Сергеевна, записавшая условие, вместе с мужем склонялась над листочком.

– Мы имеем одиннадцать хвостов… – бормотал Олег Арсеньевич. – У жеребят по четыре ноги, у индюшат по две, а всего тридцать… Нет, если уравнение составить, то всё просто, но они уравнения еще не проходили…

– Сеня, – просила пойти на компромисс Полина Сергеевна, – не лучше ли будет, если тынам всем, – с нажимом подчёркивала она, – объяснишь принцип решения подобных задач, чтобы мы его усвоили и в последующем использовали?

– Логично, согласен! Итак, одиннадцать хвостов, значит, одиннадцать животных. Выдадим каждому по две ноги. Одиннадцать на два – двадцать два. От тридцати отнимем двадцать два, остается восемь. Индюки уже получили свои ноги, нужно раздать еще по две жеребятам. Восемь делим на два – четыре. Всего животных было одиннадцать, отнимаем четыре, равняется семь. Ответ: семь индюков и четыре жеребца.

– Семь индюшат и четыре жеребенка, – поправляла Полина Сергеевна.

Бабушка с дедушкой понимали принцип решения, а до внука он не доходил. Однако ему очень хотелось меч джедая, до слез хотелось!

«Сейчас еще и Сенька назовет его дебилом, – внутренне напрягалась Полина Сергеевна. – Не позволю!»

– Прекрасно! Какая чудная задачка! – восклицала она, собирая листочки. – А теперь мы поиграем в «Монополию». Посмотрим, разорит ли нас опять юный капиталист Эмка.

У них было много настольных игр, в которые резались вечерами, телевизор включали редко.

– Эмка, а ты понял, как задача решается? – с сомнением спрашивал Сеня.

– Завтра Эмка объяснит тебе ее решение, – не давала ответить внуку бабушка.

– И получу меч джедая! – напоминал Эмка.

С непоседливым первоклассником-сыном Полина Сергеевна подобных мучений не испытывала. Сеньку отводила в школу, встречала, делала с ним уроки бабушка, мама Полины Сергеевны. И никогда не жаловалась на трудности с чистописанием и на то, что выполнение домашнего задания превращается в драматический спектакль, в первом действии которого герои договариваются работать мирно и дружно, во втором у них конфликт со слезами, криками и проклятиями, а в третьем они кое-как снова приходят к согласию. Есть расхожая шутка: наши внуки отомстят нашим детям. А говоря серьезно: мы начинаем понимать наших родителей, когда сами становимся матерью или отцом, когда дедушкой или бабушкой – тем более.

– Ты помнишь, как делал уроки с бабушкой? – спрашивала Полина Сергеевна сына.

– Нет, – признавался Сенька.

«Вот и Эмка не будет помнить», – думала она с горечью.

– Кстати, грамотно писать ты так и не научился, особенно страдает пунктуация. Тебя выручает то, что набираешь текст на компьютере, а там программа подчеркивает ошибки.

«Почему это я? – удивлялась Полина Сергеевна мысленно. – Словно хочу упрекнуть маму. Мамочка, прости! Твое совершенство в сравнении с моей заурядностью настолько бросается в глаза, что я веду себя как ревнивая девчонка!»

– Запланируй, включи в свой график обязательных дел, – говорила Полина Сергеевна сыну, – съездить на кладбище, поправить могилы бабушки и дедушки. Папины родители похоронены в Рязани. Ты когда-нибудь интересовался, за их могилами присматривают? Неухоженные могилы – это свидетельство сыновнего небрежения и забвения.

– Да? Ты раньше так не говорила. Ты же не любишь кладбищ.

– Раньше я не была к ним так близко.

– Мама? – пугался Арсений.

– Мама смертна, как и каждый человек на земле.

– И все? – внимательно вглядывался в ее лицо сын.

– А чего тебе еще нужно? Ладно, не уводи разговор в сторону! Меч джедая купил? Иди спрашивай Эмку про хвосты и ноги.

Полину Сергеевну беспокоило то, что у Эмки недостаточно развита зрительная память. Он тысячу раз видел слово «магазин», но писал «могазин», он читал книжки про пиратов, а писал «ператы». Он хотел делать домашнее задание быстро и как попало, но при этом получать похвалы. Он хотел постоянно находиться в центре внимания. Он был готов стоять на голове, разрисовывать себя красками, наряжаться в немыслимые костюмы, составленные из вещей бабушкиного гардероба или из кухонной утвари, – только бы вызвать удивление на лицах окружающих, неважно – удивление-восхищение или удивление-оторопь. Главное, чтобы в обморок падали.

Полина Сергеевна и падала, виртуально, конечно. Не могла понять, откуда в этом малыше, ее кровиночке, бурление диких фантазий, какие гены передались этому ребенку от предков – в обозримом прошлом людей без каких-либо чудачеств и чрезмерной тяги к актёрству. Не от Юси же и бабушки Клавдии?

Наблюдая за Эмкой в школе, в детском коллективе, Полина Сергеевна не могла не признавать того, что внук нисколько не выделяется, не блещет. Значит, все дети с изюминкой? И Сенька был особенный? Не помнила. Ничего не помнила. Сенька был обязан хорошо учиться, заниматься спортом, английским языком дополнительно – она была не мать, а ментор.

Подруги сочувствовали Полине Сергеевне, полагая, что в сложившихся обстоятельствах она вынуждена жертвовать собой ради внука, не имевшего матери. Ее уверения в том, что она переживает удивительно занимательный период, воспринимались как интеллигентное камуфлирование подвижничества. А это была правда. Ей было интересно. Каждый день. Подчас очень трудно, но всегда интересно.

Иногда ей хотелось выпороть Эмку. Несколько раз не сдерживалась и шлёпала его. Потом пугалась:

– Ты сделал из меня рукоприкладницу! Такого слова нет. Не слушай! Ты довел меня до белого каления! Прости! Тебе больно?

– Бабушка, а можно ты меня порукоприкладишь, но домашнее задание делать не будем?

– Нельзя! Домашнее задание – это задание! Живой или мёртвый, ты обязан его сделать!

– А мёртвый – это как? Такой голый, синий?.. Я в кино видел… Давай я разденусь и…

– Нет! Голым ты арифметику делать не будешь! Эмка! Я даю тебе еще десять минут на раскачку, а потом за уроки.

Каждый вечер Полина Сергеевна засыпала с безнадёжными мыслями, что никаких сил у нее нет, что этот мальчик доведёт ее до сумасшествия, до нервного истощения. А утром, в полудрёме, приходило радостное и чистое ощущение чего-то очень хорошего, что есть в ее жизни. Эмка. У нее есть Эмка.

Вера Михайловна на сетования подруги не отделалась общими рекомендациями, а со свойственной ей дотошностью принялась изучать проблему выработки грамотности у ребенка.

– Ты себе не представляешь, Поленька, – отчитывалась по телефону Вера Михайловна, – они, психологи, на каждый детский чих имеют диагноз, то есть термин. Скажем, путает ребенок «б» и «д», то есть букву, которая пишется вверх хвостиком, и букву, которая пишется вниз…

– Эмка путает.

– Или поворачивает буквы не в ту сторону.

– Эмка поворачивает.

– Как и большинство детей, я тебя уверяю! Отчетливо помню, как сама путала и поворачивала. Я ненавидела «б» и «д», но не так сильно, как «р» и «у». Изучив литературу по данному вопросу, я считаю, что нужно закрыть эти книги, сдать в библиотеку и навсегда забыть про них. Практика! Только практика! Нельзя научиться ходить, сидя на диване, нельзя научиться кататься на коньках, не падая, и грамотности нельзя научиться в уме. Я тебе со всей ответственностью заявляю, что все пугалки вроде дислексии – это не наш случай.

За «не наш» (вместо «не ваш») Полина Сергеевна была особенно признательна подруге.

Полина Сергеевна часто думала о превратностях дружбы и любви. Вопросы «почему любишь?», «почему дружишь?» не имеют исчерпывающего ответа, поскольку втиснуть в несколько лаконичных фраз многомерный, переменчивый, растянутый во времени и пространстве мир чувств невозможно. Как немыслимо заставить все дожди литься в одном месте или повелеть тайфунам собраться и двигаться в заданном направлении. И все-таки у дружбы есть основа, на которой она покоится, – это неравнодушие к проблемам друга, какими бы мелкими, незначительными, временными они тебе ни казались, сколь далеко ни лежали бы от твоих интересов.

Впрочем, проблемы воспитания и обучения детей вскоре могли стать небезразличны и Верочке.

Ксюша родила девочек-близняшек и имела смелость заявить:

– Вот вам и подтверждение моей кровной связи с мамой Верой: у Игоря Петровича тоже двойняшки.

– Как же так? – захлопала глазами родная мама Ксюши. – Какая связь-то?

– Кто из нас генетик? – отрезала Ксюша. – Я лучше знаю.

Она дала девочкам двойные имена: Анфиса Джейн и Барбара Прасковья. «Прасковью» не мог выговорить никто из англоязычных родственников.

Когда Полина Сергеевна позвонила, чтобы поздравить, и справилась о самочувствии молодой мамы, та ответила со вздохом:

– У меня теперь сиськи, как у папуаски с острова Шпицберген.

– Ксюша, – рассмеялась Полина Сергеевна, – Шпицберген за полярным кругом, там нет папуасов.

– Таких точно нет. Но я всё равно сама выкормлю своих девок.

Она их называла «мои девки». Ксюшина свекровь, леди Мэри, мужественно, с истинно английским достоинством реагировала на чумовую невестку и ее странную родню с запутанными кровными связями. Желая сделать им приятное, вслед за Ксюшей называла внучек «девками», выходило – «дэфки». Никто не брал на себя смелость пояснить леди Мэри, что «девки» по-русски звучит совсем не куртуазно.

⁂

Эмка рос, и вопросы «кто моя мама? где моя мама? какая моя мама?» у него хоть и редко, но возникали. Не из-за недостатка материнской теплоты, а потому что вокруг были мамы – у всех детей в садике, в школе. В книгах, в кино, в мультиках тоже были мамы. Кругом были, а у него не было.

Зачины русских сказок построены своеобразно, это Полина Сергеевна заметила, только когда стала читать внуку: жили-были дед и баба, и была у них доченька (был сыночек)…

– Дед и баба – это вы? – спрашивал Эмка. – А где папа?

Его формула семьи отличалась от той, что существовала и в литературе, и в кино, и в жизни.

Полина Сергеевна, Олег Арсеньевич и Сенька не сговаривались, не вырабатывали единой политики, о Юсе вообще никогда не вспоминали, ее вычеркнули как предмет воспоминаний, как тему для разговора. У них было общее, не отрепетированное равнодушие с оттенком брезгливости. И Эмка чувствовал это. От его вопросов не уклонялись, никто не показывал, но при этом все как бы хотели показать, что вопросы его досужие, лишние.

– Моя мама была красивой? – спрашивал Эмка.

– Да, по-своему, безусловно, красивой, – отвечала бабушка.

– По-своему – это не по-твоему?

– Не придирайся к словам! Попроси папу, он покажет тебе фотографии.

Когда отец приходил вечером, Эмка уже забывал о фото матери.

– Моя мама умерла? – спрашивал он дедушку.

– С чего ты взял? У меня подобной информации нет.

– Если не умерла, а ко мне не приходит, значит, меня не любит?

– Женская душа – потёмки.

– Если меня не любит, то сама дура!

– Тихо! Это – между нами. Никогда не говори женщине, что она дура!

Дедушка не помнил, что именно этим словом когда-то советовал отбиваться от вредных девчонок.

– Почему? – спрашивал Эмка.

– Потому что она тебе может ответить тем же – сам дурак!

– А я не дурак?

– Тише, бабушка услышит, какими мы тут словами перебрасываемся.

– Дурак – это не матерное, я знаю. Иван-дурак бывает в сказках. Дедуля, – шептал внук заговорщически, – а ты мне про матерные слова расскажешь? Петька говорит, что все их знает. Я тоже хочу. А почему они матерные? Из-за моей мамы?

Арсению тоже доставалась своя порция вопросов.

– Папа, а ты очень любил маму, когда меня зарождал?

– Очень. А почему ты интересуешься?

– Бабушка Верочка приходила, и они с бабушкой Поленькой говорили, что тевролии…

– Чего-чего? Теории?

– Да, теории. Про то, что… – Эмка делал серьезное лицо, характерным жестом Веры Михайловны поправлял несуществующие очки на переносице и, подражая ее легкому грассированию, принимался излагать: – Утверждение, что эмоционально здоровые дети рождаются только у любящих родителей, носит исключительно социально популистский характер. Яйцеклетка и сперматозоид слишком малы… Ну, дальше я забыл, – добавлял он нормальным голосом.

Арсений отмечал, что у сына прекрасная память, и спрашивал:

– Ты сам понял, что сейчас говорил?

– Не-а. Мне бабушка потом объяснила. У женщин яйцеклетки, а у мужчин сперматозоиды, они встречаются, когда люди любят друг друга. Папа, твой сперматозоид… Папа, а что ты ищешь?

– Где майка «Челси», которую мне тетя Ксюша подарила?

– А-а-а… Секс и любовь – это то же самое, папа?

– Про секс потом. Где майка?

– Понимаешь, папа, Петя Гурин собирает марки. У него классная коллекция!

– Мне это перестаёт нравиться. Где майка?

– Я ее выменял! На марку, которая стоит миллион! Мы ее продадим и станем миллионерами.

Марка, разумеется, оказывалась ерундовой. Папа вскипал и грозился родить Эмку обратно – превратить в сперматозоид, если майка не вернётся в дом.

К семи годам Эмка много раз побывал за границей, больше, чем Полина Сергеевна за всю жизнь. Он ездил с отцом на горнолыжные курорты и уже самостоятельно, без инструктора, спускался по взрослым трассам невысокой сложности. Поздней осенью, когда заканчивались работы на даче, он с бабушкой и дедушкой отправлялся в южные страны, где море еще сохраняло тепло, а солнце уже не палило свирепо. В отелях большинство постояльцев были из России, и для детей обязательно имелся русский массовик-затейник, называемый почему-то аниматором. Эмка и в курортном детском саду командовал, объяснял аниматору, что аппликации и фигурки из воздушных шаров – это скучно, а нужно ставить спектакль про пиратов, в котором он, Эмка, должен, конечно, играть главную роль.

Олег Арсеньевич входил в межправительственную группу по подготовке соглашений и договоров, и ему приходилось летать в США. Уговаривал жену поехать в командировку вместе с ним, за свои деньги, естественно, но на гостинице и питании можно было сэкономить. Полина Сергеевна отказывалась. Увидеть Париж (и не умереть) очень заманчиво. Мадрид, Барселону, Вену, Зальцбург… Есть столько мест, в которых и не мечталось побывать. Америка, Нью-Йорк – нет! И не проси.

– Ты боишься встретиться с Юсей! – констатировал Олег Арсеньевич после очередных безрезультатных уговоров.

– Не боюсь, просто не хочу.

– Пусть встретимся случайно! Плюнем ей в физиономию и пойдем дальше!

– Олег! Когда тебе что-то не нравится, когда я с тобой не соглашаюсь, ты злишься и начинаешь выражаться, как портовый биндюжник. Я тебя прошу следить за своей речью, у нас ребенок в доме! Да, я не хочу, чтобы существовала даже малейшая вероятность встречи с Юсей. Это испортит мне всю поездку. Не буди лихо, пока оно тихо. Неизвестно, как поведёт себя Юся, если мы столкнёмся. Ее никто не лишал материнских прав.

– Надо лишить. Нанять адвоката, заплатить деньги и навсегда вычеркнуть ее из нашей жизни.

Эти пожелания так и остались пожеланиями.

У многих солдат «на память» о войне остались в теле осколки, не найденные во время операции в госпитале. Осколки врастали, покрывались соединительной тканью, и удалять их становилось опасно, хотя инородный кусочек металла мог привести к гибели. Люди живут в суматохе ежедневных хлопот и забот. И даже зная, что у них в подполе лежит бомба замедленного действия, не торопятся ее обезвредить. Ведь не взорвалась год, месяц назад, вчера не сработала, значит, и завтра, бог даст, все обойдётся. Подобной беспечностью семья Полины Сергеевны ничем не отличалась от тысяч других семей.

От друзей, которые часто бывали в Нью-Йорке, от мужа, который наведался на Брайтон-Бич (проехал на автомобиле, выйти так и не решился), Полина Сергеевна знала, что представляет собой этот знаменитый русский район в городе большого яблока. Брайтон-Бич – улица без солнца и почти без неба. Над проезжей частью возвышается эстакада, по ней ходят, гремят поезда метро. В невысоких зданиях по обеим сторонам улицы – магазины и рестораны. Продовольственные магазины богатым ассортиментом национальной продукции напоминают те, о которых мечталось в голодные восьмидесятые. Эмигранты первой волны мечту воплотили в жизнь: колбаса докторская, ветчинная, языковая, любительская, московская, сырокопчёная свиная, брауншвейгская, окорока тамбовский и ростовский, сардельки, сосиски, сельдь бочковая и баночная, килька, салака, икра красная и черная, соления и маринады, сухие грибы и фрукты, бублики, баранки, всевозможные хлебы, торты «Наполеон» и «Прага», с детства любимые заварные пирожные и трубочки – глаза разбегаются и слюнки текут. В ресторанах русская кухня: борщи, уха, рассольники, солянки, вареники, пельмени, пироги, расстегаи – всё отлично приготовлено. Накормят тут на совесть (конкуренция!), но обсчитают бессовестно, без этого никак. Есть несколько книжных магазинов, где, что отрадно, идет бойкая торговля. В сувенирных лавках – матрёшки, самовары и новенькие товары с военных складов, вроде ушанок и шинелей. Дизайн вывесок и названия магазинов ностальгически советские – много красного цвета, звезды.

К двухтысячным годам, когда те, кто благодаря амбициям, честолюбию, упорному труду смог вписаться в американскую жизнь, съехали с Брайтона, в русском районе остались представители определённого человеческого типа. О них Полине Сергеевне поведала Леночка.

– Эмигранты – это изначально люди авантюристические, легкие на подъем и поиски лучшей жизни, связь с родной землей для них не служит необходимым условием душевного равновесия. Им хорошо там, где легко и просто удовлетворяются их физиологические и духовные потребности. Иными словами, где достаточно хлеба и зрелищ. В заповеднике Брайтон-Бич того и другого вдоволь. Вдоволь колбасы, которой они в детстве не видели, и культурная жизнь бьет ключом. Наши артисты, особенно эстрадные, в Америке частые гости. Хотя «гастроли в Америке» правильнее было бы назвать «гастролями на Брайтон-Бич». На родине билетов на концерты Киркорова или Петросяна было не достать, а здесь – легко! Эмигранты с более высоким социальным статусом, живущие в других районах Нью-Йорка: медики, преподаватели колледжей – говорят о Брайтоне с гримасой снобов, но бывают в заповеднике нередко – приезжают за продуктами, книгами, сувенирами, да и просто вдохнуть неповторимую атмосферу.

– Леночка! Кто у нас профессор филологии? Вдохнуть атмосферу! – попеняла Полина Сергеевна.

– О! Влияние Брайтона. Там говор уникальный – одесско-еврейский с вкраплением английских слов, которые склоняются по русским падежам. Например, «бойчик» – смесь английского «бой» и русского «мальчик». Меня не покидало ощущение, что я нахожусь в рае для нэпманов, вульгарных, самодовольных, беспардонных, крикливых, у которых стремление впарить товар написано на лице столь явно, что они походят на детей, стянувших у бабушки мешок с семечками и желающих его скорее продать, обмишурить и бабку, и покупателя. Наши люди не были бы нашими людьми, – не без насмешливой гордости рассказывала Леночка, – если бы не старались надуть не только туристов, оказавшихся на Брайтоне, но и самих американцев с их устоявшимися правилами и законопослушностью. Как в анекдоте, умирает старый еврей и говорит сыну: «Старайся держаться честных людей, их проще обмануть». Вот только один, но весьма показательный пример. Перед Новым годом или Восьмым марта брайтоновские дамы отправляются в центр и в дорогих магазинах покупают вечерние платья. Ярлычок не снимается – это принципиально важно. Пляшет наша дама на празднике, а по спине у нее елозит ценник. После праздника платье сдаётся обратно в магазин – для этого не нужно документов, только чек. Уважительной причиной возврата может быть лёгкое пожатие плечами: «Мне разонравилось». Фантастика! Блистать в ресторане в платье от Армани… бесплатно! Правда, надо следить, чтобы никто не опрокинул на тебя селёдку под шубой, и самой не упасть лицом в салат.

«Юся нашла свое место на Земле, – подумала Полина Сергеевна. – Всё это соответствует ее менталитету. И хорошо! Пусть остаётся там на веки вечные».