Луиза Ивановна умерла ночью. Накануне вечером все было как обычно: она почитала Кирюше, проверила у Дарьи задание по математике, обсудила с Галиной Ивановной, что готовить на завтра. Анна пришла поздно, заглянула к свекрови – та спала, горел маленький ночничок, лежала на столике книжка с закладкой. А утром Анна услышала истошный крик дочери:

– Мама! Иди скорее! С бабушкой плохо! У нее рот открылся!

Луиза Ивановна была мертва. Анна подвязала ей косынкой подбородок, сложила руки на груди, зачем-то подоткнула одеяло, словно пыталась сохранить последнее тепло. Стала на колени рядом с кроватью, опустила голову на краешек и разрыдалась. Не уберегла. Милый, родной, светлый человек. Всех успокаивала, детей мирила, когда ссорились, ее подбадривала и всегда во всем оправдывала – ни одного упрека за всю жизнь, глаза опустит, если не согласна, и в сторону отойдет. Как она Юру любила, гордилась им! А потом мужественно приняла его перерождение в беспомощного тупого ребенка.

В дверях комнаты столпилась вся семья. Татьяна, дети, Галина Ивановна, Юра – все, кроме Ирины, плакали. Ирина успокаивала Юру, вытирала ему слезы.

– Мама, я боюсь! – всхлипнул Кирюша.

– Мама, боюсь! – повторил Юра. Ей нельзя распускаться, она потом поплачет. Анна поднялась с колен, вытерла лицо.

– Даша, Кирюша, бабушка умерла, но вы ее не бойтесь.

– Она теперь все время такая будет? – спросил Кирилл.

– Мама, она попадет на небо, в рай? – спросила Даша.

– Да, конечно, только в рай. Тетя Вера тебе объяснит.

– Я объясню. – Татьяна обняла детей и увела.

– Юрочка, – позвала Анна, – подойди. Посмотри на свою маму.

Юра нехотя приблизился. Он исподлобья посмотрел на Луизу Ивановну:

– Тетя пахая, некрасивая.

– Юрочка, – простонала Анна, – это твоя мама. Она умерла. Юра, у нас большое горе!

– Мама, дай кафетку! – Он дернул Анну за халат.

– Его нельзя травмировать! – вмешалась Ирина. – Юрочка, пойдем, тетя даст тебе конфетку.

– Его нельзя травмировать! – Анна закрыла руками лицо. – Его нельзя! А меня?

– А ты поплачь тихонько, – сказала Галина Ивановна, – поплачь, пока дети не видят. Ой, бедолага, – тихо проголосила она, – такая женщина! Мучилась, а ни стона, ни жалобы! Святая была! Ты поплачь, а потом я ее сама обмою, одену. Я умею, мы с ней все уже обговорили. Синий костюм, белая блузка. И в морг не надо. Нечего ей там нагишом в холодильнике лежать. Позвони, они приезжают, укол какой-то делают, чтобы не запахло. Ну, давай, видишь, слезы кончились. Все на тебе, все на тебе, Анюточка. Крепись! Ты уж организуй, чтоб похороны завтра, крайний срок – послезавтра. Давай, девочка, ничего, нужно держаться.

На кладбище, кроме близких, приехали три давние подруги Луизы Ивановны, Костя и Вера. Игорь Самойлов прислал роскошный венок, коллеги (Анна попросила никого не приходить) тоже прислали венок.

Костя пытался уговорить Веру не ехать на скорбную панихиду, но она решительно воспротивилась – непременно хотела в тяжелую минуту быть рядом с Анной и детьми. Он решил, что искаженное болью лицо жены – свидетельство ее переживаний. Но когда гроб уплыл под землю, в печи крематория, и Анна стала приглашать на поминки, Вера отказалась:

– Извини, я не могу. Кажется, началось.

Косте стоило больших трудов не подхватить ее и не броситься со всех ног с кладбища.

– Ладно, – кивнула безучастно Анна, потом чуть улыбнулась. – Все будет хорошо, Верочка. – Она не могла сразу сообразить, что нужно делать. – Костя… возьмите мою машину – и в клинику. Вызовите Елизавету Витальевну.

Она поцеловала Веру и подумала о том, что несколько минут назад эти же губы прикасались к покойнице. Жизнь кончается и начинается.

Утром в клинике было две достопримечательности, на которые бегали смотреть все сестрички, – жена доктора Колесова в дородовой палате и сам Колесов, серый от волнения и бессонной ночи. Настя донесла Анне Сергеевне, что Константин Владимирович сломал все карандаши в своем кабинете и вообще его никто никогда таким не видел.

– За страдания мы его теперь полюбим, – заключила Настя. – А всегда был такой суровый, прям сверхчеловек.

Анна накануне несколько раз звонила и знала, что роды будут не скорыми. Вере делали обезболивание и давали снотворное. Анна поднялась в родильное отделение. Схватки у Веры уже шли с интервалом в пятнадцать минут. Держалась она молодцом. Тихо попросила Анну:

– Уведи Костю. Боюсь, что у него будет разрыв сердца.

У себя в кабинете Анна поставила перед Костей чашку с кофе и заставила съесть бутерброд.

– Мне Вера рассказывала, что в повести какого-то, не помню, латиноамериканского писателя муж не выдержал страданий рожавшей жены и полоснул себя ножичком по горлу. Я велю все скальпели убрать от тебя подальше.

– Жизненная история. – Костя торопливо глотал горячий кофе. – Ань, ведь она не очень страдает? Вася Климчук – отличный анестезиолог?

– Отличный. И Елизавета Витальевна отличный специалист, и Маша Овчаренко – замечательная акушерка. Только ты, оказывается, скрытый невротик и психопат. В конце концов, кто у нас психотерапевт? Ты или я?

– Разве я? Анна, это самый тяжелый момент в моей жизни!

– Он же самый счастливый. Через два часа ты станешь отцом. Костя, давай ты не будешь присутствовать при родах?

– Ни за что! Я все-таки врач!

– Разве ты? – вернула ему Анна вопрос. – Тогда только через инъекцию реланиума. Пусть Маша сделает тебе укольчик. А то начнешь в самый ответственный момент валиться в обмороки – мне там бригаду реаниматологов держать негде.

Костя, как и все в родовой палате, облаченный в халат, бахилы, с лицом, закрытым маской, из-за спин акушерки и врача не видел момента рождения сына. Только красное, искаженное невероятным напряжением потуги лицо Веры. Что-то мокрое, членистоногое оказалось в руках Елизаветы Петровны. Послышался шум отсоса – из носа младенца отсасывали слизь. Шлепок – и тонкий пронзительный крик.

– Подойдите, Константин Владимирович, – пригласила Елизавета Витальевна и протянула ему малыша.

Костя уставился на него и испуганно затряс головой – маленькое орущее создание было страшно взять в руки.

– Костя, ну что он? – Вера, тяжело дыша, вытягивала шею.

– Ну, смелее, – Елизавета Витальевна взяла одну Костину ладонь, подложила ее под головку малыша, другую – под спинку, – шагните. – Она заставила его склониться к Вере.

– Костя, ну что он? – повторила Вера.

– Потрясающе! – К Косте вернулась речь. – Человек! Человечище! Верочка, он на тебя похож, красивенький.

Теперь Елизавете Витальевне пришлось уже уговорами и силой отнимать у него младенца и отгонять от роженицы.

– Дайте обработать! У нас еще второй на подходе!

За долгую профессиональную жизнь Елизавете Витальевне довелось принять сотни детей – у цыганок и у детей членов ЦК КПСС, у пятнадцатилетних девчонок и у пятидесятилетних, впервые рожавших женщин. Елизавета Витальевна никому бы не призналась, что каждый раз первый крик ребенка вызывал у нее восторг буквально физиологический. Елизавета Витальевна слышала о коммерсантах, которые успехи в бизнесе ставили выше сексуального удовольствия, – и жалела их, бедняжек. Она помнила восторги любви в молодости, но они прошли, а этот восторг не терял своей остроты. Она даже испытывала некоторую неловкость перед врачами других специальностей: словно обманула коллег и выбрала себе самое лучшее. Разве можно сравнить – прыщик залечить или человека родить?

Они принимали второго ребенка.

– А вот и девочка! – объявила акушерка Маша.

– Как девочка?! – одновременно воскликнули Костя и Вера.

– Неужели недовольны? – усмехнулась Елизавета Витальевна.

– Можем обратно вложить, – подхватила Маша, – авось рассосется.

Ультразвук хорошо показывал только одного мальчика, второй ребенок лежал спинкой. Решили, что близнецы – мальчики. И вдруг такой сюрприз! Вера и Костя смотрели на ребенка и не могли поверить своему счастью. И мальчик, и девочка – королевская пара!

– Верочка! Какая ты у меня умница! Как хорошо, что ты много ела!

– И это говорит врач! – рассмеялась Елизавета Витальевна, которая постоянно журила Веру за лишние килограммы. – Уж скорее вы, папаша, отличились.

– Костенька! – проговорила Вера охрипшим голосом. – Какой ты умница!

Она удивлялась тому, что находит силы говорить, думать – вообще существовать. То чудовищное напряжение, которое потребовалось, чтобы через боль вытолкнуть из себя младенцев, казалось, должно было вывернуть всю ее наизнанку. Вера не могла шевельнуть рукой от усталости, но в то же время не хотела, чтобы от нее уносили детей. Однажды на даче она увидела, как щенилась собака. Новорожденных слепых щенят собака истово облизывала – переворачивала их с живота на спину, умывала своим длинным языком и подталкивала к соскам. Вере вдруг захотелось сделать нечто подобное: если не облизывать их, то гладить, трогать, целовать, приложить к груди. Она сейчас же встанет и пойдет за детьми, которых уносят. Как спортсмен, который рухнул на финише, но, услышав, что он чемпион, вскочил, ликуя от счастья.

Елизавета Витальевна отлично знала, что происходит с Верой. Через несколько минут молодая мать снова почувствует страшную усталость.

– Идите, голубчик! – Елизавета Витальевна решительно выпроводила Костю. – Дальше ничего интересного для вас не будет. А нам еще несколько шовчиков надо наложить.

В детскую Костю тоже не пустили. Под насмешливо-понимающими взглядами медперсонала он слонялся по коридору и дождался, когда Веру на каталке повезли в палату. Она чуть приоткрыла глаза и слабо улыбнулась ему. Костя помог сестричке переложить жену на кровать. Родив двух малышей, Вера почти не похудела, только ее тело стало мягче и рыхлее. Она не спала, держала Костю за руку, но глаза у нее были закрыты – усталость, возбуждение и лекарственные препараты, которые ей вводили, порождали в мозгу причудливые картинки.

– Где тут наша мать-героиня? – В палату вошла Анна. – Молодчина! – Она поцеловала Веру, которая открыла затуманенные глаза и улыбнулась. – Подпольщики! Всех перехитрили – мальчик и девочка! Детки отличные. Два килограмма триста и два двести – отличный вес для двойни.

– Ты их видела? – спросила Вера. – Что они сейчас делают?

– Бегают по комнате, – рассмеялась Анна. – Спят, естественно. Педиатр их уже смотрела. Все рефлексы в норме, никаких отклонений. У мальчика такое выражение лица, – Анна насупила брови, зажмурила глаза и вытянула губы трубочкой, – недовольное, строгое. А у девочки губка вперед – капризуля будет.

Вера и Костя переглянулись – им страстно хотелось увидеть детей.

– Даже речи быть не может. – Анна угадала их мольбу. – Мы специально не делали палат, где матери лежат с ребенком. За тобой, Вера, самой сейчас уход нужен. А там, в детской, постоянно врач и сестра находятся. И ты и дети должны по меньшей мере пять часов отдыхать. Костя, ты меня понял? Пойдем, пусть Вера поспит.

Костя наклонился к жене, прошептал ей что-то на ухо, поцеловал и снова принялся шептать.

– Костя! – позвала Анна. – Дай ей отдохнуть.

Анна смотрела на них с завистью. Переживая из-за Веры, она сама почувствовала природную женскую тягу – выносить и родить ребенка. Тело, сознание вспомнили удивительное ощущение беременности – отрешенное упоение собственной значимостью, словно ты хранишь и вынашиваешь самые главные секреты мира. Она даже толком не видела, как рос Кирюша. Она не имеет права поддаваться инстинктам. У нее есть дети. Все. Хватит.

– Все, Костя, хватит, – сказала Анна.

Они вышли в коридор. Костя уговаривал одним глазком глянуть на детей.

– Ты нахально используешь мое и собственное служебное положение! – отрезала Анна. – В клинике только и разговоров о том, как доктор Колесов, такой всегда сдержанный и строгий, носится с выпученными от страха глазами.

– Ань! Ну две секунды! Только глянуть! – канючил Костя.

Его совершенно не волновало, что думают о нем окружающие. После бессонной ночи и ужасных волнений – в какие-то моменты он проклинал свое семя, которое заставило Веру так мучиться, не хотел никаких детей, а только ее, живую и здоровую, – после ошалелого счастья, когда он увидел их – крохотных, мокрых, совершенно равнодушных к свету, на который они явились, почувствовал к ним животную, звериную привязанность, стремление охранять, беречь, зубами рвать любую угрозу, – после всех этих переживаний его не беспокоило ничто чужое, инородное – мнения, взгляды, сплетни, желания или нежелания.

Это было необъяснимо, но это было! Сорок недель назад две его маленькие клеточки с хвостиками безо всякого Костиного конкретного задания оплодотворили две другие клетки, Верины, гораздо большие, – сперматозоид рядом с женской клеткой выглядит как теннисный шарик рядом с арбузом. На этом его, Костино, дело было закончено. Но сейчас он чувствует себя покорителем Вселенной. Он никогда и ничем так не гордился, как этими детишками, его распирает от чувств, названия которым он даже не может подобрать, ему кажется, что он сам выносил и родил своих детей. Мальчика и девочку!

В кроватках детской палаты лежали девять младенцев.

– Мои третий и четвертый, – сказал Костя шепотом с порога. Дальше его не пустили.

– Четвертый и пятый! – рассмеялась дежурная сестра.

– Да? – разволновался Костя. – А бирочки на них есть? А кто девочка, а кто мальчик?

Сестра открыла рот, чтобы пуститься в объяснения, но Анна решительно воспротивилась и вытащила Костю за дверь.

– Теперь я понимаю, – сказала она, – почему многие мужчины напиваются вдрызг после рождения детей. Они просто трогаются умом. Когда родилась Дашка, Юра с друзьями попали в вытрезвитель. Ты домой поедешь?

– Что ты! Через пять часов можно будет подняться к Вере, принесут детей, она первый раз будет их кормить.

– Значит, вытрезвитель отменяется. Но я могу тебе налить рюмку коньяку у себя в кабинете. Давай выпьем за Верино здоровье и здоровье детей?

Она вышла на минуту в приемную, чтобы дать поручение Насте, а когда вернулась, Костя спал, сидя на диване и свесив голову на грудь. Анна подняла его ноги, положила на диван, под голову подсунула свое пальто. Костя заливисто всхлипнул и захрапел.

Мужики облюбовали диван в ее кабинете. Так и норовят завалиться на нем спать.