Последние полгода Анна часто ездила в заграничные командировки. Идея вывести ее на международную арену принадлежала Павлу Евгеньевичу. Как-то за ужином в ресторане, которым завершилось очередное заседание совета директоров акционерного общества, Павел Евгеньевич заметил, что Анне не хватает современной широты мышления. Газон вокруг клиники, шкафчики для медперсонала, заказы, медицинское оборудование, заказываемое по каталогам, – это, конечно, хорошо и правильно. Но она варится в собственном бульоне и изобретает велосипеды. Надо использовать чужие идеи и опыт по организации дела, показывать себя, заводить знакомства и налаживать связи.

Анну стали включать в составы делегаций Минздрава и горздрава, она ездила по личным приглашениям директоров крупных клиник и медицинских союзов. Побывала в Вашингтоне, Чикаго, Дели, Париже, Мюнхене, Риме, Маниле, Гонконге. Пожелание Павла Евгеньевича, вначале несколько обидевшее ее, было совершенно правильным. Она многому научилась, многое узнала.

Из крупнейших производителей фармпрепаратов или эндопротезов на российский рынок выходили единицы. А мировой бизнес, основанный на поддержании здоровья и лечении людей, был огромен – по капиталовложениям он стоял на третьем месте после нефти и вооружения. Россия с ее перспективами сбыта всех привлекала и одновременно пугала нестабильностью политической ситуации, несовершенством законодательства – неизвестностью.

Анна заключила несколько фантастически выгодных контрактов. Дело в том, что у нас не было многих, если не сказать, большинства эффективных препаратов последних поколений. Почему не было – понятно. Чтобы создать такое лекарство, требуется от ста до пятисот миллионов долларов капиталовложений плюс современные заводы, которых в России нет. Значит, лекарства можно только покупать. А они дороги, очень дороги, даже если производитель готов, ради завоевания российского рынка, поставлять их в ущерб себе. В Аннин центр партию уникального противовоспалительного препарата, который прекрасно лечит артриты, предоставили бесплатно. Это не было благотворительностью. Первый и крупный частный медицинский центр, патронаж министерства, ведущие специалисты – американцы умеют считать.

Таких сделок было несколько. Они резко повышали эффективность лечения, не увеличивая его стоимости. Анна «расплачивалась» честными именами своих врачей – от тех требовалось выступать на конференциях, российских и зарубежных, и представлять результаты испытания препаратов.

Уже после первых поездок Анна поняла, что ее вояжами ограничиваться нельзя: должны ездить врачи, специалисты, ведь на пальцах все не объяснишь. Некоторые возвращались подавленными – слетали в двадцать первый век и вернулись в свое Средневековье. Двух хирургов и одного инфекциониста переманили – они заключили контракты на работу за рубежом.

То, что поражало в современных западных клиниках, относилось не к уровню мастерства врачей, хотя он был исключительно высоким и требовал в общей сложности пятнадцати лет обучения, поражало техническое оснащение – кровати-компьютеры, операционные, как центры управления космическими полетами, точнейшая диагностическая аппаратура, да что там – любая мелочь: катетеры, инструменты, перевязочные материалы, каталки, судна – всё было рационально продумано, сделано из современных материалов, высокотехнологично. Медицина была органической частью комфортной сытой жизни.

Анна пыталась создать оазис передовой медицины в стране, где пробуксовывала отсталая промышленность, а люди сидели без работы и зарплаты. На это ей не раз указывали коллеги, особенно те, что трудились в государственных медучреждениях. Мол, по Сеньке должна быть и шапка. Она не соглашалась: Сенька в дешевой шапке – тот же лежачий камень. Если не шевелиться, ничего не делать, а только разводить руками – ах, у нас нет таких автомобилей, ах, нам не видать таких зарплат, – то ничего и не будет. Уже видны первые сильные побеги на осушенном болоте – и предприятия новые появляются, и компании перспективные создаются, в магазинах никто не давится за гнилой картошкой. Главное, что есть люди, которые умеют шевелить мозгами и руками.

Современные клиники и за рубежом многим не по карману. Но учитель, клерк, инженер средней руки благодаря страховке рассчитывать на квалифицированную помощь могут. Сколько наших эмигрантов-пенсионеров избежали смерти от инфарктов, потому что им сделали операции на сердце, – едва ли не каждый пятый. Молодежь перетаскивает стариков через океан не только по причине огромной сыновней любви, но чтобы элементарно продлить родителям активную жизнь. А у нас и положить пожилого человека в больницу проблема – не на что молодых, трудоспособных лечить. Смотреть с высоты?

Философов-созерцателей хорошо бы отправить газоны убирать. Анна всегда любила чистоту – человеческого тела, квартиры, улиц. В Голландии газоны – любо-дорого смотреть. А московская весна, растопившая снег, явила глазу картины вселенской помойки – как же себя надо не уважать, чтобы так гадить.

Ее командировки обычно длились четыре-пять заполненных до предела дней. Самолет – автомобиль – гостиница – встречи – переговоры – обед – маленькая культурная программа – гостиница, сон. И так каждый день, с утра до вечера на ногах. В лучшем случае выпадало два часа на посещение магазинов, да и то не всегда.

После салонов первого класса на авиалайнерах зарубежных компаний, где кресла, обтянутые натуральной кожей, раскладывались почти до лежачего положения, где выдавали сумочки с тапочками и предметами первой необходимости, дарили ценные подарки, предлагали ресторанное меню и самые изысканные вина, где вынимался из подлокотника персональный телевизор с десятками программ, она оказывалась в Загорье у Суслика. В его квартире по-прежнему торчали в углу лыжи, хотя сезон кончился, валялись старые газеты и ботинки. Любовные забавы Анны и Димы так расшатали старенький диван, что он развалился, и теперь спинки стояли отдельно, а матрас лежал прямо на полу.

Анна по-прежнему выкраивала любой свободный вечер, чтобы приехать к Суслику. Но что-то уже изменилось в их отношениях. Анна долго не понимала, откуда в ней растущее чувство неудовлетворенности, а потом сообразила – беспокоит застой, ощущение топтания на месте. Другая часть ее жизни была динамична: каждый день возникали новые проблемы, чтобы их решить, нужно было что-то узнать, понять – сделать шаг вперед. С Димой не менялось ничего, только повторялось: они по второму кругу рассказывали одни и те же истории, отшлифовали эротические эксперименты, расписали по нотам удобный и приятный интимный процесс. Но Анна и не знала, каких изменений ей хочется. Выходить замуж за Диму, создавать семью – невозможно. Отправиться с ним в отпуск – значит бросить детей, да и сам Дима предпочитал проводить отпуск на рыбалке или в походах, санатории и дома отдыха он терпеть не мог.

Однажды Анна предложила – на день рождения я тебе подарю новый диван. Суслик обиделся, едва ли не посчитал, что она хочет взять его на содержание. Он не любил изменений, суеты, новых вещей, нарушения порядка в бытовом беспорядке. Его устраивала жизнь, похожая на будильник, – бегут стрелочки по кругу, и всегда знаешь точное время. Будильник надо не забывать регулярно заводить, лучше – в одно и то же время. Анна чувствовала себя ключиком.

Дима воспринимал ее не как преуспевающую бизнес-леди, директора центра, а как веселую девчонку из Донецка. У нее командировка в Париж, а у него – в Каширу. И всех делов. Анну такое отношение забавляло, только пока казалось ей своеобразной игрой. Вера, помнится, рассказывала о мачизме в Мексике. Вот и Дима хочет чувствовать себя рядом с ней мачо – большим, несокрушимым, авторитетным – главным. Пускай, даже приятно. Но потом Анна убедилась – никакой игры нет: Дима в самом деле убежден, что она занимается пусть не маленькими, а большими, но бирюльками. А он – настоящим делом. Поэтому выбор – либо она перенесет встречу с западными фирмачами, либо он подменится на сидение в засаде – должен решаться в его пользу.

Когда что-то, еще не вполне осознанное, стало подтачивать их отношения, Анне захотелось слов любви, хотя прежде ей не требовались пылкие объяснения.

– Суслик, ты любишь меня? – спрашивала она, лежа в его объятиях.

– Только что. Три раза, – отшучивался Дима.

– Нет, серьезно? Я без тебя не могу жить. А ты без меня можешь? Почему ты никогда не объясняешься мне в любви?

– А ты обзываться не будешь? – усмехнулся Дима. – Я один раз попробовал. В десятом классе. Влюбился в новенькую девочку Таню Буренкову, до дрожи в коленках. Выражал свои чувства с помощью подножек и битья ее книжками по голове. Один раз, когда я ей разукрасил все тетрадки похабными картинками, она разревелась и обозвала меня скотиной паршивой. А я ей сказал – люблю тебя больше жизни – и полез целоваться. Она мне залепила пощечину и назвала придурком.

– Что же ты, и жене своей бывшей не говорил про любовь?

– Мою бывшую жену зовут Таня Буренкова.

– И ты ее до сих пор любишь? – замерла Анна.

– Нет! Любовь кончилась к последнему курсу института. Когда мне заодно с пеленками сына было предложено стирать подштанники тещи.

– Хорошо, – тяжко вздохнув, проговорила Анна, – бери книжки, лупи меня по голове, можешь разрисовать мой рабочий еженедельник.

– Анька! – рассмеялся Дима. – Ну конечно я тебя люблю! Глупая! И мысли в этой головешке, – он постучал ее по лбу, – бродят глупые. Хочешь, я тебе с ходу любовный стих сочиню?

– Хочу.

– Слушай. Я вас любил, любовь еще, быть может… Спи, моя радость, усни… Нет, не засыпай. Вот: я помню чудные мгновенья, когда ко мне являлась ты. Не дум, а тел высокое стремленье нас сотрясло до…

– Зевоты, – подсказала Анна.

– Не перебивай! Нас сотрясло до немоты. И каждый вечер в час назначенный, иль это только снится мне…

– Ее пружиною матрасною ударит больно по спине! – закончила Анна.

– Ладно, – согласился Суслик, – куплю я новый диван. Вот выдадут зарплату за три месяца, и справим.

Попытки Анны завести разговоры о чувствах нагоняли на него скуку. Он отшучивался, Анна старалась не показывать виду, что обижена, Дима в свою очередь старался не замечать ее обид. Им хорошо вместе, они с нетерпением ждут свиданий – что еще нужно? Сама же называла его квартиру маленьким шалашом большого секса. Она первая не держит мыслей о замужестве, об оформлении отношений. Диму это не восхищает, но и не расстраивает. Все нормально. Пусть так и остается.

Что им, женщинам, вечно неймется? Они не хотят по-старому и не хотят по-новому. Он был примерным мужем, а разошелся с женой, оплеванный и униженный. Татьяна хотела, чтобы он, как мальчишка, дрожал от страсти и прыгал от любви с балкона. Но он давно вырос из школьной формы. Почему нельзя жить спокойно? Нельзя! Нет роковой любви – получай злую бабу, надутую, как старый гриб-дождевик, пылью. Чуть зацепишь – и понесла пылить: в понедельник он виноват, потому что поздно пришел, во вторник, потому что рано, а с сыном не занимается, в среду – вещи разбросал, в четверг – хлеб не купил, а на рыбалку собирается, в пятницу – ей на итальянские сапоги денег не хватает, в субботу – надо ремонт с бухты-барахты начать, в воскресенье – много пива пьет, газет не читает и маму ее не любит. Хорошо, что в неделе семь дней, но в году-то их триста шестьдесят пять!

Он пытался объясняться по каждому пункту обвинений, заключать мирные договоры, но гриб только больше разрастался. А когда Татьяна вдруг успокоилась, на ее лице появилось благостное спокойствие, и она стала тихой, нежной и заботливой, он обрадовался напрасно. Оказывается, ей подвернулся воздыхатель, специалист по прыжкам с балкона. «Парашютист» хотел шито-крыто Сусликову рога ветвистые наставить. Но Дима не из тех, кто согласится жить с подобными украшениями. Он послал жену к ее такой-то, не любимой им маме и хлопнул дверью. Сына жалко, тем более что Татьяна из мести препятствует их общению. Ничего, вырастет пацан – разберется, что к чему.

Анна – замечательная женщина, хохотушка, свой парень. Но и ей подавай того, не знаю чего. Его нежность, ласки – они что, сами за себя не говорят? Он ей пальцы на ногах целует, а ей развесистых фраз хочется? С работы удирает, как только услышит, что она может приехать, – никогда прежде ради женщины себе такого не позволял. И об одном только просит – ничего не меняй, останови мгновенье. Мне от тебя ничего не надо, кроме того, что уже есть.

На большом белом листе ватмана Сусликов крупно написал: «Я тебя безумно люблю!» – и повесил на стену напротив дивана. В первый раз увидев «дадзыбао», Анна развеселилась. Но затем Дима, стоило только ей заговорить на отвлеченные темы, молча указывал на плакат. И Анна посоветовала перевесить лозунг на кухню – для сантехника, которого уже полгода не могли дождаться.