Автор, участвующий в романе на правах старого приятеля Афиногена, как бы намекает, что уж у него-то «страсти» непременно вскипят, чтобы роман и герой поистине жили и дышали.

Автор словоохотливо рассказывает, как в свое время ходил по редакциям, предлагая нечто про «любовный треугольник», а ему говорили, что читателя больше интересует «социальный аспект», «исследование связей общественной деятельности и быта» и т.п. Редакторы явно помнили о «постулатах», заученных в нашей консервативной школе, и не хотели даже слышать запоздалых заверений автора, что в его трудах «есть все».

Как творец и созидатель Афиногена Данилова, а также города Федулинска автор чувствует себя много увереннее. Он теперь прорвался сквозь всякие «постулаты» и школярство. Преодолел то и это. Отринул. И дышит ныне свободно: «Я теперь пишу как вздумается, как рыбу спиннингом ловят, взмах за взмахом, то на мель, то в омут, авось попадется, — ни о чем не беспокоюсь: ни о редакторах, ни о наших деликатных, глубокообразо­ванных, всезнающих, прекрасных, многодумных, художе­ственно-литературных критиках. И так, ей-богу, хорошо и свободно себя чувствую». Одно волнует: «Что будет со мной за это «авось» в нашем досконально изученном и расставленном по полочкам мире литературы, где даже новизна и свежесть возможны и не осуждаются лишь «от» и «до».

Иронии хватает, но про «новизну» и «свежесть» всерьез, про «пишу как вздумается» тоже похоже на правду, да и вообще прекрасное лирическое отступле­ние. Или даже так: «наступление».

И еще в том же роде: «Читайте толстые романы. Учи­тесь вдыхать упоительный аромат их подробностей, чув­ствовать волнующую прелесть замысловатых длиннот, и к вам вернется сладкое ощущение полноты и очарова­ния мира».

«Привет, Афиноген!» — толстый роман («Отцы и де­ти» плюс «Накануне»). Осталось научиться «вдыхать» и «чувствовать». Это очень похоже на рекламу новой про­дукции парфюмерной фабрики «Свобода». Нам обещан благоухающий, чарующий мир...

Что ж, за дело! Будем учиться чувствовать и вды­хать.

«Афиноген схватил ее в охапку, как подушку, притя­нул, подтащил к себе, неистово впился в губы, в лоб, в щеки. Она задохнулась в цепких его руках, затрепетала и растаяла. Тело ее проникло в пальцы Афиногена.

— Не надо, Генка! — услышал он трезвый вырываю­щийся голос, и едкая обида внезапно увлажнила его глаза».

Разумеется, это — rendez-vous. Это современный рус­ский человек на rendez-vous. Афиноген и Наташа встре­чаются посреди Федулинска в скверике на площади под лучами утреннего солнца. И это он с нею так здоро­вается.

«Пойдем ко мне, Натали, — попросту предложил Афиноген, когда едкая обида улеглась, а эта вчерашняя школьница чуть успокоилась, — «поваляемся на диван­чике, отдохнем, поворкуем».

«Не смей со мной так говорить!» — ответила Ромео юная Джульетта. «Почему? — удивился Ромео. — А-а, понятно. Ты честная девушка и все такое. Прости... Если можешь, прости великодушно. Оговорился я. Ко­нечно, разве можно? Грех-то какой... А то пойдем? Все равно этим кончим. Не сегодня, так завтра. Уверяю тебя. Мне рассказывали более опытные мужчины. И в книж­ках я тоже читал».

Младший научный сотрудник шалит. Но как решите­лен, каков напор, азарт? Изрядно болтлив, но этим нас уже не удивишь, да и слово — почти дело, и, если по­мните, он еще покажет себя в остром конфликте, когда начальника его отдела захотят выпроводить на пен­сию!

В одной из статей, посвященных литературе 70-х го­дов (Л. Герасимова «В преддверии восьмидесятых», «Октябрь», 1981, № 3), Афиноген Данилов назван «паро­дийным героем». По мнению автора статьи, такие герои (наряду с «антигероями», иронией, коллажами, гроте­ском) были нужны, чтобы «расшатать стереотипы» в изо­бражении и понимании современного человека.

Если перед нами действительно «пародийный герой», то кого и что он пародирует?

(Издательство «Современник», если верить аннота­ции, считало, что выпускает в свет «остросовременный» роман, где созданы «полнокровные, живые образы наших современников». Более того, «главная идея» произведе­ния сформулирована так: «...и в наше бурное время эпохи научно-технической революции, в сложных пере­плетениях производства и науки, главной и нетленной ценностью остается советский человек, его нравствен­ность, его устремленность и творческая энергия».)

Если А. Афанасьев своим героем и разрушает, рас­шатывает какие-либо «стереотипы», то интересно — ка­кие? И признак ли это смелости? И радоваться ли этому «расшатыванию» — еще вопрос.

«Остросовременный» — загадочное слово. «Острая со­временность» заключается, видимо, в том, что герои романа «живут ожиданием реформы — реорганизации од­ного из отделов НИИ, увольнения по возрасту руково­дителя отстающего отдела».

Впрочем, более вероятно, что rendez-vous на федулинском скверике — это и есть самая «острая современность» с ее «ароматом» и «нетленными ценностями».

Но будем справедливы: никто не обещал нам реали­стических подробностей, «правды жизни» и т. п. Перед нами — иронический роман, где ирония едва ли не вме­сто мысли и заодно выручает автора там, где ему не хватает знания материала. Дух этой бодрой оптимистиче­ской иронии несет в себе и ненавязчиво навязывает нам некое знакомое «недочувствие».

Почему бы не посмеяться над наивным городишком Федулинском, над его жителями, речкой, домами, мосто­выми, вывесками, витринами, развлечениями, над мест­ным поэтом, местной газетой, местными «телепатами», защитниками природы и т. д.? Это вовсе не злая, даже добрая, разве чуть снисходительная, авторская усмешка: «Милые ребятки с невинной алчностью неофитов (это про федулинских «телепатов». — И. Д.) на свой лад пере­толковывали самые исследованные сюжеты»; «С про­граммной статьей... выступил начальник милиции капи­тан Голобородько Т. Г. В статье с тонким юмором, кое-где ненавязчиво переходящим в сарказм, замечалось...»

Почему бы заодно не посмеяться над самим собой: «Я не раз давал себе слово написать Марку Волобдевскому (федулинский поэт, конечно, графоман. — И. Д.) все, что я думаю о его поэзии, но вместо этого блудли­вой рукой выводил гладкие фразы о рутине и консерва­тизме наших журналов...»?

Почему бы также не посмеяться над школьными учи­телями, родителями Наташи: «Оба они были людьми не­доучившимися, большую часть времени потратившими на проверку тетрадей, и поэтому не умели ни о чем догово­риться полюбовно, с упорством маньяков доказывали друг другу очевидные истины»?

Или — над неким одиноким стариком, участником войны, «известным в городе общественным деятелем, за­щитником природы и сирот», иронически-снисходительно воспроизводя его рассуждения и привычки, даже военные воспоминания.

Все можно. Отчего же нельзя? Смех вполне умерен­ный и аккуратный. А наивные вопросы: зачем? во имя чего? во имя какой истины и правды? — задавать не стоит. Хочется, должно быть, чтобы читающей публике было просто весело и чтобы чувствовала она себя, как наш автор, «хорошо и свободно».

Если же нам почудилось «недочувствие», то это же всегда так: кому — смех, а кому и полсмеха нет.

Однако не может того быть, вправе сказать читатель, чтобы «остросовременный» роман был лишен всякого серьезного, положительного содержания. И такое вполне положительное, даже драматическое содержание в нем есть!

Мужественный, иронический, обаятельный Афиноген с первых страниц романа чувствует некое таинственное недомогание; поначалу думаешь, что он устал от своей молодой, но скучной жизни, но нет, он болен в самом деле: «классический аппендицит». Очередная часть романа открывается сообщением о том, что Афиноген ле­жит на операционном столе «со вспоротым животом». Дальнейшее — бегство Афиногена из больницы и его са­моотверженное движение (того и глядя, откроется шов!) по федулинским улицам к загсу (жениться!) — рисует нам натуру героическую и непреклонную. Поистине ре­шительный молодой человек! А как блистательно, едва оправившись от болезни, выступит он на собрании в род­ном коллективе! Пойдет против течения, рискуя пасть в глазах начальства, — но во имя справедливости! И бу­дет замечен, и сам директор института скажет: «Любо­пытный парень-то. Ох, любопытный. А я люблю, мне нра­вится. Наплевать, что языком мелет. Молод еще, необъ­езжен, горяч. Но глаза, ты заметил? Я ведь в его глаза... как в молодость свою заглянул».

Полный порядок. Афиноген уже возглавляет «экспе­риментальную группу». Напрасно мы за него беспокои­лись. Напрасно думали, что тут конфликт, столкновение, драма, «против течения». Весь роман — это события, в сущности, бессобытийной жизни и легкой судьбы. Сре­ди «сложностей» жизни центральная — «классический аппендицит» (без него роман развалился бы); от аппен­дицита — единственная боль, которую всерьез чувствует Афиноген. Остальное — как ничем не омрачаемая игра, где он неизменно ведет в счете; как забрасывание спин­нинга, как повод для упражнений в ироническом словоговорении.

Аромат подробностей, прелесть длиннот? Обещание вернуть «сладкое ощущение полноты и очарования мира»?

Ни до сладости, ни до очарования. Вернуть бы сла­беющее ощущение реального мира. Оно утрачивается в шуме слов, когда бойкие герои азартно «мелют язы­ком».

Ну, а какие у них при этом глаза и что кроется в тех глазах — не разглядеть. Остается поверить директору, увидевшему в них свою горячую, необъезженную молодость.

Вполне возможно, что и так, — увидел, но что касает­ся Афиногена Данилова, то он, пожалуй, уже объезжен и, если оставаться в пределах заданного сравнения, ино­гда только игриво взбрыкивает...

Самое время вспомнить о «земном», «остром» зрении Руслана Киреева. Может быть, оно вернет нам ощуще­ние реального мира, его действительной полноты и несо­мненности?

Итак, герой романа возвращается домой после двух­дневной туристической поездки. Это самое начало «Побе­дителя». Станислав Рябов — тот самый, «блестящий» — принадлежит к породе людей, которые любят разгова­ривать сами с собой, обращаясь к себе по фамилии. На­пример, так: «Что с тобой, Рябов?.. Успокойся, Рябов». «Победитель» — монолог и диалог сразу, повествование от второго лица. Вероятно, это должно усиливать иллю­зию сиюминутности того, что происходит с героем: ты встаешь, входишь, выходишь, ешь, пьешь... Должно воз­никать ощущение, что мы слышим, как герой фиксирует, проговаривает в сознании всю свою и всякую другую, совершающуюся сейчас, при нас, жизнь. Возвращение домой в таком случае — это вот что: «Суешь в замочную скважину холодный ключ. Пахнет апельсинами. Зажи­гаешь свет в коридоре, осторожно ставишь на пол порт­фель. Парад обуви под вешалкой. Гордость супруги — замшевые сапожки со шнуровкой, длинные и обмякшие. Коричневые штиблеты отца на массивной микропорке... Снимаешь пальто. Через голову, лохматя волосы, стяги­ваешь пуловер...» Затем: «умываешься», «проходишь в кухню», «распахиваешь холодильник», «отхватываешь ножом ломоть колбасы», снимаешь с традиционного ужи­на салфетку. «Крапики влаги на кефирной бутылке» и т. д.

Кажется, ничего нельзя пропустить, не назвать. Тут уже не «взмах спиннинга», а бредень — от берега до берега.

Утро следующего дня: «Два замечательных яйца ждут тебя на влажной тарелке... Мелко и легко обсту­киваешь яйца ложкой...»

Отпотевшая бутылка кефира, яйца на влажной та­релке — узнаваемее мира быть не может! То ли глаза человека, открывающего цивилизованный мир заново после долгой отлучки в дикие места, то ли хладное око какой-то автоматической кинокамеры, ползающей по квартире... Высшая нервная деятельность в герое как бы замирает... В «опись» вещей попадает и жена: «бле­стит и шелковисто переливается комбинация»; «сиреневые бретельки глубоко врезались в тело»; «малиновый джемпер»; «розовые кружева на белом теле»; «живой рыбкой шевельнулся кулон во впадине между грудями». Если прибавить к «описи» несколько фраз, которые про­износит жена, то портрет этой женщины можно считать в основном законченным. Порядок описи претендует на то, чтобы стать художественным порядком.

Ну, а если автор прав, если Рябов жену больше не любит и она для него уже как бы «распалась» на череду малопривлекательных подробностей и в целом больше не воспринимается?

Но вот воспоминание Рябова о той, кого он вчера-позавчера встретил и полюбил: «Рябое приталенное паль­то. Взбитый платок на шее — в крупный горошек». И еще раз: «Тоненькая и высокая. Рябое приталенное пальто. Брови одного цвета с волосами». И еще, и еще, и еще —, про рябое приталенное пальто, про косынку в крупный горошек.

Эта опись вещей и «хронометраж» жизни («Снимаешь пальто, оглядываешься, ища вешалку») скреплены иро­нией. Более надежного материала нет. Ирония героя — это нам уже знакомо — не щадит никого: ни отца, ни мать, ни жену, ни брата, ни знакомых... Унимается она ненадолго и снова заполняет душу героя до краев. Опять «недочувствие», но автор никакого «недочувствия» не за­мечает; и упоенное, глубоко самодовольное (самоирония тут ничего не меняет) проговаривание героем своих мыс­лей, чувств, ощущений продолжается. Этот «поток созна­ния» несет в себе много разного и пестрого, он как бы даже темен от глубины, но не верьте, то обман зрения, там повсюду — мелко. Ирония все чаще — от раздраже­ния, от неудовольствия, от застарелых, лелеемых обид, от нетерпимости; какая-то хроническая неспособность от­влечься от второстепенного, сладостная поглощенность им; непрерывная «мелкоскопия» жизни. Герой вроде бы любит стареющих родителей, но мысленно с удручаю­щим постоянством называет мать «директором кондитер­ской фабрики», а отца — «диктором областного радио», не уставая потешаться над их характерами, привычками, слабостями. Рябов не может забыть, что мать «всю жизнь» кормила их с отцом «переваренной лапшой или недожаренными котлетами». Рябов не откажет себе в удовольствии посмеяться над «игривым баритоном», над седеющей гривой, над благородными манерами отца, этого «пообтертого льва». И нет этим ироническим упражнениям конца.

Это такой замысел, говорят нам. Это не какой-нибудь «идеальный», а самый что ни на есть «реальный» герой. Автор не восхищается им, намеренно снижает пафос, говоря о его достоинствах, порою скептически относится к рябовскому рационализму, расчетливости. «Вот опора, вот надежда — этот парень двадцати восьми лет, этот трезвый практик, которого не купишь ни прекраснодуш­ными «художествами», ни «жизненными благами», — че­ловек, который сегодня может сделать дело» (Л. Аннин­ский) [6].