талантливого журналиста столичной газеты обманы­вает жена, и в нем воскресает чувство к той, что любил в юности, но эта провинциалка, тоже любящая его с юных лет, давно замужем, и лишь нежданная ее смерть раз­вязывает непоправимо затягивающийся узел страстей;

наделенный литературным талантом студент, явив­шийся из провинции, женится на избалованной, каприз­ной москвичке, и счастье его начинает рушиться, не успев образоваться; чистая, чуткая душа начинающего пи­сателя страдает;

очень талантливый молодой философ, отправляясь в столичную аспирантуру, женится как бы в полусне, без большой охоты, и вся его дальнейшая душевная жизнь открыта читателю в ее бесконечном раздражении, до­саде, неудобстве, в желании стряхнуть эти путы, эту обузу деторождения и в совестливой оттяжке этого не­приятного момента, а главное — в долгом, неутомимом проговаривании всех этих затяжных сомнений и терза­ний;

талантливый ученый под руководством энергичной мамы разводится с неудачной женой, вступает в полосу колебаний и нового выбора и, наконец, находит покой и, кажется, счастье;

талантливый инженер, склонный к философствованию и к изящному изложению своих мыслей в дневнике, глу­боко обдумывает отношения полов, охотно эксперимен­тирует в этой области во время столичной командировки, а по возвращении домой отчаянно страдает, застав жену в разгар любовного свидания;

старший брат, едва вернувшись с войны, проводит ночь с юной женой своего юного младшего брата, и чи­тателю предстоит ломать голову: кто виноват? что де­лать? Сын старшего брата, сыграв свадьбу накануне ухода в армию, не прикасается к жене, чтобы, вернув­шись, проверить: была ли ему верна?

И нет этому конца.

Открываю новый роман: талантливый столичный жур­налист, славный такой человек, а у него кошмарная жена: бестрепетной рукой выстригает из его фотоальбо­мов все женские лица, вымарывает из телефонных кни­жек все женские имена, а сама ему уже изменила и так далее. И так далее.

Этому нет конца, слышу я, потому что и в жизни конца этому нет и не будет. А литература отражает и будет отражать реальную жизнь. И, к тому же, самого Чехова можно пересказать подобным образом. И еще многих других, не менее великих. Ничего плохого нет в том, что литература помогает нам разобраться в наших запутан­ных чувствах, открывает нам наши неиспользованные, резервные возможности. Читайте, извлекайте уроки, при­меривайтесь к новым для себя пикантным положениям, повторяйте пройденное и т. п. Бывают вещи, которые не пришли бы вам в голову за всю жизнь, так бы и закон­чили свои дни в темноте, а тут пожалуйста — читайте, просвещайтесь, развивайте воображение, думайте! Не будьте ханжами и консерваторами. Вы хотите какого-то другого Города, так стройте его сами, если можете, а этот уже выстроен, и сушествует, и тиражирован, и по­тому следует с ним считаться!

Что делать! Забудем на время все, чем живы, чем полон окружающий нас тревожный и, в сущности, суро­вый мир, забудем, чем полны память и душа, станем ду­мать про этих мужчин и женщин, про чудеса и каверзы их отношений — авось что и разглядим в литературной пробирке через мелкоскопические стекла! Как знать, а не откроется ли нам что-нибудь существенное и даже изна­чальное в умонастроении современных Ромео и Джульетт разного возраста, в их житейской философии и морали.

Если центр всего — любовь в ее сегодняшних и веч­ных вариантах, думаю я, то хотя бы на ее «окраинах» — фабричных, заводских, в каких-нибудь конторах, лабо­раториях, аудиториях — должно же обретаться какое-то Дело? Не бездельники же населяют этот Город? Не рантье? Не прожигатели наследств?

Конечно же нет! Бросается в глаза, как много среди героев этой прозы одаренных, многообещающих, талант­ливых людей! Из этого следует, что хотя бы упоминание Дела, в котором проявился их талант, неизбежно.

Так оно и есть: талантливый экономист Рябов пишет «блестящие» статьи в областную газету и блестяще чи­тает лекции с институтской кафедры; работы другого героя Р. Киреева — пляжного фотографа Мальгинова — печатаются в журналах, газетах, фотоальбомах, у него репутация «мастера»; начинающий сочинитель, студент Саласов из повести В. Мирнева, печатает рассказ в жур­нале «Сельская молодежь», и сомнений в незаурядной будущности этого молодого человека в нас остаться не должно; еще один герой В. Мирнева — столичный журналист из крупной газеты — выполняет самые ответствен­ные поручения главного редактора, разъезжая по всей стране; молодой философ из повестей В. Гусева («Спасское-Лутовиново», «Солнце») прекрасно читает лекции о Канте, диссертация его превосходна, в мыслях — яр­кость и самобытность; герой А. Афанасьева — научный сотрудник НИИ — многократно демонстрирует достоин­ства своего иронического, неотразимого ума и явно за­служивает повышения в должности; талантливого про­винциального журналиста Гольцева (А. Курчаткин «Семь дней недели») приглашают на работу в Москву, его печатает «Комсомольская правда»; молодой ученый из рассказа того же А. Курчаткина проводит в лабора­тории какие-то важные эксперименты; другой герой этого писателя, муж Киры, которая «вдрызгалась», — помни­те? — работает без устали и удачно куда-то там восхо­дит... Череда восходящих героев...

Если же что и смущает в этих талантливых, блестя­щих, даровитых мужчинах, то вот что: не понять, в чем именно заключается блеск и неординарность лекций и статей экономиста Рябова, посвященных проблемам наи­лучшей организации внутрицехового ремонта и т. п.? Не узнать, о чем и во имя чего сочинял свои высокоценные статьи специальный корреспондент большой общесоюз­ной газеты? Не убедиться в талантливости Гольцева, потому что от его слов и поступков веет в основном пош­лостью. Не увериться в даровитости Афиногена Дани­лова (А. Афанасьев, «Привет, Афиноген!»), так как един­ственное его занятие в романе — краснобайство, болтов­ня. Чем там заняты прочие молодые и не очень молодые ученые, восходящие над горизонтом, не угадать. Не сооб­разить, чем хороши фотографии Мальгинова, какой не­сут смысл, какую красоту и правду. Да и не нужны, ви­димо, все эти «тонкости». Вам — о душе, а вы по дурной привычке ищете «производственный процесс». Пора от­выкать! Авторы хотят, чтобы им верили на слово: герой талантлив, значителен, и все тут. Сказано же ясно, что его печатают центральные газеты и журналы, объявле­но же, что его повышают по службе или «забирают» в Москву! Чего же боле?!

Хорошо. Поверим. Хотя бы ненадолго. Приятно по­быть в обществе перспективных современников (я по оплошности не назвал еще писателей и сценаристов В. Маканина, большого русского поэта Гирькина у Р. Ки­реева), проникнуться их думами и чаяниями.

Это тем более заманчиво, что проза Ф. Абрамова, В. Белова, В. Распутина, Б. Можаева, Е. Носова, В. Ас­тафьева не баловала нас изображением творческих лич­ностей, «талантов». Да и чего требовать — деревня! Се­рость! Одного в конюхи «повысили», другой всю жизнь — в плотниках, третий — куда пошлют... И главное, будто так и надо, будто принята там какая-то другая мера че­ловеку, будто звание-прозвание важно, но как бы не со­всем, не до конца... Жизнь кажется задумавшейся о чем-то другом. И занятой чем-то другим. Может быть, в этом-то все дело, вся тайна и оправдание? В этой со­средоточенности на чем-то трудно уловимом, но без чего жизни, вероятно, недоставало бы надежности, ровного сильного течения, постоянства?

У перспективных современников — своя глубокая со­средоточенность. Не на чем-то «трудно уловимом», ускользающем от четких определений, а на сугубо кон­кретном, твердо определимом, поистине реальном и ре­альнейшем. Это предкам снились «золотые сны», за го­рами — райские долины; сны развеяны и не вернутся, вот — реальность с ее реальными возможностями, и мы в в ней — первые реалисты.

Если мысль нового реалиста не занята любовью, то она отдана служебным страстям.

Основные варианты страстей: освобождается место непосредственного начальника; оно может вот-вот осво­бодиться; оно освободится быстрее, если начальник по­раньше уйдет на пенсию; еще быстрее, если его легонько подтолкнуть, если ему вовремя помочь. В связи с этимз подталкивать или не подталкивать? участвовать в под­талкивании соединенными силами или не участвовать? ну, а в итоге — назначат или не назначат? Хорошо бы на­значили, но подталкивать все-таки нехорошо...

Станислав Рябов отказывается подталкивать. Он бла­городный человек. Афиноген Данилов отказывается под­талкивать. Он тоже благородный человек. Их пока ни­куда не назначают, но нет никаких сомнений, что на­значат позже. Непременно. Такие они подходящие для назначения.

Константина Морозова (С. Рыбас, «Варианты Моро­зова») уже назначили. Он этого почти не хотел, никого не подталкивал, место освободилось само собой, он по­чти не думал: назначат — не назначат? И все-таки жизнь в романе вертится вокруг назначения.

Любопытно: в трех романах главные события в области Дела нанизаны на один и тот же стержень. Борьба за повышение, за новую должность — в других конфлик­тах этим героям участвовать не дано. Видимо, и конфликтов никаких больше нет. Исчерпаны.

Горный инженер Морозов, пожалуй, тут наособицу; он серьезный молодой человек, и Дело для него еще кое-что значит само по себе; во всяком случае, это не туманная даль на окраине сознания, поглощенного очеред­ной любовной интригой.

Новые реалисты борются за должности, радуются успеху своих «блестящих» лекций, статей, рассказов.

Хорошо бы порадоваться вместе с ними. Да вот беда: неоткуда взяться вере в необходимость этих должностей, всего этого федулинского НИИ, этих лекций, рассказов, статей...

Чего ради переживать призрачное Дело?

Стоит ли радоваться тому, что рассказ юного Вик­тора Саласова (В. Мирнев, «Первый приезд») напеча­тан и что это событие, по мысли автора, предвещает ге­рою славную литературную будущность?

Про что тот рассказ? — не спрашиваем. Спрашивать про это — дурной тон и отсталость. Важно, что напеча­тан. Кроме того, нам открыто более серьезное: тайна рождения рассказа, тайна творческого акта.

Вот она, тайна: «В голову наплывом приходили сю­жеты, и он (Саласов. — И. Д.) писал, стараясь вылить на бумагу свои чувства, мысли... Часто, сидя в троллей­бусе и читая какой-нибудь роман, ему вдруг до слез хоте­лось писать».

«Вылить» чувства, сюжеты «наплывом»... Но Саласову простительно» он — начинающий...

Другой герой В. Мирнева — столичный журналист Сергей Мирошин («Дом на Северной») — объясняет де­ревенским родственникам, как пишутся статьи: «Берем сам факт уборки. Привлекаем статистику, потом разбав­ляем немного лирикой, вставляем в рамку — к готово».

Ирония? Шутка? Но и на правду похоже. Известно, что Мирошин «материал давал быстро и именно тот, необходимый позарез в данный момент, в данном... мит­тельшпиле». Сообщается, что ему «доверяет начальство» и что уже несколько лет он собирается «заняться серь­езной литературой, писать художественные очерки о шо­ферах, их правах, быте».

То, что необходимо позарез в данный момент... В ста­рину говорили: «чего изволите». Славе богу, думаешь, что у Мирошина до «серьезной литературы», то есть до «художественных очерков», руки так и не дошли.

А что, думаешь дальше, может быть, и статьи Рябова слывут «блестящими» потому, что всегда поспевают к мо­менту, в самый раз, когда нужно «позарез» и т. д.? Может, и все другие труды преуспевающих талантливых реалистов — таковы? Для каких-либо иных предполо­жений серьезных оснований в текстах-то нет!

Скорее всего, никаких «серьезных оснований» ни для тех, ни для иных «предположений» здесь и не должно быть. Не предусмотрены. Не тот замысел. Не то в фо­кусе. Не то на стеклышке под микроскопом.

В «Портрете и вокруг» В. Маканина много говорят о мытарствах сценаристов: трудно пробиться, подняться, сохранить себя и свое. Но что кроется за этим «своим» — не понять. Это как бы второстепенно. На самом-то деле это и есть главное. Роман, который мог бы сказать о главном, говорит о чем угодно, только не о нем. Вроде бы полагается переживать за героя, который отказался от «своего» ради преуспеяния, но не переживается: мы так и не узнали, было ли от чего отказываться?

Читая о сходных ситуациях у Ю. Трифонова, мы все­гда знаем, чем занят герой, чем конкретно, почему и что ищет, что доказывает, и эта особенность его заня­тий во многом определяет его место в обществе, степень успеха или степень поражения, ведущие черты его лич­ности, его конечную нравственную оценку.

В повести В. Маканина «Отдушина» действуют: мате­матик Стрепетов, доктор наук, «боготворимый» студен­тами Московского университета, участник симпозиумов в Париже и т. д.; мебельщик Михайлов, модный в сто­лице конструктор «стенок», шкафов и т. п.; поэтесса по имени Алевтина (в тридцать один год — три книжки сти­хов, четвертая — на выходе, выступает с успехом в клу­бах, на телевидении и т. д.).

Действие выражается в том, что блестящий матема­тик и блестящий мебельщик притязают на любовь и дру­жбу даровитой поэтессы. Обманутые жены, располагаясь в затененной глубине сцены жизни, образуют нечто вроде фона для происходящей высокоинтеллигентной борьбы.

Если бы Алевтина была мойщицей посуды в захуда­лой столовой, — позволим себе такие игры растревожен­ного воображения, — Стрепетов, к примеру, грузчиком, а Михайлов — человеком без определенных занятий, то борьба и заключенная мужчинами сделка выглядели бы, вероятно, менее интеллигентно. Но и только. Объявлен­ная автором повышенная общественная ценность персо­нажей («боготворимый» доктор наук и т. д.) никакого существенного отношения к происходящему в повести не имеет.

Человек у В. Маканнна актерствует легко: здесь он — один, там — другой, в третьем месте — третий; здесь — чист, там грязен или малоопрятен, тут опять чист; лич­ность ничем единым не связана, тем более ничему выс­шему, постоянному не подчинена. Предполагается, что все сосуществует и попеременно берет верх: ложь, же­стокость, правда, доброта, принципы, беспринципные сделки и т. д.