Да; ну а если ведаешь, что творишь?

Если, предположим, ведаешь это слишком хорошо?

А ведь на самом деле, «ведаешь» всегда.

Не такие уж мы дураки.

О. Хаксли, «Шутовской хоровод»

Очень давно это было.

Тургеневский герой сплоховал в решительный миг любовного свидания. Он, как писал Н. Г. Чернышевский, «зажмуривал глаза», «пятился», взывал к благоразумию, в потом «кусал локти», клял свою робость и т. д. Жизнь приучила его к «бледной мелочности во всем»; он «бес­сильно» отступал от всего, на что нужна «широкая решимость и благородный риск».

Робость героя тургеневской «Аси», по Чернышевско­му,— признак «эпидемической болезни», которая «пошлым образом портит все наши дела». Под «делами» критиком понимались не какие-нибудь, как он писал, «эротические вопросы», а неотложные общественные нужды тогдашнего времени, требовавшие смелого, решительного подхода.

Был повод, и Феликс Кузнецов привел из той знаменитой статьи Чернышевского («Русский человек на rendez-vous») слова о том, что без «приобретения привычки к самобытному участию в гражданских делах» «ребенок мужеского пола», вырастая, «делается существом мужеского пола», но мужчиною «не становится, или, по крайней мере, не становится мужчиною благородного характера».

Эти справедливые на все времена слова пришлись кстати в статье Ф. Кузнецова, призывающей писателей к граждански активному творчеству, предостерегающей от чрезмерного увлечения изображением картин частной и личной жизни.

Тургеневская «Ася» — повесть о сугубо частной жизни, о любви и ничего не говорит о том, как освобождать крестьян от крепостной зависимости. Под пером Н. Г. Чернышевского повесть не приобрела никакого другого, не свойственного ей содержания, но весь ее нравственный смысл способствовал рождению более широкой мысли о жизни: о характере современника, о психологии общественной нерешительности, непоследовательности, трусости и т. п.

Так, может быть, прежде чем звать к преодолению в литературе всего «замкнуто-бытового», «частного», «лич­ного», стоит попытаться понять, что же вместилось в том тесном кругу? Какое «частное» и «личное»? Какие стра­сти, какие люди? Не выведут ли и они к каким-нибудь «широким мыслям» о жизни?

Пишет же Владимир Гусев, что в личной жизни, в «от­ношениях любви или отсутствия оной реализуются высо­чайшие духовные энергии», что «в «несовершенных» еще исканиях... прозаиков разных возрастов и пристрастий» [1] он видит «прорывы в эти высочайшие духовные сферы, в искусство светлое и просторное». Ибо, как говорит он дальше, «общество наше внутренне зрело как никогда, и мы в XX веке духовно старше нынешнего Запада на несколько поколений».

Прекрасно! Если уж есть «прорывы», то в них надле­жит устремляться!

Сразу скажу: если следовать логике Чернышевского, то ждут нас впереди именно «прорывы» и всякие другие энергичные предприятия. Среди действующих лиц из­бранной нами прозы решительные молодые люди состав­ляют большинство: они не пятятся, не зажмуривают гла­за, смело идут вперед и дальше. Как это происходит, что сулит окружающим, да и всей жизни, не столько в «эротических», как сказал бы Чернышевский, сколько во всех прочих вопросах, станет видно позднее.

Если же сказать точнее, эта проза не столько нами «избрана», сколько нам усиленно «рекомендована», Статья В. Бондаренко «Столкновение духа с материей» («Литературная газета», 1980, 5 ноября) призывала читателя получше всмотреться в «московскую школу прозы» (В. Маканин, А. Курчаткин, Р. Киреев, А. Ким, В. Гу­сев, В. Михальский, В. Личутин, С. Рыбас, А. Проханов, В. Крупин). Статья А. Афанасьева «Молодой» писатель эпохи НТР» в «Московском литераторе» (1980, 14 нояб­ря) уже не оставляла сомнений, кого читать, и читать немедленно, чтобы не отстать от новых веяний, не про­пустить истинно современное и талантливое. Попробуй не прочти, если тебе говорят: Владимир Маканин — пи­сатель «хорошо известный, популярный. Тончайший сти­лист, мастер психологического анализа, на мой взгляд, прямой продолжатель чеховского направления в нашей литературе»; Александр Проханов — «писатель ярост­ного общественного темперамента. Его романы полемич­ны, дерзки, взгляд точен и предельно пристрастен... об­ладает редкими для многих писателей качествами бой­ца»; Владимир Гусев — «известный прозаик, блестящий критик...», «Спасское-Лутовиново» — роман полемиче­ский, злободневный, в котором ставится один из главных вопросов литературы и жизни — что есть человек в со­временном мире»; Анатолий Курчаткин — «писатель страстный и непримиримый, умеющий живописать фан­тасмагорию быта и показывать растлевающее воздей­ствие этого быта на наши души с поразительной убеди­тельностью»; Владимир Мирнев — писатель «очень свое­образный, отлично владеющий сатирическим письмом и одновременно пронзительно лиричный в лучших своих вещах»; «Варианты Морозова» С. Рыбаса — роман «пре­красный, многослойный, остросовременный», автор обла­дает «даром, говоря, казалось бы, о чисто производствен­ных проблемах, вести параллельно глубинный и точный анализ человеческих взаимоотношений».

Как тут не прочесть!

А еще оказывается, что в тех книгах «осуществлен сложный и обширный художественный эксперимент и подготовлена почва для создания литературы новых ка­честв, нового времени». Более того — «такая литература частично уже создана» (А. Афанасьев).

Поневоле все бросишь и кинешься те романы искать. Кому не хочется чувствовать себя на гребне современной мысли и новейших художественных достижений!

Несколько смущает, что статья А. Афанасьева похожа на объявление Росторгрекламы, но потом убеждаешь себя, что этот стиль — от избытка любви и расположения, от пылкой решимости и сильного присутствия духа...

Решимость этого же рода можно заметить и в статьях-«манифестах» Александра Проханова («Метафора современности». — «Литературная газета», 1979, 12 сентяб­ря; «Не ошибиться в диагнозе». — «Литературная учеба», 1980, № 3), но о тех статьях и о романах А. Проха­нова «Место действия» и «Вечный город» речь пойдет отдельно: этот писатель настолько вошел в «прорыв», что его можно счесть «авангардом»...

Многие из нас, читающих существ, наделены неистре­бимым идеализмом: всякая книга принадлежит Литера­туре и от Литературы представительствует. Можно жить с тем, что были и есть Пушкин, Толстой, Достоевский, Чехов, что есть такой-то, и такой-то, и еще такой-то, чьи имена означают для тебя высший уровень современной российской словесности, но сейчас, в сию минуту, Лите­ратура явлена тебе в этой раскрытой книге, потом — в какой-нибудь другой, третьей, пятой, десятой, и это они теперь хотят направить твой ум, развить, утончить твои чувства и воображение, раздвинуть горизонты твоей памяти и мысли, выразить некую насущную правду.

Может быть, в рамках «обширного художественного эксперимента» нам предлагают как раз такой угол зрения на содержание и смысл человеческой жизни, что суждено нам увидеть и новые горизонты и проникнуться новым, более зрелым и полным миропониманием.

Не зря же, должно быть, В. Бондаренко оповестил читающую публику, что «московская школа» прозы предпочитает «телескопу» — «микроскоп». Хорошо это сравнение или плохо, ео оно обещает «новую оптику», пристальное разглядывание человека, проникновение в какие-то нераскрытые его «тайны», в дальние пределы его внутреннего, сокровенного мира.

Страшновато, конечно; под микроскопом на стеклышке — лучше увидеть инфузорий каких-нибудь, протоплазму, но сказано же — в переносном смысле! Если же «микроскоп» назвать «мелкоскопом», то вообще все станет много будничнее, понятнее и даже, как откроется потом, ближе к истине...

Отчего же не посмотреть на современный мир, на че­ловека, на самого себя, в конце концов, по-новому?

«Рассеивается лирический туман... Трезвое и четкое всматривание в реальность... писатель острого, трезво­го, зоркого, земного зрения... его герои — это ведь и мы с вами» [2].

Так пишет Лев Аннинский, критик ума скептического и независимого; он находит в художественном зрении Руслана Киреева, автора романов «Победитель», «Апо­логия» и других, много достоинств; он узнает в героях писателя и себя, и нас с вами.

Может быть, и в самом деле «лирический туман» рас­сеивается и перед глазами отчетливо и остро — новая реальность?

Сначала — панорама открывшейся реальности, ее про­странство, ее границы [3]: южный город Светополь с ди­ректорами, преподавателями, художниками, диктором местного радио, рабочими людьми; приморский курорт Витта с пляжным фотографом, учительницей музыки, директором коммунхоза, адвокатом, заезжими мастерами искусств (Р. Киреев); подмосковный «городишко» Федулинск с сотрудниками НИИ, милиционерами, ветераном войны, поэтом, медсестрами и врачами, с пестрыми мо­лодыми людьми на жизненном перепутье (А. Афанасьев); областные города с журналистами, рабкорами, институт­скими преподавателями, студентами, школьниками, пи­сателями (А. Курчаткин, В. Гусев); районный городок с работницами и сторожем овощебазы, с шоферами, со стариками и старухами; железнодорожная станция с ее начальником, с его женой, с директором школы и др. (В. Мирнев); и, наконец, Москва, Москва и еще раз за разом Москва с ее журналистами, писателями, сценари­стами, аспирантами, студентами, школьниками, генера­лами, домохозяйками, научными работниками и т. д. (В. Маканин, В. Гусев, В. Мирнев, А. Курчаткин, Л. Бежин и другие).

Целый мир! Не вся ли Россия? Но нет; эта проза не­даром осознает себя как нечто отличное от литературы сельских проселков и старых крестьянских изб, от плотницких рассказов и пекашинских хроник; лишь изредка мелькнут в ней «деревенские страницы» (В. Мирнев) или приоткроется какая-нибудь лесная сибирская глубина (Г. Баженов); в остальном — это город с его бытом, нравами, образом жизни, с кругом тех забот и пережи­ваний, что сочтены наиболее характерными и волную­щими.

Это странный город: невозможно ни увидеть, ни по­чувствовать — ни улочек и переулков, ни зданий и хра­мов, ни парков и скверов, ничего; воздуха этого, здеш­него — не вдохнуть. Будто город — это нечто безликое и беспамятное, табличка на пустой сцене, оповещающая о месте действия. Поэзия старого русского провинциаль­ного города у В. Гусева («Спасское-Лутовиново») или живой облик маленького Старобельска в «Вариантах Морозова» С. Рыбаса — исключение.

Для героев многих книг место их жизни мало что зна­чит; оно никак не входит в состав их духовного и чув­ственного опыта. Даже Москва — например, у Мирнева — это всего лишь «синие сумерки», желтоватый свет фонарей, состояние погоды, названия улиц.

Что ж, вполне возможно, что герои настолько сосре­доточены на чем-то своем, жизненно необходимом, что вся эта «городская поэзия», «аромат старины», «непо­вторимые черты», памятные улочки и дворы — все теряет для них свое значение и как бы не существует. Им не до этого. Им и до многого другого — так сложились обстоя­тельства — нет никакого дела.

Так что же захватило, увлекло этих людей? Чем по­глощены их умы и души? Куда и к чему, к каким «сфе­рам» и целям устремлены?

Так вот, Город устроен просто. Даже бесхитростно. Искать его центр не нужно: туда ведут все дороги, отту­да — мало куда. Можно было бы попытаться сразу же определить, что это за центр такой тупиковый, но лучше сначала почувствовать, как велико его притяже­ние, как предопределены его влекущей силой — магнети­ческой! — все сюжетные линии, все развитие событий, логика конфликтов, само состояние и умственные на­правления действующих лиц.

События, конфликты, действующие лица таковы:

«инженер-технолог» разошелся с женой («видимо, уже не любил ее, тоскливо ему что-то с нею было, скучно»), теперь томится, мается, ищет знакомств в магазинах, на танцплощадках, обманывается, находит, воспаряет ду­хом, теряет, уповает на лучшую долю;

некая Кира, заканчивая институт, «оттого ли, что про­сто ей наконец подошло время, или еще отчего, вдрызгалась в Николая, как, смеясь, говорила ему потом, по са­мую макушку» и вышла за него замуж, но спустя время, после неудачных родов, поняла вдруг, что больше его не любит, и тотчас завязался у нее тайный роман, открытый читателю в тонкостях, а семейная жизнь с некоторыми неудобствами влачилась дальше, пока не взяла верх над поскучневшим и беспокойным продолжением романа;

молодой ученый страдает от невнятности собствен­ного положения, он догадывается, что жена не чиста перед ним, но и он не чист перед женою, а у них дочь, и тут с дочерью — несчастье, и нежданные совместные переживания удерживают семью, как обруч — распадаю­щуюся, ненадежную форму;

подающий большие надежды провинциальный жур­налист давно любит замечательную девушку, но, пока то да се, всякие сложности, выяснение отношений, уте­шается с не менее замечательной парикмахершей («не баба — обомление», — делится он впечатлениями с ре­дактором);

талантливый ученый-экономист увлекся спутницей по туристической поездке и на двухстах страницах решает, ехать ли к ней в ближайшую субботу; он подозревает, что жена ему неверна, что затеяна какая-то игра и он в ней — невольный игрок, но предпочитает ничего не ме­нять в избранной и уже привычной форме существова­ния;

талантливый пляжный фотограф, почти полиглот и всяческий интеллектуал, не любит жену и влеком силь­нейшей страстью к другой; тайная связь устраивает всех, но фотограф становится косвенной причиной смерти воз­любленной и потому судит себя, казнится, страдает, а семейная жизнь продолжается своим чередом;

человек многих достоинств, директор техникума, раз­велся с женой, оставил маленького сына, столь его раз­дражавшего, женился на другой, но по-прежнему мается сам, страдает сын, обе женщины не знают покоя, и нет этой душевной смуте конца;

прекрасный толковый работник, начальник железно­дорожной станции, вдруг чувствует в себе прилив не­удержимой любви к давно оставленному и взрослому сыну; начальник мучается оттого, что нынешняя его жена то ли обманывает его, то ли вот-вот обманет; душа смятена, самое время ехать к сыну, «виниться»;