Мы помолчали, и Сенька спросил:

— Школу ты из-за меня пропустила. Что будешь говорить?

Мне стало приятно, что он думает обо мне. Я ответила, что придумала сказать дома так: подвернула ногу, не смогла идти; пришлось сесть на скамейку в парке и посидеть, пока не прошло. И мама напишет записку в школу. Надо будет только не забыть похромать.

Сенька посоветовал натереть щиколотку чем-нибудь жёстким, щёткой какой-нибудь, чтобы сильно покраснела и была горячая, когда мама станет смотреть. Тут я вспомнила о Сенькиной маме и спросила, звонил ли он ей. Сенька сказал, что мобильник разрядился, и вздохнул. Я спросила, что он написал ей в прощальной записке, и сказала, что она, наверное, ужасно волнуется. Сенька очень погрустнел. Он написал, чтобы она не волновалась, но он тоже член семьи, и у него есть права, а Ирму ему разрешили держать, и это его право. А если маме эта скверная бабка дороже его, то пусть знает…

Мы ещё посидели, задумавшись, и вдруг Сенька странно на меня посмотрел и спросил:

— А как ты поняла, что местные собаки не знают, где я, а Якс знает? Такого не может быть. Яксу ты, наверное, сказала: «Ищи Ирму», он тебя к ней и привёл. Он ведь имя Ирма знает, слышал на прогулках. А про других собак ты выдумала. Зачем? Чтобы я подумал, что ты такая необыкновенная?

Мне стало так обидно, что я чуть не заплакала, но сдержалась изо всех сил. Сеньке я ничего не ответила, просто взяла свой рюкзак и поползла к дверце. Надо же, я думала, что он хороший мальчик, а он… Вдруг он схватил меня за ногу и сказал:

— Не уходи. Ты, наверное, пошутила, а я подумал, что врёшь. Ведь такого не бывает.

Тут я так разозлилась, что даже плакать расхотелось. Я наклонилась к нему и прошептала тихо-тихо:

— Вот если я сейчас прикажу твоей Ирме, чтобы она лизнула тебя в ухо, поверишь?

Сказала и испугалась: а вдруг она не послушается? Но деваться было некуда. Я уставилась на Ирму и стала рисовать в уме картинку, как она лижет языком Сенькино ухо. Она сначала не реагировала, но потом посмотрела мне в глаза, забеспокоилась, заёрзала, встала, подошла к Сеньке, два раза лизнула его в ухо и опять легла.

Уф! Я сразу успокоилась, а Сенька сидит и смотрит на меня вытаращенными глазами и сказать ничего не может.

Потом помотал головой и просипел:

— Как ты это сделала? Ты ведь ничего не произнесла, даже шёпотом. У тебя даже губы не шевельнулись ни разу, я смотрел очень-очень внимательно. Ты колдунья?

И я увидела, что он испугался — смелый Сенька, который не побоялся выйти, когда его у школы ждали трое из «Г» класса, чтобы за что-то побить, а в нашем «Г» почему-то учатся самые глупые и дикие… Так вот, этот Сенька испугался меня, девчонки. И мне стало его очень жалко. Мало того что он ушёл из дома, ночь провёл на лестнице, с утра сидит под полом у фазанов, голодает, спит на газетах, мёрзнет, переживает за маму, держится из последних сил. А тут ещё я пугаю его. Если я не просто девочка Вика из соседнего подъезда, а колдунья, то на кого же ему опереться? И я решила ему всё-всё рассказать, хотя Катя и говорила мне, что лучше никому не открывать мою тайну. Что мне от этого может быть плохо. Я вздохнула, выдохнула и начала…

Я рассказала, как меня выбрала кошка Катя; как она научила меня говорить с ней без слов; как я поняла, что могу говорить не только с ней, но и с собаками, когда на Катю бросилась его Ирма, а меня защитил Юлин ньюф Мишка. И что я не была уверена, что смогу разговаривать со всеми собаками, и поняла, что смогу, только сегодня, когда пошла его искать. И очень боялась, что его Ирма меня не захочет послушаться, ведь рядом он, Сенька, её хозяин, а она обязана слушаться только его.

Сенька слушал и почти не дышал от изумления. Рот у него открывался, он его захлопывал, а рот открывался опять. Когда я кончила рассказывать, то попросила, чтобы он дал клятву никому-никому, никогда-никогда не рассказывать об этой моей тайне, потому что мне тогда будет плохо. Об этом меня предупредила Катя. А я ей верю. А ему я всё рассказала, чтобы он понял, что это правда, и поверил мне. И ещё потому, что я ему верю как благородному человеку.

Сенька глотнул, часто закивал и сказал хриплым голосом:

— Клянусь! Пусть я умру на месте, если кому-нибудь открою твою тайну! А ты всё-таки немножечко колдунья.

Потом спросил:

— А с людьми ты можешь так разговаривать, ну, картинками, без слов?

Я сказала, что не знаю, ещё не пробовала.

Он ещё подумал и опять спросил:

— А читать мысли у других людей можешь?

Я сказала, что не пробовала и не хочу.

А он вдруг предложил:

— А давай попробуй? О чём я сейчас думаю?

Вот тут я испугалась и пожалела, что всё ему рассказала. И объяснила, что очень устаю от мысленных разговоров и сегодня уже ничего больше узнать не смогу, а о чём он думает и так ясно: о том, что мама волнуется и не лучше ли вернуться домой.

Тут он в первый раз улыбнулся и сказал:

— А как же бабка?

Я ответила, что бабка, наверное, тоже переживает и уже раскаялась. Всё-таки он, Сенька, её родной внук.

Сенька сразу повеселел, сказал, что я точно самая лучшая девочка в Москве, и начал собираться. Ирма сразу всё поняла, вскочила и подбежала к дверце. Мы высунулись из-под фазаньего вольера, огляделись — народу никого, — вылезли и пошли окольными путями, чтобы подойти к дому сзади, где никто не ходит.

* * *

Реклама

Мы шли по дорожке вдоль оврага, а там были железные поручни, чтобы не свалиться вниз. На одном из них сидела ворона. Она не улетала, хотя мы шли прямо к ней и с нами была собака. Сидеть вороне было неудобно. Лапы скользили по железу, она всё время взмахивала крыльями, чтобы не перевернуться вниз головой, а когда мы подошли совсем близко, вдруг стала каркать, глядя прямо на нас.

Мы остановились. Сенька подтянул Ирму поближе к ноге и спросил:

— Чего это она?

Я тоже удивилась: обычно вороны опасаются людей, а эта какая-то бесстрашная. А ворона всё каркала, будто просила о чём-то, и смотрела на меня. И я вдруг увидела в своей голове дерево и что-то чёрное, трепыхающееся внизу, и поняла, что это тоже ворона и что она попала в беду.

Я так охнула, что Сенька испугался. А я огляделась, увидела почти рядом это дерево и быстро сказала Сеньке, что нужно идти спасать кого-то из вороньих родственников. Может быть, даже сына или дочку.

Сенька аж застыл на месте и пробормотал:

— Ты и с птицами можешь разговаривать?

Я побежала к дереву. Ворона сразу замолкла и полетела за мной, а за вороной побежали Сенька с Ирмой.

Мы сразу увидели под деревом ворону, которая запуталась лапами в какой-то сетке, а сама сетка торчала из кучи строительного мусора. Ворона билась и хлопала крыльями, но ничего не могла поделать. Увидев нас, она закаркала и стала биться ещё сильнее, но наша ворона что-то крикнула ей, и она затихла и не билась даже тогда, когда я осторожно высвобождала её лапы. Наконец я освободила её.

Она взлетела на ветку и замерла: наверное, приходила в себя после страха и усталости. А наша ворона слетела с ветки, сделала круг над нами и несколько раз каркнула, но совсем другим голосом: тогда она будто умоляла, а сейчас благодарила. Я это ясно поняла и сказала об этом Сеньке, и ещё сказала, что вороны очень умные, ну, как четырёхлетний человеческий ребёнок, я это слышала по телику.

Сенька помотал головой и сказал, что теперь абсолютно верит, что я могу разговаривать со зверями. И что я, конечно, колдунья, но добрая. Добрая фея, как в сказках. Мы с ним поглядели друг на друга и побежали домой.

На нас никто не обращал внимания. Ну, идут двое школьников из школы. А почему собака с ними? Наверное, это учёная собака, она провожает хозяина до школы и сидит у школы, ждёт, чтобы проводить его домой. С таким охранником никто не страшен.

Мы не встретили никаких знакомых и уже подошли к Сенькиному подъезду, как вдруг услышали отчаянный крик:

— Сеня! Живой! Где ты был! Я чуть не умерла!

Я оглянулась и увидела Сенькину маму: плащ расстёгнут, волосы растрепались, она бежала к нему, а по щекам катились слёзы.

А сверху неслось:

— Ах ты, мерзавец! А это что за девчонка с тобой?! Это она тебя подучила?!

Я подняла глаза и увидела на балконе здоровенную бабку — такую, что сразу поняла Сенькины слова: с ней можно не бояться никаких воров-грабителей.

Я только успела крикнуть Сеньке: «Позвони мне» и поскорее помчалась домой, чтобы не попасть под их отношения. И нужно было успеть всё рассказать Кате, и ногу натереть, чтобы она стала красная и горячая, а то мама скоро уже должна прийти домой на обеденный перерыв.

Дома я быстро-быстро рассказала Кате обо всех моих приключениях.

Катя ткнулась в меня пушистой головой, и я поняла, что она одобряет мои поступки. Даже с вороной, хотя ворон она не любит.

Потом я натёрла ногу папиным жёстким полотенцем, пока она не стала красная и горячая, и тут пришла мама. Сначала она удивилась, когда увидела меня, потом забеспокоилась, осмотрела ногу, подвигала ступню туда-сюда, а я на всякий случай пискнула два раза, будто мне чуть-чуть больно.

Мама намазала ногу какой-то мазью, и я поскорее сказала, что мне стало легче, но не переставала прихрамывать, чтобы мама не догадалась о моём вранье. И мы сели обедать.

За обедом я сказала маме, что, когда сидела в парке, ко мне подошёл Сенька из пятого подъезда со своей Ирмой, что он ушёл из дома, потому что его приезжая бабка заявила, что с Ирмой жить не станет. А я его уговорила вернуться, и он проводил меня до лифта. Мама сказала, что я молодец и поступила правильно.

Когда мама ушла обратно на работу, я стала ждать Сенькиного звонка. Я даже волновалась: вдруг его всё равно заставят выгнать Ирму и ему придётся снова убегать из дома?

Сенька скоро позвонил и сразу закричал в трубку, что мама оставила Ирму дома, а бабке сказала, что сын ей дороже. А если бабке не нравится, как мы живём в нашей семье, то она может уехать обратно в свой Углич. Тогда бабка стала охать и хвататься за сердце, а мама сказала, что сейчас вызовет ей скорую помощь. А Сенька поскорее убежал в ванную, и, что там было дальше, он не знает. Сейчас бабка сидит в своей комнате, и он, Сенька, спокойно смотрит футбол по телику. А Ирма может ходить по всей квартире и лежать на диване, а не сидеть взаперти в Сенькиной комнате. А скорой помощи так и не было, наверное, бабка раздумала притворяться.

Потом он спросил, поверила ли мама, что я растянула ногу, и написала ли записку училке. Я порадовалась, что он об этом не забыл, и сказала, что всё в порядке и записка уже лежит у меня в дневнике.

* * *

На следующий день после школы мы с Сенькой вместе шли домой, а за нами тащился Васька. Он сверлил нас злыми глазами и всё время что-то бормотал. Я прислушалась и услышала что-то вроде: «Нашла себе жениха, тоже мне невеста, кошка драная!»

Я ужасно возмутилась: ну ладно, пусть кошка, но почему драная? И совсем я не драная! И никакой Сенька мне не жених, а друг. А Васька дурак! Мне очень захотелось тут же дать ему в глаз, но тогда пришлось бы пересказать Сеньке, о чём он бормочет, а этого мне не хотелось. Ну-у, не хотелось… Стыдно. А потом я подумала: почему я Ваську услышала, а Сенька — нет? Неужели я услышала Васькины мысли, а не бормотание?! А вдруг я смогу слушать мысли всех людей, которые будут мне встречаться?! И детей, и взрослых! Это же ужас!

У меня сразу испортилось настроение, и я замолчала. Сенька шёл и рассказывал, как отец учил его плавать и как он боялся утонуть, а потом вдруг поплыл, и как это было здорово. Возле дома он вдруг заметил, что я молчу, и забеспокоился, почему я ему не отвечаю. Пришлось соврать, что у меня разболелась голова. И тут я услышала, что он в этот момент переживает и думает: а вдруг мне скучно слушать про его плавание? Я сначала обрадовалась, а потом опять огорчилась. Не хотела я так узнавать его мысли. Как будто я за ним подглядываю, а он этого не знает. Подглядывать, подслушивать нехорошо. И я поняла, что мне нужно срочно посоветоваться с Катей.

Катя, как всегда, встретила меня у дверей. Откуда она знает, что вот в этом лифте еду именно я? Может, слышит мои мысли издалека? Интересно, а я могу Ваську или Сеньку услышать издалека? Я направила мысли на Ваську, пока раздевалась, но ничего не услышала. Потом подумала, что я и Катю издалека не слышу, и это хорошо. Сейчас спрошу, слышит ли она меня дома в другой комнате или когда я на улице, в школе. И вдруг в голове услышала ответ, что может слышать, только если я во дворе, а дальше уже не может. А если не захочет, то может не слышать моих мыслей даже рядом.

И вообще ничьих мыслей. Надо только научиться отключаться, это несложно. И она меня научит.

Ой, как хорошо, что у меня есть такой друг, как Катя.

Мы поели. Я рассказала Кате, как услышала Васькины мысли, как испугалась и решила спросить у неё совета. Катя села напротив меня на мой стол, где я делала уроки, и стала смотреть мне в глаза, а я смотрела на неё и постепенно понимала, что нужно делать.

Нужно в уме представить, что ты отгородилась загородкой от всех. Или от всех, кроме того, кого хочешь услышать. И эта загородка непроницаемая. А когда захочешь услышать мысли кого-нибудь, нужно будет на него посмотреть и подумать, что хочешь его услышать.

Так мы с Катей поговорили, а потом вместе заснули на диване, потому что устали. А потом я проснулась и села делать уроки, а Катя продолжала спать дальше.

* * *

Как-то я возвращалась домой через парк, увидела Юлю из нашего дома со своим ньюфом Мишкой и опять удивилась — какой же он большой. Прямо неудобно называть его Мишкой. Он Михаил или даже Михаил Михайлович. Юля была очень расстроена: ходила, что-то искала на земле, ворошила ногой листья и сердито разговаривала с Михаилом, а он гавкал и тянул её к дому. Я подошла поближе и услышала, как она ему говорит: