Мне сразу стало тоскливо. Я закрыла глаза. Опять. Ну зачем мне этот мой дар? Вот и Рон тоже будет бояться меня, расскажет родителям, они испугаются, может быть, даже потеряется дружба дяди Дейва с папой… Нет, Рон как-то не так боится: не за Кейт, не за себя… Я открыла глаза — он смотрел мне в лицо — и поняла: он боится не меня, он боится за меня. Чего он боится, не знаю, а спрашивать не хочется. Наверное, он и сам этого не знает.

И мне опять стало хорошо.

— Рон, — сказала я, — я умею разговаривать с животными и птицами. Я слышу, что они думают, и передаю свои мысли им. Я такая родилась. У меня в школе и во дворе все это знают, и меня не боятся. И ещё я могу мысленно разговаривать с людьми, но никогда не подслушиваю, что они думают, если они этого не хотят или не знают. Не говори об этом никому, ладно? Ты слышишь меня?

Рон кивнул.

— Это потрясающе, — сказал он вслух. — Никогда бы не поверил, если бы не видел всего этого сам. И если бы не сидел сейчас здесь, рядом с тобой.

И добавил уже мысленно, не для меня, а для себя самого:

— Значит, сказки про ведьм и волшебниц не выдумки, и встречаются люди, которые говорят со зверями и птицами? И такие, кто слышит мысли людей? Она такая? Кто она?! Ведьма? Нет, ведьмы старые, уродливые, злобные… А может, бывают и такие ведьмы? Красивые… Феи…

Я уставилась на него. Он что, с ума сошёл? Он верит в ведьм и волшебниц? И даже думает, что я ведьма?! И что я могу колдовать и варить волшебное зелье, как ведьмы в сказках? Я никакая не ведьма, не фея, я обыкновенная девочка! Я всего только умею разговаривать мысленно с людьми и животными. Я даже часто жалею, что у меня есть этот дар! Понял?! Ведьма я ему, видите ли! Дурак!

Рон вдруг покраснел и отвернулся, и я поняла, что забыла выключить мои мысли и он услышал их.

Вдруг на меня обрушился водопад холодной воды, и я взвизгнула и вскочила. Это Кейт тихо подобралась ко мне и облила водой из купальной шапочки.

Рон тоже вскочил, увидел Кейт, стал хохотать, и я услышала его мысль: «Ага! Совсем обыкновенная девчонка! Обыкновеннее не бывает. Даже не почувствовала, что её сейчас обольют!»

Надо же, оказывается, Рон умеет хохотать!

Теперь я знаю, он тоже мой друг.

* * *

Мама и тётя Марджи затеяли к ужину какой-то особенный пирог, папы сидели на террасе и обсуждали свои научные дела, а Рона послали в супермаркет за нужными для пирога продуктами, уж не знаю какими, ему тётя Марджи перечислила их по-английски. Мы с Кейт пошли с ним. Просто так. Мы шли и молча болтали. Мне теперь было легко с Роном. И Кейт радовалась, что не нужно ничего скрывать от брата.

Супермаркет был такой же, как в Москве, только ещё больше. Мы купили всё, что нам велели, и уселись в маленьком кафе поесть мороженого. Сидели, смотрели по сторонам, молча болтали втроём, обсуждали покупателей, смеялись, и нам было очень здорово.

Вдруг возле нас остановилась какая-то тётя, глаза любопытные-любопытные, прямо горят… Ой, на таких любопытных тёток я нагляделась дома…

— Вы ведь разговариваете, не правда ли? — услышала я в уме. — А как? У вас ведь даже губы не шевелятся.

Рон тут же ответил ей, и я в уме поняла его слова:

— Мы все из России, а русские умеют разговаривать молча: по-разному моргают, двигают ушами, вертят пальцами, морщат нос, толкают друг друга ногами под столом… Я хорошо учусь и выучил английский, а эти две двоечницы неграмотные.

Как я не лопнула от смеха, не знаю. Кейт вцепилась мне в руку и тоже стала надуваться, как воздушный шар. На наше счастье, тётка махнула рукой и пошла, а мы поскорее выскочили из-за стола, выбежали из супермаркета и только тогда захохотали во весь голос. Ещё постояли, пока не отсмеялись, и пошли.

* * *

Мы неторопливо шли с покупками и разговаривали. В этой части Сан-Диего на улицах очень мало народу, все ездят на автомобилях. Навстречу нам шли двое мальчишек: один старше Рона и толстый, другой помельче. Вдруг Рон насторожился, протянул мне сумку с покупками и сказал:

— Девчонки, быстро домой. Ну!

Он так сурово это сказал, что я растерялась. Кейт всегда беспрекословно слушалась брата. Она схватила сумку за одну ручку, потащила меня этой сумкой за собой, и мы побежали. Я на ходу оглянулась и увидела, что эти подлые мальчишки бьют Рона: тот, что толстый, обхватил его сзади, а второй обшаривает карманы и ударяет кулаком в живот. Я бросила сумку, передала Кейт: «Стой здесь!» — и понеслась обратно.

Сенька учил меня нападать молча. Он говорил, что противнику от этого страшнее, и я запомнила его слова. Я подскочила к толстому сзади и изо всех сил вцепилась ему ногтями в ноздри, как Сенька Тимурчику тогда в раздевалке. От боли и неожиданности толстый завопил диким голосом, отпустил Рона и ухватился за мою руку, а я крикнула ему в уме:

— Замри, подлая образина! Нос оторву!

Он сразу сообразил и замер неподвижно, и даже орать перестал, только стоял и скулил, боясь пошевелиться от боли, а Рон тут же так дал второму в рожу, что тот повалился на землю, закрылся локтем и захныкал. Рон отобрал у него свой телефон и деньги, пнул ещё несколько раз ногой и шагнул к толстому, чтобы дать и ему как следует, а мелкий вскочил и побежал прочь. Рон двинул ногой толстого по голени, тот упал на колени и взвыл.

— Отпусти эту дрянь, — сказал мне Рон. — Не пачкай руки.

Мы повернулись и пошли, и тут я услышала в мозгу отчаянный крик Кейт:

— Сзади!!

Я оглянулась и увидела, что толстый мчится к нам, а в руке у него нож.

Рон крикнул: «Беги!» — и остановился, вытянув вперёд руки. И тут я — уж не знаю, как это мне пришло в голову, — вспомнила ту огромную, оскаленную лисью морду со страшными клыками и бешеными глазами, которую мне тогда, зимой, мысленно показал заяц Тимоха. Вспомнила, какой маленькой мышкой я сама себе почудилась, и всю эту картину передала, просто бросила толстому в мозг.

Он окаменел, зажмурился, уронил нож, упал на землю, обхватил голову руками, скорчился и замер. Рон и Кейт глядели на меня, ничего не понимая. От жуткого напряжения у меня закружилась голова, ослабли ноги, и я ухватилась за Рона.

— Хау дид ю ду ит? Как ты это сделала? — тихо спросил Рон, а Кейт смотрела на меня такими глазами, что мне захотелось плакать.

«Может, я и вправду ведьма? Теперь и они начнут меня бояться», — подумала я.

Толстый негодяй зашевелился, поднял голову, дико посмотрел на меня, затрясся, попятился на четвереньках, вскочил и побежал прочь.

— Пойдём домой, — сказала я по-русски, но они меня поняли.

Мы подняли сумку и пошли.

* * *

Мы были уже недалеко от дома, когда нас догнала патрульная машина. Оттуда вылез здоровенный полицейский вместе с этими подлыми мальчишками.

Они сразу заголосили, показывая пальцами то на меня, то на Рона. Полицейский подошёл к нам и что-то стал говорить Рону, а Рон отвечал ему. Я от усталости уже не могла понять их. Я почувствовала, что сейчас упаду, подошла к открытой двери машины и села на край сиденья, спиной ко второму полицейскому, который был за рулём. Он что-то сказал мне по-английски, я пробормотала:

— Ай кеннот спик инглиш. Ай эм фром Раша.

И тут он вдруг произнёс:

— Русская?! Ух ты. Ну-ка, садись рядом. Э-э, да ты совсем плохая, перепугалась, что ли? На, попей.

Он вытащил бутылочку кока-колы, свинтил крышку, я глотнула два раза, и мне стало легче.

— Что ты здесь делаешь?

— Мой папа учёный-физик, он читал лекции в университете в Сан-Франциско. Здесь мы в гостях, в пятницу улетаем домой, в Москву.

— Давай рассказывай, что произошло, — сказал он.

Я рассказала ему всё, как было: как эти двое ограбили Рона, как я прибежала на помощь, как нам удалось отбиться от них, а толстый погнался за нами с ножом, но упал и выронил нож. Рон кинулся к нему, а этот толстый сразу вскочил и убежал. А сейчас вот не знаю, что они говорят. Рон всё подтвердит, а Кейт не может, она немая.

— Эти двое бежали по улице, когда мы их остановили, — начал объяснять мне полицейский. — Вообще-то мы их давно знаем: мерзавцы, готовые преступники. Спросили: куда они так торопятся? Толстый стал кричать, что они шли, никого не трогали, а парень и две девчонки напали на них, избили и отобрали телефон и деньги. И ещё, что одна из девчонок обозвала его «подлой образиной». Это он про тебя? Нехорошо…

— Этот гад всё врёт, — возмутилась я. — Я не знаю английского. А телефон не его, а Рона, можете спросить у его отца, он во-он в том доме живёт.

Полицейский вздохнул.

— Дом профессора Дэвида Стокса? Ну-ну. А нож где?

— Наверное, лежит там, где он бросил его.

— Место сможешь показать?

— Да.

Полицейский высунулся из машины, что-то крикнул напарнику, захлопнул мою дверцу, и мы поехали. Уже через три минуты мы были на месте. Я боялась, что кто-нибудь успел найти и забрать нож, но он всё ещё лежал там, где его бросил толстый. Полицейский подобрал его полиэтиленовым пакетом, чтобы не стереть отпечатки пальцев.

Мы вернулись, я вылезла из машины. Второй полицейский всё ещё держал этих подлых мальчишек за шиворот. Как только я шагнула к ним, они стали рваться, чтобы убежать, орать и тыкать в мою сторону пальцами. Я захотела понять, чего им надо, напряглась, но у меня ничего не получилось. Очень устала.

— Что они говорят? — спросила я у русского полицейского.

Тот послушал и улыбнулся:

— Толстый утверждает, что ты, прямо на его глазах, превратилась в чудовище: в огромного рыжего волка ростом с бизона, с дымом из ноздрей, с огнём из пасти и страшными клыками, с которых капала кровь. Жёлтыми лучами из глаз ты отняла у него сознание, а когда он пришёл в себя, ты была уже в прежнем, человеческом облике. Считает, что ты ведьма, оборотень! Требует, чтобы мы схватили тебя, посадили в клетку и вызвали африканских колдунов вуду, потому что только они смогут отправить тебя обратно в Тёмные Миры, откуда ты, несомненно, явилась в Сан-Диего. Он это знает, потому что недавно видел фильм про таких колдунов.

Мой полицейский что-то спросил у второго, тот ответил, и они оба засмеялись. Улыбнулся даже Рон.

— Я спросил у Боба, похожа ли ты на ведьму, и он ответил, что, возможно, станешь ею, если выйдешь замуж за полицейского и проживёшь с ним лет пятьдесят. Но пока ты больше похожа на ангела. Ладно, дело ясное, землячка. Довезти вас до дома или сами добежите? Сами? Ну, давайте. До свидания, ребята. Гуд-бай.

Мы сказали полицейским спасибо на двух языках, а они закинули этих двух гадов в машину и уехали.

Кейт и Рон смотрели на меня. Я понимала, что они мысленно обращаются ко мне, но ничего не слышала в уме. Наконец, Рон схватил меня за плечи и заглянул в глаза:

— Уот хэппенд, Вик?

— Что случилось? — поняла я.

— Рон, я не слышу твоих мыслей! Ай кеннот хиа йо соутс. Ай лост май, май… — Я наконец вспомнила слово. — Май абилити. Потеряла мой дар.

Рон побледнел. Кейт схватилась за щёки, потом кинулась ко мне и заплакала. И я увидела их страх, страх за меня, ужас от того, что со мной случилось, и мне тоже очень захотелось заплакать, но не получилось.

— Не говорите моим родителям, — сказала я. — Ду нот спик ту май парентс.

* * *

Мы ещё немножко подождали у дома, пришли в себя и явились перед мамами с покупками. И моя мама, и тётя Марджи в два голоса закричали, что они уже волновались, что мы наверняка зашли в кафе и забыли о времени, а они здесь ждали. И если пирог будет не такой, как надо, виноваты будем мы!

Рон дождался, пока тётя Марджи выговорилась, и начал ей рассказывать, что произошло. Моя мама с окаменевшим лицом слушала Рона, потом повернулась ко мне и сказала:

— Теперь расскажи мне ты.

У меня не было сил, к тому же я не знала, что говорил Рон. Поэтому я коротко сказала маме:

На нас напали два негодяя. Я очень испугалась и устала. Можно я пойду отдохну?

— Конечно, пойди ляг, — ответила она, и по её лицу я поняла, что она тоже испугалась.

Я ушла в нашу с Кейт комнату, легла и тут же заснула.

* * *

Кейт разбудила меня к ужину. Пирог уже был готов, и замечательный запах плыл по всему дому.

Она показала мне рукой, что нужно идти вниз, улыбнулась, но глаза у неё были грустные: она уже привыкла свободно разговаривать со мной.

Я отрицательно помотала головой. Мне очень не хотелось идти, сидеть со всеми за столом, слушать разговоры, которые я не понимаю и которые Кейт теперь не сможет мне перевести. Кейт ткнула пальцем себя в грудь, потом показала на край дивана и вопросительно на меня посмотрела. И я поняла, что она спрашивает, не остаться ли ей со мной. Я сказала:

— Ноу, сэнкью, Кейти.

Она вздохнула и ушла, осторожно прикрыв дверь.

Снизу доносились весёлые голоса. Пахло пирогом. Хотелось есть, но я не могла даже представить себе, что буду сидеть со всеми за столом. Я закрыла глаза, но уснуть не получалось. Я лежала и думала, как я теперь буду жить без моего дара. То есть было понятно: жить как жила, только теперь я перестану слышать птиц и зверей и разговаривать с ними… Не будут они собираться возле меня у бобрового пруда… И вороны, Фросины знакомые, не будут здороваться со мной. Собаки перестанут подбегать ко мне, чтобы улыбнуться и повилять хвостом. Кот Маркиз, бывший Барсик, не помчится ко мне с радостным мяуканьем, когда я буду заходить в наш дворовый магазинчик, не похвастается, сколько мышей он сегодня поймал… И собака того долбака, который украл у брата пятьсот рублей, не расскажет мне, как он аж плакал от злости, доставая из-под её подстилки спрятанные деньги и перекладывал их брату в карман брюк, висевших в шкафу… А Катя?!

Как же я буду жить без наших с ней разговоров? Без её советов? А если она уйдёт от меня к какой-нибудь другой девочке и научит её говорить со зверями и птицами?..