От этой мысли я прямо завертелась на своём диване.

Нет, Катя не уйдёт от меня, она не такая, но ей будет тяжело. Ведь для неё я стану неизлечимо больная и немая, как Кейт, и ещё глухая… Глухонемая…

И ещё я подумала, что я больше не особенная. Ведь я уже привыкла быть необыкновенной, а теперь я — как все.

Мне очень захотелось плакать, но не получалось. Снизу доносились громкие голоса, что-то кричал телевизор, смеялся дядя Дейв.

«Веселятся, — подумала я. — Друзья, называются. Ну и пусть».

В это время тихонько скрипнула дверь, и сильно запахло пирогом. Я чуть приоткрыла глаза и в слабом свете из коридора увидела Кейт и Рона. Рон что-то сказал шёпотом. Кейт вошла, осторожно поставила на стул возле меня тарелку с большим куском пирога, стакан с чем-то, положила рядом нож и вилку, наклонилась надо мной, и на меня упала горячая капля. Слеза! Кейт сразу стала вытирать щёки ладонями, махнула рукой Рону, он вышел. Я услышала, как открылась и закрылась дверь его комнаты.

«Не стали смотреть телевизор», — подумала я, и мне стало чуточку легче.

Кейт тихо уселась на пол и привалилась к моему диванчику. Похоже, она собирается дежурить возле меня, как возле тяжелобольной. Я даже улыбнулась, нашла в темноте её руку и сжала, и тут слёзы у Кейт из глаз потекли ручьём.

— Не плачь, — сказала я ей по-русски. — Всё будет хорошо. Я привыкну и стану совсем обыкновенная. Вот моя подруга Верка даже из окошка собиралась выкинуться, когда её не приняли в балетную школу, а через неделю всё у неё прошло. И у меня пройдёт. Давай спать. Лет ас слип.

Кейт, конечно, не поняла, что я говорю, кроме «давай спать», но поднялась, походила по комнате, легла, и скоро я услышала её ровное дыхание. Заснула. Я съела пирог, выпила сок, повернулась носом к стене, успела подумать: «Всё равно буду дружить со зверями и птицами» и тоже заснула.

* * *

Утром я проснулась от того, что кто-то тронул меня за плечо. Я открыла глаза: Рон.

Кейт не было, её постель была уже застелена.

— Хау а ю, Вик? — тихо спросил он. — Вэйк ап, — и пальцами раскрыл себе веки, объясняя, что нужно проснуться. — Брекфест.

Лицо у него было встревоженным.

«Завтрак», — поняла я.

— Я в порядке, — шёпотом сказала я. — Ай эм гуд.

Рон вздохнул, видно было, что он мне не верит. И правильно, что не верит: мне, конечно, было не так плохо, как вчера, но всё равно плохо. А что делать? Не валяться же всем напоказ. Мама говорила, что женщине всегда нужно выглядеть достойно. Надо жить дальше и выглядеть, как на витрине. Пойду купаться, может быть, пройдёт.

* * *

Завтрак прошёл в молчании. После завтрака мы все отправились на пляж. Мы с Кейт шли сзади, держась за руки, и это было хорошо. Рон шёл перед нами и всё время оглядывался на нас. Папа что-то сказал дяде Дейву, задержал меня и сказал, что хочет со мной поговорить.

Кейт пошла вперёд, мы отстали от всех. Какое-то время мы шли молча, и вот папа остановился, повернул меня лицом к себе и сказал:

— Дейв звонил в полицейский участок. Он поблагодарил патрульных, поговорил с полицейским, который из России, и тот рассказал ему много-много интересного, чего Рон своим родителям не сообщил. В том числе и про нож, и про то, что, по словам этих негодяев, ты превращалась в чудовище, в гигантского волка. Я хотел бы услышать от тебя всё без утайки, что и как произошло. К тому же Дейв хорошо знает меня и догадывается, что случилось что-то очень серьёзное. И Рон, и Кейт это явно знают, но молчат, как партизаны. Давай-ка, волчишка, рассказывай.

И я всё рассказала ему. И про драку, и про страшный образ оскаленной лисы, тот, что показал мне заяц Тимоха, а я огромным усилием вбросила в мозг этого гада с ножом, и о том, что я потеряла после этого свой дар. И больше не смогу разговаривать с птицами и животными. И не услышу, что говорят мне Рон и Кейт. И не смогу беседовать с Катей… И тут я прижалась к папе и заплакала.

Я ревела вовсю, захлёбывалась, дрожала, икала, шмыгала носом — папина рубашка на животе была уже совсем мокрая — и не сразу почувствовала, что папа не переживает вместе со мной, а просто гладит меня по спине. Когда до меня это наконец дошло, я подняла глаза и увидела, что он улыбается. Я так удивилась, что сразу перестала плакать. И даже обиделась:

— Ты почему смеёшься?!

— Я не смеюсь, волчишка. Я радуюсь и горжусь тобой. Я думаю, что твой дар к тебе вернётся. Просто напряжение было настолько большим, что дар отключился, чтобы сохранить твой мозг. А может быть, чтобы отдохнуть. Даже если он не вернётся, то ты, скорее всего, спасла Рону жизнь, отдав за это свой дар. И Рон это понимает, я же вижу. А твоя помощь Кейт… Она боялась, что неинтересна людям, что она в тягость сверстникам, и это могло сделать её несчастной на всю жизнь. А ты, сама не зная, переубедила её в этом. Дейв и Марджи просто счастливы. Это твоя огромная заслуга. И, может быть, хорошо, что дар ушёл. Он был очень большой тяжестью для тебя, ты это поймёшь, когда привыкнешь к его потере. Я давно опасался, что ты станешь отдаляться от людей и замкнёшься на животных, а после случая с дельфинами испугался всерьёз: ты ведь чуть не прыгнула к ним. А тебе жить с людьми… А Рон и Кейт теперь твои друзья навсегда. Выучишь английский, станешь свободно общаться с ними по электронной почте, болтать по скайпу. Будешь ездить к ним в гости. Мы с мамой станем каждый день хотя бы час разговаривать с тобой только по-английски. А как обрадуется мама, когда узнает, что ты утратила этот свой дар! Думаю, и твой Васька обрадуется, а вот Сенька, наверное, нет: он гордится тобой и твоим даром. Ничего, привыкнет, ты нравишься ему сейчас со своим даром, не меньше будешь нравиться и без него. А с Катей твоей вы настолько хорошо понимаете друг друга, что и так договоритесь.

И мне стало легче. «Договорюсь, — подумала я. — А может быть, дар вернётся».

Наши ждали нас у лифта.

— Кейт, Рон! — закричала я и чуть не заплакала снова, когда увидела, как они побежали ко мне.