Кейт пожала плечами и улыбнулась, и я поняла: может и отколотить.

Я подумала: почему мне так легко обо всём говорить с Кейт? Ведь мы познакомились только что, и вообще мы из разных стран. Наверное, она очень хороший человек.

На столе звякнул телефон. Кейт взяла трубку, послушала и сказала:

— Мама говорит, что скоро обед. Пойдём, я покажу тебе ванную, если хочешь, можешь принять душ. Там уже висят твои полотенца, которые голубые. Жёлтые — мои, Рона — зелёные.

* * *

Обед был весёлый.

Папа с мамой и дядя Дейв с тётей Марджи разговаривали по-английски и смеялись. Мы с Кейт тоже разговаривали. Я старалась не глядеть на неё и не смеяться, когда она мне передавала некоторые шутки взрослых.

Рон разговаривал мало и только иногда улыбался. Он вообще был очень серьёзный. На меня он почти не глядел.

После обеда папа с мамой зачем-то ушли в свою комнату, а мы с Кейт и Роном стали относить посуду на кухню.

Вдруг я услышала, что дядя Дейв говорит тёте Марджи:

— Давно не видел Кейти такой весёлой и радостной. Неужели эта милая девочка так хорошо действует на неё? Они будто нашли друг друга.

— Да, сразу подружились, но почему? Ведь они почти не могут разговаривать друг с другом. Вики плохо знает английский, Кейти не может ей отвечать. И ведь Кейти трудно сходится с людьми, боится привязанности, боится стать обузой из жалости, боится разочарований… Потому у неё нет подруг, да и сверстникам с ней тяжело. А с Вики…

— Наверное, Вики очень хорошая девочка.

— Похоже, что так. Ну, посмотрим, как у них будет дальше.

Я поскорее поставила посуду и выскочила из кухни. А если они узнают, как мы общаемся с Кейт? Всё равно мне было радостно, что у меня есть мой дар.

* * *

Утром Кейт подула мне в лицо, и я проснулась.

— Ты делаешь зарядку по утрам? — спросила она. — Мы с Роном делаем.

— Нет, — призналась я. — Утром очень уж хочется поспать ещё немножко, а когда встаю, времени на зарядку уже нет, надо бежать в школу. Ты делай, а я буду смотреть.

Это было здорово! Кейт гнулась, как резиновая, прыгала, отжималась от пола. Я лежала и завидовала, и решила, что, когда вернусь домой, обязательно начну. Потом она сказала, что идёт в бассейн. Тут я вскочила, мы надели купальники и выбежали из дома. В бассейне уже плавал Рон. Мы плюхнулись в воду — там было неглубоко, нам с Кейт по плечи, и поплыли. Она плыла быстрее меня, но мотала головой, отворачиваясь от брызг, и быстро уставала, а я плыла, как меня научил Билл, пока ещё медленно.

Когда мы вылезали из бассейна, Рон спросил, где я училась плавать. Я поняла его и ответила:

Эт скул, эт Москва.

В ответ он промолчал, он вообще мало разговаривал.

* * *

И началась разнообразная жизнь.

Мы ездили в старый город — ничего интересного.

Ели в мексиканском ресторане. Было вкусно, только потом во рту очень жгло от перца. Хорошо, что на стол сразу ставят холодную воду — запивать, чтобы не так жгло.

Были на концерте на открытом воздухе — ничего особенного, концерт как концерт. Взрослые слушали внимательно, Рон — тоже, а мы с Кейт сели позади них и болтали. Слышно нас, конечно, не было, а музыка нам не мешала. Вот только надо было не забывать не хихикать. И хлопать, когда начинали хлопать все.

Побывали в саду кактусов — ужас: корявые, громадные, колючие, серо-зелёные… И вдруг на этих уродах большущие, очень-очень красивые цветы. А на одном кактусе цветок так пахнул, будто пролили замечательные духи. А ещё был кактусёнок, весь в белом пуху, такой милый. Я попробовала его погладить, а мне в ладошку сразу вонзилось множество тонких-тонких иголочек. Я пискнула, все всполошились, стали вытаскивать иголки и вытащили двадцать три штуки. Но их кончики обламывались и потом ещё долго кололись внутри ладони.

Мне почему-то очень хотелось посмотреть комнату Рона, но было стыдно. Почему — не знаю. Однажды, когда мы куда-то собирались ехать и все ждали меня внизу, я вернулась переодеть обувь и неожиданно для себя самой вскочила в комнату Рона и замерла.

Комната как комната, ничего особенного. А я чего ждала? Порядок, как и у Кейт. Книг больше, чем у неё, на многих в названии «физика», «математика» — эти слова на английском я знала по папиным книгам. Компьютер. Музыкальный центр. На стене только один портрет — Эйнштейна, у моего папы такой же над письменным столом… В углу гантели… Зачем? Ведь у них в подвале целый спортивный зал с разными тренажёрами. Там даже боксёрская груша висит. Я подняла одну гантель, ну и что, не такая уж тяжёлая. У Сеньки тоже есть гантели и комната почти такая же, только порядка нет, да на стенах — самолёты, самолёты и модель Су-24 на шкафу. Сам склеил.

— Волчишка, скорее, ждём, — раздался снизу папин голос. Я вдруг ужасно испугалась: вдруг папа поднимется посмотреть, почему я задержалась, и застанет меня в комнате Рона. Я быстренько положила гантель на место и понеслась по лестнице вниз.

Мы с Кейт перемерили все наши одёжки, моя курточка очень ей понравилась. Она даже позвала Рона посмотреть на меня в этом моём полном наряде, даже с сапфирчиком на шее. Рон вошёл с книжкой, поднял от неё глаза, посмотрел на меня, покраснел, сказал: «Файн» и быстро вышел. Я тоже покраснела, не знаю почему, а Кейт засмеялась.

Вечерами мы с ней болтали обо всех наших делах: о моей и её школе — что учим и как, о Роне, что он всегда оберегает её и помогает во всём. О том, что он хочет стать учёным, как отец, и делать какие-нибудь открытия. А она хочет лечить животных, когда вырастет, потому что у животных не нужно спрашивать, где болит. Сказала, что она всё время удивляется, как легко ей говорить со мной обо всём, даже легче, чем с Роном, а ведь я из другой страны… Я спросила её, что говорят врачи, вернётся ли к ней речь, а она сказала, что врачи ничего не обещают.

Я ей рассказывала о моих зверях, о том, как гипнотизёры охотились за мной, — она даже заволновалась. О том, что пока не знаю, кем хочу стать. Рассказала, что меня хотели снимать в кино по- настоящему, но папа мне не разрешил, и мы с Кейт одновременно вздохнули.

Рассказала о Сеньке с Васькой, спросила, как она считает, кого из них лучше выбрать: Сенька смелый, но безрассудный, кидается не думая. Васька опасливый и расчётливый, и от этого часто бывает больше пользы. Конечно, я уже выбрала Сеньку, но мне хотелось услышать, что скажет Кейт. А она засмеялась и сказала, что лучше выбрать Рона. Я покраснела и стала колотить её подушкой, а она закрывалась локтем и хохотала.

Каждый день мы ездили купаться в океане. Доезжали на машине до лифта, на котором спускались на пляж. Там купались и лежали под тентом, потому что солнце было очень горячим. Всё равно я сильно загорела, а волосы стали совсем светлые. Мы с Кейт всё время молча болтали о чём угодно, неважно, была она рядом со мной или не очень близко, и это было очень удобно. Стоило только крикнуть в уме: «Кейт!» — и она тут же отзывалась.

Океан был солёным-солёным, но совсем не щипал глаза, и на нём всегда были волны. Я сначала их боялась: они тяжело ударяли, сбивали с ног, крутили и волокли по песку. Но Кейт научила меня нырять под них. Мы стояли и ждали, когда волна набежит, а когда она начинала загибаться сверху, прыгали головой и с вытянутыми руками под неё. Волна проходила над нами и рассыпалась на песке, а мы вставали, отфыркивались, как кошки, и ждали следующую. Очень здорово. И плавать я стала легко и быстро, почти как Рон. А потом лежали под тентом и опять болтали обо всём. И о том, что скоро я уеду, и это очень жаль. Но мы будем переписываться по электронной почте, я буду читать её письма и писать ответы со словарём, а она будет меня поправлять, и я быстро выучу английский.

Рон плавал рядом или с берега смотрел, чтобы с нами ничего не случилось. Он был какой-то очень взрослый. Наверное, хорошо иметь старшего брата, такого, как Рон.

* * *

На восьмой день дядя Дейв повёз нас кататься на яхте. Мамы остались дома. Они сказали, что лучше посидят в тени у бассейна, будут пить кофе с мороженым и отдыхать от нас. А папам наказали, чтобы они внимательно следили за детьми, то есть за нами.

Яхта стояла в порту у причала: большая, белая с синим, с каютой, мотором и высоченной мачтой. Красивая-красивая. А на борту название «Hadron», то есть «Адрон». Папа сказал, что адроны — это класс тяжёлых субатомных частиц. Ну и ладно, всё равно название красивое. На яхте тоже были верёвки, которые тянулись к парусам, как на кораблях в Морском музее. И разные приборы, каких на старых кораблях не было. Сзади, на корме, было колесо с ручками, чтобы управлять яхтой — штурвал. В Музее кораблей я видела такие же. Дядя Дейв велел нам всем надеть оранжевые надувные жилеты, которые надуваются сами, если упадёшь в воду, встал к штурвалу, и мы поплыли!

Сначала мы выплыли из порта на моторе, а потом подняли паруса. Они раскрылись от ветра, надулись, стали круглыми и тугими. Когда я снизу глядела на них, даже немножко кружилась голова. Дядя Дейв выключил мотор, и стало слышно, как волны бьют в борт, как свистит ветер в верёвках, то есть в вантах, как назвала их Кейт. Рон попросил, и дядя Дейв ненадолго пустил его к штурвалу, а сам встал у него за спиной и внимательно следил, как и что он делает, и только иногда что-то ему говорил. А я смотрела на Рона и боялась, потому что мне хотелось, чтобы у него всё получилось хорошо. А он два раза оглянулся на меня.

Как же это было здорово, я даже не могу описать! Берег уходил, горы вдалеке казались всё меньше, по лицам бегали солнечные зайчики от океана, а над нами были огромные белые-белые паруса! Казалось, что от них до облаков совсем близко. Яхта наклонялась под ветром, я зажмуривалась от страха и хваталась за что-нибудь, но она каждый раз выпрямлялась. Постепенно ветер стал сильным, а волны большими-большими. Сначала казалось, что яхта сейчас нырнёт под набегающую волну и нас всех смоет. Но яхта задирала нос, и волна проходила под нами. И я совсем перестала бояться и почувствовала себя настоящим моряком. И поняла Билла, который хотел плавать по всем морям и стать адмиралом.

Мы отплыли так далеко, что дома на берегу стало уже невозможно различить. Дядя Дейв что-то сделал, паруса спустились, и яхта стала замедлять ход.

И тут я увидела дельфинов! Они плыли целой стаей, выпрыгивали из воды, сияли своими мокрыми телами на солнце и были такими красивыми, что я не выдержала и закричала в уме:

— Я здесь! Сюда! Плывите ко мне!

И дельфины вдруг все сразу повернули и поплыли к яхте быстро-быстро. Вот они уже у самой яхты, высовывают из воды свои лица, что-то пищат, посвистывают на своём языке, и я их понимаю:

— Здравствуй! Кто ты? Как ты говоришь с нами, ведь ты не дельфин! Иди к нам! Здесь много хорошей рыбы. Плыви с нами! Посмотришь, как мы охотимся!

Я не знаю, что со мной произошло! Я забыла, кто я, где я, с кем я, мне хотелось броситься к ним. Они выпрыгивали ко мне из воды выше борта, я гладила их по головам, пыталась обнять, но они выскальзывали из моих рук. Я мысленно кричала им, что хочу плавать с ними всегда, чтобы они взяли меня в стаю. Я уже чувствовала себя дельфином и мчалась сквозь океан вместе с моими друзьями- дельфинами. Серые тени виднелись вдали, я знала, что это акулы, но не боялась этих мерзких тварей, потому что друзья-дельфины были рядом со мной…

Я свешивалась с борта всё ниже, ниже, и вдруг чья-то рука жёстко ухватила меня за волосы и оттащила от борта. Я опомнилась. Дельфины кружили у яхты, пересвистывались друг с другом, говорили, что мне нельзя к ним навсегда, потому что я не дельфин, а человек. Потом все разом свистнули, ушли в глубину, вынырнули далеко от яхты, снова нырнули и исчезли.

* * *

Я сидела на палубе и приходила в себя. Дядя Дейв и Кейт испуганно смотрели на меня, папа был бледным-бледным. Рон глядел в сторону. Я поняла, что это он не дал мне выпрыгнуть за борт. Я встала и прижалась к папе.

— Ты чуть не упала с борта. Хватит на сегодня, — сказал он. — Дейв, давай к берегу.

Дядя Дейв поднял паруса, и яхта быстро поплыла обратно.

Когда мы шли к дому, папа вёл меня за руку и молчал. Мне было очень неуютно от его молчания. Я приготовилась утверждать, что чуть не вывалилась из-за того, что яхта неожиданно качнулась, но папа ничего не стал спрашивать, а только коротко произнёс:

— Так нельзя, Вика. Это становится опасным. Ты обязана контролировать себя.

Он ТАК это сказал, что я до самого-самого конца поняла, что нельзя. Я подняла на него глаза и кивнула. Он опять всё про меня понял, улыбнулся и прижал к себе.

За обедом все ахали, охали, переживали, что я чуть не плюхнулась с борта. Мама заявила, что больше не пустит меня на яхту. Дядя Дейв говорил, что можно отпустить, потому что он привяжет меня к мачте морским узлом, который мне самой никогда не развязать. Кейт с вытаращенными глазами пальцами рассказывала родителям, как я обнималась с дельфинами, а они улыбались. Рон, как всегда, сидел молча и только изредка посматривал на меня. Мне почему-то становилось не по себе от его взглядов.

* * *

На следующий день на пляже мы с Кейт, как обычно, плавали, плескались в волнах у берега и хохотали, когда волны сбивали Нас с ног. Рон стоял у воды и следил за нами. И я чувствовала, что он оберегает не только Кейт, но и меня.

Вдруг он сделал мне знак рукой выйти. Я удивилась, мысленно сказала Кейт, что сейчас вернусь, и подошла к нему. Он взял меня за руку, отвёл в тень под тент и начал говорить по-английски, но я включилась, чтобы его понять:

— Ты не обычный человек, Вик. Ты понимаешь, что думает Кейт, и передаёшь ей, что думаешь ты. Вы просто молча разговариваете друг с другом. Ты и сейчас понимаешь всё, что говорю я. Ты умеешь говорить с дельфинами, и они тебя слушаются. Твои папа и мама знают об этом. Может быть, ты даже можешь слушать тайные мысли людей? Я сначала боялся за Кейт, но она счастлива при тебе. Ты хотела броситься к дельфинам — не возражай, я же всё видел. Ты ничего не хочешь мне объяснить?