Очень важно узнать, кто самый большой гад: Сенькин отец или его друг? Если Сенькин отец, то как тогда дружить с Сенькой дальше? Если его отец не виноват, то надо его предупредить, чтоб знал, с кем он дружит.

В общем, сейчас самое важное — это всё выяснить.

Сеньке, конечно, я пока ничего не скажу. А как бы он себя повёл, если бы узнал, что его отец отдал меня на исследование, как кролика какого-нибудь? Кого бы выбрал — меня или отца? Отца, конечно. Я и сама выбрала бы папу и маму. Я ведь Сеньке пока никто, хотя он и сказал, что хочет жениться на мне. Ну, это когда ещё будет, может, мы оба передумаем сто раз… А отец у него один, другого нет. А если мы не передумаем жениться, мне ведь придётся видеться с его отцом. А вдруг он окажется гадом? Значит, мне с Сенькой нельзя будет жениться… Да. А дружить с ним пока можно? Не знаю. Интересно, а Васька кого выбрал бы — отца или меня? Он про своего отца не рассказывает… Да ну его, Ваську, не хочу о нём думать.

А всё-таки кого бы Васька выбрал?         |

* * *

Я ещё день посидела дома, и мне надоело. Захотелось в школу. Когда я вошла в класс, все ребята обступили меня, кричали, радовались за меня и расспрашивали, как всё было. Сенька сразу протолкнулся ко мне и стал охранять, а Васька так и не сумел пробраться.

Пришла наша классная Зоя, спросила, как я себя чувствую, могу ли полноценно заниматься. Да, конечно, я могу. И всё пошло, как всегда.

Когда уроки кончились и все собирались мчаться домой, в класс вдруг вошёл киношник Виталий Павлович, помощник режиссёра, и объявил, что я, Вика Ярославцева, по фотоснимкам прошла на вторую пробу. Завтра к четырём часам режиссёр ждёт меня на киностудии. В три пятьдесят меня будут встречать у проходной.

Наступила такая тишина, что даже в ушах зазвенело. И вдруг Данька-Слон неторопливо так сказал:

— Опять хотите её украсть?

И класс взорвался. Все кричали, топали ногами, кидали в этого Виталия чем попало. Зоя покраснела, крикнула, что сейчас вызовет милицию, но её никто не услышал. Сенька завопил: «Держи его!» и кинулся хватать за пиджак, а за ним Слон и Федя Тихов.

Виталий Павлович вытаращил глаза, попятился, крикнул: «Сумасшедший дом!» — выскочил из класса и почти побежал прочь. Ребята повалили за ним, кричали и свистели ему вслед.

А я стояла и чуть не плакала: как они все за меня вступились! Мне было так приятно, что не передать словами.

А потом я подумала: а вдруг киношники и вправду захотели меня снять в кино?

* * *

В тот день домой из школы нас сопровождала тётя Тоня.

Уже почти у нашего дома тётя Тоня сказала:

— Ну что, добежите сами? А то нам с Васей надо зайти в магазинчик.

Мы с Сенькой кивнули. Тётя Тоня с Васькой свернули в подвал, где был наш домовый магазин, а мы пошли к своим подъездам. Вдруг я увидела совсем рядом с моим подъездом знакомую киношную машину и испугалась. Я поглядела на Сеньку, а он тоже смотрит на машину и тихо спрашивает:

— Чего им от тебя ещё надо?

— Не знаю.

— Пошли лучше к нам. Позвонишь от нас родителям, чтобы они тебя забрали.

Мы пришли к Сеньке, и я сразу позвонила папе. Но у него телефон был отключён, наверное, опять какое-нибудь совещание или эксперимент. Ну ладно, позже позвоню.

Тётя Инна, Сенькина мама, обрадовалась, когда увидела меня, сразу отправила нас мыть руки и усадила за стол. Ирма, конечно, уселась рядом, хотя ей строго-настрого запрещается выпрашивать кусочки. Но она знала, что от меня ей что-нибудь обязательно перепадёт.

Только мы начали есть, как зазвонил мой телефон: папа. Оказывается, этот Виталий Петрович с ним уже связался и просил разрешить мне сниматься. Но он, папа, не разрешил, потому что считает, что мне такая нагрузка будет вредна. Подробнее об этом он со мной поговорит потом. А сейчас он очень занят и просит меня пока побыть у Сеньки.

Мы ещё обедали, когда открылась дверь и вошёл Сенькин отец, а с ним этот его друг, подлый Пётр Сергеич. Я чуть со стула не упала, а Пётр Сергеич противно заулыбался и сказал:

— Здравствуй, милая девочка, очень рад тебя видеть!

Я поздоровалась и уткнулась носом в тарелку.

Что делать?!

А если он сразу начнёт меня красть?

А Сенькин папа ему поможет?

А если Сенькин папа специально выследил меня и позвал его?

Нет, вряд ли. И красть меня при Сеньке и тёте Инне опасно.

Я немного перестала бояться, но всё равно мне очень хотелось оказаться подальше от этого гада и Сенькиного отца. Доем и пойду домой, а Сеньку попрошу, чтобы он вместе с Ирмой проводил меня.

Сенькин отец сказал, что им с Петром Сергеичем надо пообщаться. Они ушли в Сенькину комнату и закрыли за собой дверь. А я сидела и думала: «Вот сейчас доем и уйду. А как же киношная машина? Вдруг она ещё здесь? И рюкзак свой я оставила в Сенькиной комнате, а там сейчас этот… Хорошо, хоть телефон со мной, позвоню папе. Но как звонить при Сеньке, ему всё придётся объяснять… Подожду».

Мы уже допивали сок, когда Сенькин отец вышел из его комнаты и весело прошёл на кухню. Сенька проводил его недовольным взглядом и тихо пробурчал:

— Сейчас опять в моей комнате выпивать станут. А где мне уроки делать? Опять за обеденным столом?

И я поняла, как ему всё это, и Пётр Сергеич тоже, не нравится.

А из Сенькиной комнаты слышался голос Петра Сергеича. Он говорил по телефону, а о чём — разобрать было невозможно. Подслушать его мысли я побоялась: вдруг он почувствует? Ведь он тоже гипнотизёр.

Я попросила Сеньку поглядеть с балкона, здесь ли ещё киношная машина. Он поглядел и сказал, что уже уехала, и предложил начать делать уроки.

И тут зазвонил мой телефон. Я схватила трубку и услышала папин голос, но как будто совсем незнакомый: он не говорил, а командовал коротко, резко и страшно:

— Вика, сейчас же, сию же секунду домой. Запрёшься на задвижку, я сейчас приеду.

Уже через минуту я без рюкзака, с шапкой и шарфом в руке, в накинутой на плечи куртке стояла у лифта и говорила Сеньке, что мне срочно надо домой.

Сенька кинулся одеваться:

— Я с тобой!

Но я крикнула, что позвоню ему сразу, как только пойму, в чём дело, и нажала кнопку лифта.

Я влетела домой, захлопнула дверь, повернула защёлку, подпёрла ручку стулом и опустилась на пол. Перепуганная Катя стояла возле меня и спрашивала, что случилось. «Не знаю, — ответила я ей в уме, — сейчас придёт папа и всё расскажет. Дома всё в порядке?»

Катя промолчала.

Снова зазвонил телефон: папа. Сказал, что подъезжает. Через две минуты Катя пошла к дверям, ещё через пять минут я услышала папин условный звонок, он всегда так звонил, когда приходил: «Динь! Динь-динь!» Я открыла. У папы был очень встревоженный вид. Он обнял меня.

— Хорошо, что ты дома, волчишка, — сказал он. — Никто не пытался тебя задержать?

— Нет. Когда ты позвонил, Пётр Сергеич сидел в Сенькиной комнате, говорил по телефону и ждал Сенькиного отца из кухни с выпивкой. И я сразу побежала домой. А что случилось?

— А то, что он кому-то сообщил по телефону, где ты, и предложил приехать и поймать тебя в Сенькином или нашем подъезде, когда ты пойдёшь домой. Он сидел возле твоего рюкзака с жучком. Мы не слышали, что ему отвечали, но все его слова записали. Там было и такое: «Но так, чтобы на меня подозрение не пало, я с ним ссориться не хочу. Как он отреагирует, если меня заподозрит, — не знаю». Это он, наверное, о Сенькином отце. Я не знал, как быстро эти негодяи приедут, и испугался за тебя. И тебя напугал, прости. Но ты, храбрый волчишка, сделала всё мгновенно. Ну-ка, выгляну во двор… Ага, вон и чёрный внедорожник. За мебельным фургоном стоит, от наших подъездов не видно, а сверху — как на ладони… А вот и охотники на моего волчишку идут… Двое вошли в наш подъезд… Один остался на улице, видимо, сообщить, когда ты будешь возвращаться от Сеньки. Интересно, насколько хватит у них терпения…

Зазвонил папин телефон. Папа послушал, улыбнулся и сказал мне:

— Это мои ребята! Они сейчас слушают, что им передаёт жучок из твоего рюкзака. Ты ведь его оставила в Сенькиной комнате, когда убежала. Удачно.

Папа ещё немного послушал и начал пересказывать мне:

— Ага, позвонили те, что ждут тебя в подъезде, недовольны, надоело ждать, спрашивают, где ты. Сейчас выяснится, что ты их опередила и уже дома. Так и есть, заторопились… Вот-вот все вывалятся из подъезда, пойду, посмотрю в окно!

Я побежала за папой к окну и увидела, как трое незнакомых дядек и этот друг Пётр Сергеич идут к машине. Было видно, что они ругаются, а Пётр Сергеич оправдывается. Я посмотрела на папу: он насмешливо улыбался, и мне тоже стало весело. И я подумала, что всё будет хорошо: папа всегда успеет меня спасти, — и мне опять стало легко и спокойно.

Все четверо уселись в свой сундук и уехали. Папа всё это снимал на телефон, и теперь у него был номер их машины.

— Папа, — спросила я, — что сказать Сеньке? Почему я так быстро убежала, даже рюкзак свой забыла?

— Скажи почти правду: ты испугалась, а вдруг этот Пётр Сергеич захочет тебя украсть. И попроси Сеньку принести твой рюкзак, всё равно он выйдет гулять с Ирмой. Похоже, что его отец не причастен к попыткам твоего похищения. Но пока Сеньке своему ничего про то, что мы узнали, не рассказывай.

— А что ты будешь делать?

— Для начала прослушаю всё, что удалось записать, и поговорю с Сенькиным отцом.

— А что ты ему скажешь?

— Пока не знаю. Может быть, расскажу ему про его дружка и посмотрю на его реакцию.

— Па-ап, а киношник приезжал, потому что тоже пытался меня украсть? Или хочет по-настоящему снимать?

— Думаю, что снимать. Но я не хочу, чтобы ты снималась, это очень портит детей, а кроме того, опасность, что тебя украдут, сильно возрастает.

— Па-а, ну хоть попробовать… Ужасно интересно! Вдруг я стану знаменитой актрисой…

— Вот когда будешь в старших классах и сознательно решишь стать актрисой, тогда и поговорим. А сейчас звони Сеньке, чтобы он принёс твой рюкзак. Уроки делать пора.

* * *

Оказалось, что из нашего класса сниматься в кино выбрали только Соню и Арика-Кошмарика. У них оказался актёрский талант. Но Арика скоро прогнали, потому что на съёмках он лентяйничал, не хотел «напряжённо работать, как того требует актёрское дело». Это нам Соня пересказала слова режиссёра, когда он выгонял Арика. А Соня осталась.

А если бы Васька не вышел тогда ко мне в коридор, его, наверное, тоже бы взяли: он ведь умеет очень смешно всех представлять.

Мы Соню расспрашивали, как там всё происходит. Оказывается, и вправду трудно.

Однажды Соня даже пожаловалась:

— Какие-нибудь простые слова повторяю чуть ли не по сто раз, а режиссёр говорит, что всё не так. Я от этого по-настоящему устаю, а ещё уроки надо делать… Летом нас повезут в лес, и говорят, что там будет ещё труднее.

Да уж, не просто сразу и сниматься, и учиться. Я очень сочувствовала Соне.

— Но зато, — говорила Соня, — когда получается, становится очень радостно. И так удивительно видеть потом себя на экране: будто это не ты. А иногда кажется, что нужно было сыграть не так, но уже поздно, потому что переснимать не станут.

И я опять горько пожалела, что папа не разрешил мне сниматься. А если бы на меня не охотились, разрешил бы? Нет, наверное, не разрешил, чтобы у меня не испортился характер и я не стала зазнайкой. Не разрешил бы, я папу знаю.

Соне я не завидовала. Она хорошая, не хвастается, что снимается в кино. А вот Арька, когда спрашивали, за что его выгнали, задирал нос и говорил, что он сам ушёл: надоело, что на него орут и заставляют изображать какие-то скучные события; он будет бизнесменом, и ему незачем тратить время на эти глупости.

Сам ушёл? Ха-ха!

* * *

Я спросила у папы, встречался ли он с Сенькиным отцом.

Оказалось, что да. Папа потребовал встречи с Сенькиным отцом и этим Петром Сергеичем, и они втроём встретились в кафе.

Папа показал им записи разговоров и снимки всего, что происходило у проходной «Мосфильма». И моих рассказов. И Васькиных. И фотоснимки их самих и их машины в нашем дворе. В общем, всего-всего. И пригрозил, что, если будет даже не попытка, а хотя бы подозрение на попытку меня украсть, ими займётся Следственный комитет. Папа специально сказал про Следственный комитет, чтобы этим гадам стало страшнее. И Петру Сергеичу в этом случае будет предъявлено обвинение в организации похищения несовершеннолетних детей, и его надолго посадят в тюрьму. Этот гад аж побледнел и затрясся от страха, стал бормотать, что его подставили, он вообще был против и что от него ничего не зависело. И они с Сенькиным отцом стали кричать друг на друга и разбираться, кто кого предал. А папа встал и, не прощаясь, ушёл из кафе.

* * *

Через два дня я гуляла с Катей во дворе, встретила Юлю с Мишкой, и мы все вместе пошли в парк.

С Мишкой и Юлей мне ничего не было страшно. Юля рассказывала про своего Вову. На днях в Москву приезжали какие-то известные японские борцы и приходили в гости в секцию самбо, где тренируется Вова. Вова боролся с одним знаменитым японцем и почти победил его, но всё же была признана ничья. Этот японец очень хвалил Вову. Вот. Но Вова не хочет становиться профессиональным спортсменом, а будет поступать в Технический университет.

Тут зазвонил мой мобильник, и я вдруг услышала тягучий, противный голос страшного гипнотизёра:

— Вика, девочка, как я рад тебя слышать. Ты дома? Одна? Сейчас ты выйдешь во двор, подойдёшь к чёрной машине, дверь будет открыта, ты сама сядешь в…

Я ужасно испугалась, голова у меня закружилась, я уронила телефон и села на землю. Юля подхватила телефон, чуть-чуть послушала и вдруг поднесла его Мишке и шёпотом скомандовала:

— Голос!

Мишка ка-а-к рявкнул: «Ар-р-р-ххр!!»