— Вика, у тебя куртка двухсторонняя? Ну, которую можно носить и так, и наизнанку?

— А тебе зачем?

— Помнишь, тот, страшный, сказал, что нас на выходе будут ловить по цвету куртки: тебя по синему, меня по красному. Моя с внутренней стороны жёлтая.

— Ой, Васька, ты молодец. Только моя односторонняя, а подкладка серая. Всё равно лучше вывернуть.

Мы переоделись, и я повязала поверх куртки шарф, чтобы по-другому выглядеть.

— Нормально, — одобрил Васька.

Подошёл лифт, двери открылись. В лифте спускались несколько человек, но этих двоих не было. Некоторые были в пальто, значит, собрались уходить, и если мы пойдём за ними, то попадём во двор.

Все посмотрели на нас, а одна женщина с весёлыми глазами спросила меня:

— А почему курточка наизнанку?

Я жалобно заморгала:

— Испачкалась. Некрасиво.

— Вы, наверное, из набора на фильм «Простые герои»? Ну и как, выбрали?

— Нет. Сказали идти во двор. А мы заблудились. Нас, наверное, уже ищут. Можно мы пойдём с вами?

— Конечно. Во дворе детворы полно. Найдёте своих?

Я пожала плечами:

— Попробуем!

Мы вышли во двор. Действительно, мальчишек и девчонок было много, гомон стоял, как в школьном коридоре на переменке. Сопровождающие держали плакатики с номерами школ. Нашего номера нигде не было.

Какая ваша школа? — спросила тётя.

Васька назвал номер.

— Надо же, у меня там племянница учится. Она говорила, что в её школе есть девочка, которая умеет разговаривать с животными. Вы её не знаете?

Только я хотела сказать, что тоже об этой девочке слышала, но не знаю её, как Васька вдруг радостно закричал:

— Так это же она и есть!

Тётя ахнула и уставилась на меня.

— Это правда? А как ты это делаешь? Тебя сюда пригласили именно из-за этого?

Я показала Ваське кулак, но сама почему-то быстро рассказала этой тёте обо всех наших приключениях: что сюда меня пригласили проверяться на роль главной героини, но на самом деле хотели украсть для исследования в какой-то лаборатории; что меня увели к страшному дядьке, а Васька увязался за мной и тоже попал к нему; и дядька уже начал меня гипнотизировать, но Васька, как настоящий герой, бросился на него, укусил его за руку, и нам удалось убежать. А сейчас мы боимся, что нас задержат на проходной, и мы вывернули куртки наизнанку, чтобы нас не узнали по их цвету. А вон, у проходной стоит лысый — он помощник того ужасного гипнотизёра, которому было приказано поймать нас.

Тётя слушала нас и всё шире раскрывала глаза.

— Невероятно! — сказала она. — Настолько невероятно, что я тебе верю. Так. Куртки вы вывернули, это правильно. А сейчас давайте мне руки. Ты (это она мне) смотри на меня, будто мы разговариваем, а ты (это она Ваське) опусти голову и смотри под ноги.

Мы подошли к проходной. Лысый скользнул по нам взглядом, посмотрел на мальчишку в красной куртке, который шёл за нами, опять глянул на нас и вдруг крикнул:

— Стой! Вот она, держите её!

Тётя отпустила нас, хлопнула в ладоши, и мы с Васькой рванули мимо вахтёра на улицу. А сама она остановилась в дверях и загородила лысому дорогу. Он наткнулся на неё, стал кричать, чтобы нас задержали, но мы уже выскочили на улицу.

Там я сразу увидела папу и Васькину маму тётю Тоню. Я кинулась к папе.

— Быстро в машину! — скомандовал он.

Я впрыгнула в наш автомобиль и захлопнула за собой дверь.

Лысый выскочил из проходной, бросился было к машине, но папа преградил ему дорогу и сурово спросил:

— В чём дело?! Что вам нужно от моей дочери?

Тот сразу затормозил и оглянулся по сторонам.

Вокруг было много народу: наверное, родители ребят — многие ещё бегали во дворе. Наша сопровождающая тоже стояла здесь.

Глаза у него забегали, и он выкрикнул:

— Она украла дорогую ручку у моего начальника!

Я от возмущения онемела, а потом приспустила стекло и закричала:

— Папа, он врёт! Ему начальник велел так сказать, чтобы нас не выпустили отсюда.

Васька тоже сразу заорал:

— Врёт! Не было никакой ручки! Ничего мы не брали!

Лысый покраснел и тоже заорал, что была, что я её схватила и убежала со своим напарником.

Папа на минуту задумался, потом спросил:

— Как она выглядела, эта ручка?

Лысый замялся, стал бормотать, что так сразу не опишешь, но он её узнает, как только увидит.

Папа сказал:

— Сейчас разберёмся!

Он взял мой рюкзачок, сделал вод, что роется в нём, повернулся к парню, показал ему яркую, блестящую, дорогую на вид ручку — я её сразу узнала — и спросил:

— Эта?

— Эта!

— Вы уверены?

— Да, точно эта! Давайте её сюда. И девчонку давайте. Может, она ещё что-нибудь успела украсть.

— Да-а, — протянул папа. — Дело серьёзное. Улика налицо. А скажите-ка мне, почему на этой ручке выгравирована надпись: «Другу и соратнику Александру Ярославцеву в день его тридцатилетия», то есть мне? Или ваш начальник мой двойной тёзка? А ну-ка, мамы и папы, не сфотографировать ли нам этого человека! Может пригодиться. Похоже, что у него по отношению к детям нехорошие намерения!

Раздался хохот, и тут же вокруг заблестели вспышки мобильников.

Лысый закрылся локтем и побежал через проходную обратно.

К нам подошла тётя, которая вывела нас из проходной. Я выскочила из машины и обхватила её. С другой стороны к ней прижался Васька. Папа тоже подошёл. Мы с Васькой наперебой стали объяснять:

— Эта тётя нам так помогла! Она вывела нас из проходной!

Папа тётю поблагодарил и поцеловал ей руку.

* * *

Мы возвращались домой вместе с Васькой и его мамой.

Когда нас с Васькой не оказалось вместе с другими ребятами, наша сопровождающая, учительница химии, заволновалась и позвонила родителям. Вот, оказывается, почему папа и тётя Тоня оказались на киностудии.

Дома мы все четверо — я, мама, папа и Катя — сели за стол, и я всё-всё подробно им рассказала: и про киношников, и про мерзкого гипнотизёра, и как Васька спас меня, а я спасла его, как мы убегали…

У мамы дрожали губы, папа смотрел в стол, потом поднял голову и сказал:

— Завтра останешься дома. Мама побудет с тобой. Вам с Катей — ужинать и спать. На сегодня всё!

* * *

Весь следующий день у нас с Катей был отдых. Мы спали до одиннадцати, потом ещё полчаса потягивались, потом умывались, причёсывались, завтракали не торопясь… Мама в это время чего-то делала со своими бумагами за папиным письменным столом и поднимала голову каждый раз, когда лифт останавливался на нашем этаже.

Я помыла посуду, включила телевизор, и мы с Катей посмотрели на «Живой планете» программу про львов. Потом Катя одна смотрела про мартышек: я не люблю смотреть про обезьян, слишком они похожи на людей.

Потом мы ещё чего-то делали, потом позвонил Сенька. Он пришёл из школы и закидал меня вопросами. Васька уже всем в классе рассказал, как храбро меня спасал, но честно признал, что и я его спасла. Сенька беспокоился, не заболела ли я от переживаний. А ещё спрашивал, много ли Васька наврал. Неужели он и вправду кинулся на гипнотизёра и дал ему в нос? И правда ли, что тот одной рукой схватился за нос, а другой ухватил Ваську за шиворот и держал, а потом заорал и отпустил Ваську, потому что я его укусила? А отчего у него правое ухо больше левого и синее? Он говорит, что ударился.

Я сказала, что Васька никому в нос не давал, а заорал и укусил того гада за правую руку, а тот ухватил Ваську за ухо левой, а я укусила его за эту левую, и он Ваську отпустил. Так что Васька наврал, но не сильно. Про то, что этот гад меня чуть не загипнотизировал, я пока что утаила. Может быть, потом как-нибудь расскажу Сеньке…

Сенька продиктовал мне все задания, сказал, что Зоя за меня очень переживала и что он попозже позвонит ещё. И мы с Катей сели за уроки: я — делать их, а Катя — спать на моём столе.

* * *

Вечером Катя, как всегда, первая услышала, что папа возвращается с работы и уже поднимается на лифте, и побежала в прихожую встречать его. А я в который раз удивилась, как она угадывает, что едет кто-то из наших.

Я несколько раз спрашивала у неё об этом, но она только посмеивается в ответ. Я выскочила за ней встречать папу. Он улыбнулся, поцеловал меня и шепнул:

— Всё хорошо, волчишка, есть новости! Потерпи, после ужина всё расскажу.

«После ужина» — это очень долго ждать… Я попросила папу хоть чуть-чуть рассказать прямо сейчас, потому что нехорошо мучить дочь неизвестностью. Не помогло! Только когда мама налила чай, папа стал рассказывать.

Оказывается, некоторое время назад его ребята на работе прикрепили к моей любимой заколке для волос жучок-микрофончик и настроили на этот жучок свой самый чувствительный приёмник, который может улавливать даже космические сигналы. С тех пор они могли слышать всё, что происходит рядом со мной, и записывать, если это покажется им важным. Когда меня привели к гипнотизёру на киностудии, они сразу же позвонили папе и записали всё, что там происходило. И сейчас в папиных руках есть очень важный материал.

— Папа, — спросила я, — получается, что твои ребята слушали всё-всё, что я говорила?

— Да, Викуля.

— А почему ты меня не предупредил?

— Потому что если ты сама не знаешь об этом, то и никто другой не догадается. Даже гипнотизёр.

— Вы и дальше будете всё про меня слушать? Всегда?

— Нет, конечно. Пройдёт опасность, и мы с мамой купим тебе новую заколку, какую захочешь. Или вытащим из этой микрофон. А пока терпи.

Я задумалась.

Получается, что кто-то всё время будто подсматривает за мной. Ну-у, не всё время, а когда я не дома. Дома заколку можно прятать под подушку и надевать, только когда опасность. А в заколке я словно на витрине…

Вдруг мама будто услышала, что я думаю:

— Эх, дочь, женщине, чтобы выглядеть достойно, всегда надо чувствовать себя, как на витрине. Вырастешь — поймёшь.

А как это — «достойно»? Не плеваться, не сморкаться, не кривляться, не курить? Не орать, не хохотать дурацким голосом, чтобы на тебя все обращали внимание? Одеваться аккуратно, всегда быть умытой, причёсанной?.. И вообще, вести себя так, чтобы другим было приятно на тебя смотреть? Это можно. Другое дело, если подслушивают твои мысли. Разве возможно всегда думать только достойными мыслями? Ну, например, если хочешь в туалет… Или дать кому-нибудь в нос? Или чтобы Зинка испачкала своё новое платье, очень уж она расхвасталась им. Подумаешь, разоделась в школу, как на бал: «Ах, пришлось надеть, мы идём в гости сразу после занятий!» И платье такое цветастое, что она в нём как клоун в цирке. И вообще у неё никакого вкуса нет. Ну, ладно. Конечно, не хочется, чтобы тебя всё время подслушивали… А если нужно? Например, в разведке или когда ловишь преступников?

Да уж, придётся потерпеть…

Мне сразу захотелось задать папе уйму вопросов.

— Папа, а если прицепить такой жучок к Сенькиному отцу? Вдруг получится узнать что-нибудь про его друга? У тебя есть ещё такие жучки?

Папа посмотрел на меня, на маму и покачал головой:

— Ещё один есть, но это противозаконно. И не будем больше говорить на эту тему.

Он говорил очень сурово, но я-то видела, что ему очень хотелось сделать именно так. Но нельзя. И упрашивать его бесполезно. Я ведь знала его уже целых десять лет.

— Пап, хотя бы покажи, какой он, этот жучок. Он похож на настоящего жука? У него усики и ножки есть? А ему нужны антенны, чтобы передавать? Ну, па-а, ну покажи…

— Тот, что в заколке, показать не могу, он слишком замаскирован. Но есть другой…

Папа улыбнулся, пошёл в мою комнату, вынес мой рюкзачок, провёл рукой по лямке, и на его ладони оказалась маленькая пуговица, только без дырочек, но с двумя тонкими иголочками, торчащими в разные стороны.

— Антенны, — сказал папа.

Он опять провёл рукой по лямке, и пуговичка будто исчезла.

Я схватила рюкзак, стала внимательно рассматривать лямку и нашла эту пуговичку в складке: иголочки воткнулись в ткань, и жучок плотно и незаметно уцепился за рюкзак.

— Это запасной, — пояснил папа. — Поставили на случай, если тот, в заколке, испортится.

Я кивнула и напомнила ему:

— Пап, ты только рассказывай мне про всё, что будешь делать, ладно? А то страшно сидеть и ничего не знать.

* * *

Надо было всё обдумать, и я ушла в свою комнату. Катя подняла голову и уставилась на меня. Я передала ей, что и так путаюсь в своих мыслях, поэтому расскажу всё потом. Катя опять свернулась клубком, накрыла нос хвостом и стала спать дальше. А я улеглась на диван рядом с ней.

Надо думать по порядку. Так учил папа. Учёные всегда так думают. Вот и я попробую.

Во-первых, я умею разговаривать со зверями и птицами.

Во-вторых, какие-то гады узнали про меня и начали за мной охоту. Зачем я им, я не знаю.

В-третьих, узнали они про меня через Сенькиного отца. Он захотел похвастаться перед старым другом, что его сын дружит с очень интересной девочкой. Друг рассказал про меня своим гадам. Те захотели меня изучить и для этого заглянуть в мой мозг, а когда папа меня им не отдал, попытались меня украсть. Два раза. А то, что из-за этого я могу заболеть или стать дурочкой, их не волновало. Они настоящие гады!

А ведь киношник тоже сразу узнал меня в классе среди других ребят. Значит, он заодно с гипнотизёром. Но я так сильно захотела сниматься в кино, что не обратила на это внимания. Та-ак! А как он узнал? Ему меня показали или он видел мою фотографию. Откуда? Нас с Сенькой снимал на телефон Сенькин отец! Точно! Вот гад! А может быть, меня его друг снимал? Тайно? А Сенькин отец не виноват?

Ух ты! А ведь на меня идёт охота по всем шпионским правилам, как на очень значительное лицо.

Я встала и подошла к зеркалу. Я значительное лицо! Значительное? Не, не очень. Лицо как лицо, не героическое. Круглое. Симпатичное. Я, наверное, буду красивой, когда вырасту. Папа говорит, что у меня мамина фигура, а мама — что я похожа на папу. А у меня и папа и мама — оба красивые. Так почему же этот киношник выбрал меня в «героини- лидеры»? А чтобы лучше обмануть!