Мой страх сразу прошёл. Мне стало весело, я выхватила у Юли телефон и поднесла его Кате. Она мгновенно поняла, в чём дело, и закричала каким- то даже некошачьим криком: «Яа-а-уу!» Я сразу стала слушать, что творится в телефоне, а там этот гад орёт перепуганным голосом:

— Кто это?! Как это?! Что это значит?! Вика?! Это ты?!

И я засмеялась. И смеялась до тех пор, пока этот гад не отключился! И я вдруг поняла, что всё: ОН БОЛЬШЕ НЕ ПОЗВОНИТ!

Не знаю почему, но я твёрдо знала: никогда не позвонит. И не посмеет меня красть. Конец!

Я обхватила одной рукой Юлю, а другой Мишку и поцеловала их обоих: Юлю в щёку, Мишку в нос. Мишка прыгал и клал нам лапы на плечи, а Катя тёрлась пушистой головой об мои ноги. Уж не знаю как, но все всё поняли, а Катя самая первая.

Мы побежали домой.

По дороге я позвонила папе и закричала, что случилось что-то очень радостное, но я ему расскажу об этом, только когда он вернётся с работы. Папа не устоял и примчался через двадцать минут, и я ему всё рассказала.

Он схватил меня на руки и закружился по комнате. Кружил меня и кричал:

— Ай да молодцы! И Юля, и пёс, и Катя, и ты, волчишка-малышка! Браво!

Он тоже поверил, что больше этот гад-гипнотизёр не появится.

Мы позвонили маме, сказали, чтобы она поскорее шла домой, дождались её и вместе пообедали. Катя тоже сидела с нами за столом на папиных толстых книгах, уложенных на стул. Мама слушала подробности, ужасалась, смеялась и опять ужасалась. Папа пояснил, что гипнотизёр жаждал прославиться на весь мир. А тут оказалось, что есть девочка, которая общается на бессловесном уровне со зверями, а это значит, что у людей и животных одинаковый механизм мышления! Это могло стать великим открытием. Но требовалось как следует изучить механизм взаимодействия человека и животного, а тут уж была необходима Вика. А в киностудии он оказался потому, что работает там консультантом. У него есть свой кабинет, и его уважают и даже побаиваются.

* * *

Наступили совсем счастливые дни.

Я могла ходить в школу одна, но мы всё равно собирались во дворе и шли вместе. И из школы домой тоже. Так было веселей. И никто не приставал по дороге. Правда, изредка домой звонили неизвестные люди и спрашивали, как я разговариваю с животными. Меня даже приглашали в другие школы, а два раза прямо так и сказали, что зовут «на выступление в академический институт». Я отвечала по-разному. Одним — что свой дар я потеряла, другим — что мне не разрешают родители, кому-то сказала, что про меня такое придумал мальчишка, с которым я не захотела дружить.

В школе все давно привыкли, что я умею разговаривать с животными, и перестали удивляться, дразниться и приставать. Но однажды после уроков случилось кое-что неприятное.

Я шла по коридору мимо девятого «В». Васька, как обычно, тащился за мной. Вдруг какая-то девица остановила меня:

— Это ты Вика, которая со зверями разговаривает? Это тебя моя родная тётка вывела из кинофабрики?

Я эту девицу и раньше замечала: неприятная, лицо всегда недовольное, будто ей все должны и не отдают, накрашенная — ну просто раскрашенная, причёска — патлами, и одета во всё чёрное. И в ухе сразу две серьги. Даже странно, что у такой хорошей тёти такая странная племянница. Я сказала:

— Да, твоя тётя помогла нам с Васькой, даже, наверное, спасла, и за это ей очень-очень большое спасибо.

Тогда она скомандовала:

— Давай-ка к нам в класс, расскажи, как ты с кошками-собаками беседуешь, у нас как раз пустой урок.

Я ответила, что с кошками-собаками не разговариваю, просто я чувствую, чего они хотят и что им нужно. И вообще, мне пора домой.

А эта патлатая в ответ нахмурилась и сказала:

— Моя дорогая тётя тебя спасла, а ты отказываешь её любимой племяннице в простой человеческой просьбе?! Это чёрная неблагодарность. Мотя, — это она своему парню, который рядом стоял, — по-моему, она зазналась. Мы должны её перевоспитать. Берём её!

Я и охнуть не успела, как они подхватили меня под руки и втащили в свой класс. Я только оглянулась на Ваську, а он растерялся, стоит, раскрыв рот, и молчит.

В классе эта дрянная девица и её Мотя поставили меня на учительский стул и закричали в два голоса:

— Сейчас будет представление: беседа человека со зверями! В роли человека выступает некая Вика из четвёртого класса, в роли животных все желающие из девятого «В».

Тут все на меня молча уставились. Я растерялась и не знала, что делать. Вдруг один парень встал на четвереньки и загавкал: «Ав-ав, гав, р-ргав!»

Патлатая крикнула:

— Переведи, что сказал этот пёс!

Все заржали, и со всех сторон понеслись гавканье, мяуканье, визг, рычание и совсем уж ни на что не похожие звуки. А Мотя тыкал в меня пальцем и кричал:

— Переводи!

Вдруг дверь с треском распахнулась, и в класс вошли Юля с Вовой и ещё двое из их класса. Все девятиклашки сразу замолкли, стало тихо-тихо. Я спрыгнула со стула и кинулась к Юле.

Вова улыбнулся и сказал своим приятелям:

— Кира, встань у дверей, чтобы этот зверинец не разбежался. Федося, а мы с тобой сейчас займёмся дрессировкой. Так. Кто первый? Насколько я понимаю, первыми будут ты, Песчанкина, и ты, Мотя. Всем остальным смотреть представление. Аплодировать необязательно.

Вова быстрым движением схватил эту девицу и её Мотю за уши, подтащил их ко мне и приказал:

— Повторяйте за мной: «Прости нас, Вика, дураков великовозрастных, мы больше не будем». Ну, быстро! А то уши оторву!

— Ты не посмеешь, — пробормотала патлатая.

— Почему? — удивился Вова и потянул её за ухо вверх.

Она сначала встала на цыпочки, потом почему-то поджала одну ногу и заверещала:

— Пусти! Пусти сейчас же! Террори-ист!

— Извиняйся, — сказал Вова и ещё подтянул её за ухо.

— Извини-и!

— Надо сказать: «Извини, Вика, больше не буду!»

— Извини, Вика!..

— Юля, не надо! — попросила я.

— Отпусти, — сказала Юля. — Хватит с неё. Всё равно ничего не поймёт, но хоть хвастаться перестанет. Давай этого, Мотю.

— Не надо! — быстро сказал Мотя. — Я и так извинюсь.

— Юля, не надо! — снова крикнула я.

— Нет, Вика, надо. А то они опять устроят что-нибудь такое же подлое с кем-нибудь другим, кто не может дать им сдачи. И спасти его будет некому.

— Извини, Вика, больше не буду! — взвыл Мотя, как только Вова потянул его за ухо.

— Ну, кто следующий? Эй, ты, который на четвереньках тявкал, давай сюда!

— Вова, не надо! — закричала я.

— Ну ладно. Поняли, обалдуи, что такое добрый, интеллигентный человек? Вас по клеткам в зоопарке надо рассадить, а она вас прощает. А ну-ка все хором повторяйте: «Прости нас, Вика!» Федоська, пройдись по рядам, и если кто промолчит — в лоб. Ну, раз, два, три!!

— Прости нас, Вика! — затянул вразнобой весь девятый «В».

— Дрессировка удалась. Урок прошёл для вас не зря, недоумки. Пошли, ребята.

Мы вышли из класса, и я увидела Ваську.

— Молодец, — сказала Юля. — Прямо на уроке влетел к нам и закричал: «Юля, девятиклашки Вику затащили в свой класс и лают там, мяукают, орут, и вообще!.. Спасите!» Не побоялся! Ну, мы и выскочили, физик даже спрашивать, куда это мы, не стал.

Я поцеловала Юлю, сказала «большое спасибо» Вове, Федосе и Кире, и мы с Васькой пошли из школы.

У выхода нас встретил Сенька.

— Где вы были? — спросил он подозрительно.

Васька стал рассказывать. Говорил небрежно, будто он уже много раз спасал меня, и поглядывал при этом на Сеньку:

— Вику девятиклашки, ну те, которые дикие, затащили в свой класс и стали там лаять, мяукать, орать и требовать, чтобы она переводила с их собачьего на человеческий. А я сбегал за Юлей и Вовой, в их одиннадцатый «А», прямо на урок. Они пришли, заставили их всех извиниться перед Викой, сказали, что тем, кто не извинится, надают в лоб, а двух главных оттаскали за уши. Девятиклашки, когда мы уходили, сидели тихо-тихо, как мыши.

Сенька шёл мрачный, как туча, а я подумала: «Опять Васька оказался прав. Сбегал за помощью. А что бы сделал Сенька? Схватил бы палку и кинулся меня выручать. Его бы не пустили. Тогда он стал бы стучаться и рваться в класс, девятиклашки ему ещё и надавали бы… Но всё равно Сенька храбрый, а Васька — не очень, хоть он и укусил тогда мерзкого гипнотизёра и спас меня. Кто же из них прав? Наверное, всё-таки Васька. Жаль. А почему жаль? Не знаю».

И ещё я почувствовала, что не очень-то рада тому, как Вова с Юлей наказали этих дураков. Странно. Ведь они смеялись надо мной, а мне их жалко. Может быть, не жалко, а противно? Ну-у, противно, конечно, но и жалко. Даже эту, патлатую… Почему? А если бы Вова не оттаскал её при всём классе за ухо, а просто сказал, что она дрянь и дура, забрал бы меня и ушёл? Наверное, стало бы обидно, что эти гады остались ненаказанными. Они бы только гордо усмехнулись. Как герои. А так — над ними самими смеялись, не погордишься!

Так как же правильно? Сенька наверняка думает, что Вова сделал всё правильно, только мало, надо было им всем ещё и по носам надавать. Всем. А Васька? Тоже уверен, что надо было надавать. А почему тогда я переживаю? Почему мне неспокойно из-за этого? Не знаю. И Катя, наверное, не знает. Спрошу вечером у папы. А пока надо что-нибудь хорошее сказать Сеньке, а то Васька надувается перед ним, хвастается, что спас меня. Да ещё и говорит, что у Сеньки ещё появится возможность меня спасти… Что значит «появится»? Меня опять станут красть, что ли? И когда всё это кончится?!

— Сенька, — сказала я, — хорошо, что ты не знал, как меня девятиклашки утащили, а то кинулся бы один на всех, а они тебя старше и сильнее. Побили бы.

И увидела, как Сенька сразу просветлел, гордо поглядел на Ваську и пошёл веселее.

* * *

Вечером я взяла Катю, пришла к папе в кабинет и сказала, что у меня к нему очень важный вопрос. Папа тут же отодвинулся от своего компьютера и серьёзно посмотрел на меня. Но я почувствовала, что внутри он совсем несерьёзен и думает, что я ещё мала для важных вопросов.

— В чём дело, малышка-волчишка?

Я пересказала ему, как меня утащили девятиклашки, лаяли, мяукали и требовали, чтобы я переводила им с ихнего звериного на человеческий, и веселились при этом. А Вова с Юлей и своими друзьями меня спасли и сурово их наказали.

— Так в чём вопрос? — спросил папа.

— Почему мне было неприятно смотреть, как Вова их наказывает, и даже жалко стало их, а ведь они смеялись надо мной. Как ты думаешь, Вова правильно всё сделал?

Папа задумался, глядя в окно, потом перевёл взгляд на меня и сказал:

— Может, это и непедагогично, но я ну никак не могу осудить Вову. Он показал им, каково человеку, когда его унижают. Боюсь, что я поступил бы так же.

Мне сразу стало легко. Эти девятиклашки получили своё. Я спустила Катю на пол и обняла папу. Катя тёрлась об его ноги своей пушистой головой. Она тоже, наверное, была с ним согласна.

* * *

Соню всё ещё снимали в кино, «в павильонах», как она объяснила нам. Она всегда рассказывала про съёмки, когда её спрашивали, и никогда не важничала. Просто рассказывала, как ставят декорации, как светят лампами, которые называются «юпитеры», как сердится и кричит на актёров режиссёр. И на ребят тоже кричит, хотя они ненастоящие актёры и многого не умеют. И на неё кричит, если ему не нравится, как она играет.

Мне очень нравилась Соня. Я спросила, хочет ли она стать актрисой. Она подумала и сказала, что ещё не знает. Один раз оператор — это тот, который с кинокамерой и снимает, — сказал режиссёру, что Соня киногеничная и очень способная девочка, а режиссёр ответил, что дети все талантливые и киногеничные, а когда вырастают — куда что девается. И она, Соня, подумала, что тоже может потерять свой талант и тогда она станет врачом, как её мама.

И ещё я спросила, кто играет «героиню-лидера»

— Девчонка из другой школы. Режиссёр на неё часто орёт. Она вообще-то ничего, но ты, конечно, лучше.

Мне Сонины слова были очень приятны, и я опять пожалела, что папа не разрешил мне сниматься.

А потом я вдруг стала замечать, что Сенька чересчур внимательно слушает Соню. Один раз даже донёс ей рюкзак до киношной машины, которая иногда заезжала за ней в школу. Мне это очень не понравилось. Я, конечно, виду не подала, а на переменке, будто бы случайно, спросила у Сони, кто из мальчишек ей нравится. Я-то думала, что она пожмёт плечами и скажет, что они все дураки, а она вдруг покраснела и тихо-тихо сказала:

— Арик-Кошмарик. Только ты, пожалуйста, никому не говори, ладно? Это стыдно?

Я та-а-ак удивилась! Как услышала, так и обалдела! Соне, актрисе, отличнице, такой умной и красивой, нравится Арик-Кошмарик?! Врун, крикун, бездельник! Вот это да!

Я не удержалась и сказала, что не понимаю её. Сказала ей и испугалась, что она обидится. Но она только ответила грустно:

— Я-то надеялась, вдруг ты поймёшь и мне самой объяснишь, почему он мне нравится, а то я и сама не понимаю.

— А ты ему нравишься? — решила я уточнить.

Соня задумалась, а потом сказала, что не знает.

Я обняла её и почувствовала, что мы подружимся.

А на Сеньку я разозлилась, перестала ждать его и начала ходить в школу и домой одна или с Васькой. Ваську ни ждать, ни звать не приходилось. Он всегда был рядом и радовался, когда шёл со мной, особенно если без Сеньки. Когда мы шли втроём, я специально разговаривала только с Васькой. А Сеньке коротко отвечала и больше ничего. Когда он начинал со мной говорить, я обращалась за чем-нибудь к Ваське. Васька просто сиял. Сенька сначала удивлялся, потом начал злиться. Ну и пусть злится. Будет знать. Нечего было за Сонькой рюкзак тащить.

Однажды, когда Васька свернул в свой подъезд, Сенька догнал меня, повернул к себе за плечо и спросил:

— Ты что, решила жениться с Васькой?