У сарая был припаркован «лендровер»: двери открыты, ключ в зажигании. Я забрался на устеленное газетами пассажирское сиденье и наблюдал, как Джинни Хемпсток поворачивает ключ в зажигании, как, пару раз кашлянув, заводится двигатель.

Я и представить не мог кого-нибудь из Хемпстоков за рулем.

– Я и не знал, что у вас есть машина.

– Ты еще многого не знаешь, – сухо отозвалась миссис Хемпсток. – Все знать невозможно.

Она вывела «лендровер» со двора, проезжая по лужам. А меня все мучила одна мысль.

– Старая миссис Хемпсток сказала, что Летти не умерла. Только вот она выглядела мертвой. Мне кажется, она на самом деле умерла. Что это все неправда, и она не живая.

Джинни взглянула на меня так, словно сейчас прочитает лекцию о природе правды и лжи, но сказала лишь:

– Летти ранена. Очень сильно ранена. Океан забрал ее, и я не знаю, отдаст ли. Но никто нам не запретит надеяться, так?

– Ага. – Я сжал кулаки и принялся надеяться так сильно, как мог.

«Лендровер» полз медленно, как улитка, подскакивая на ухабах.

– Она была… то есть она правда ваша дочь?

Я не знал, почему спрашиваю об этом. Наверное, я просто хотел выяснить побольше о девочке, спасшей мне жизнь, и не один раз. По сути, я ведь ничего о ней не знал.

– Можно и так сказать, – призналась Джинни. – Мои братья ушли в большой мир, завели семьи, у них пошли дети и внуки, так что в вашем мире полно женщин Хемпсток, и каждая из них наверняка чудо, но только мы с бабулей и Летти – чистокровные.

– У нее нет папы?

– Нет.

– А у вас есть папа?

– Вопросы из тебя так и сыпятся! Нет, мой хороший. У нас все не так устроено. От мужчин получаются только новые мужчины.

– Не отвозите меня домой, – попросил я. – Можно я останусь с вами? Подожду, пока Летти вернется. Я могу работать у вас на ферме, таскать всякое. Научусь водить трактор!

– Нет, – мягко ответила она. – Просто живи. Летти подарила тебе жизнь, твое дело – вырасти и прожить ее достойно.

Мне стало обидно. Быть живым уже тяжело, а каково будет выживать в этом мире, постоянно думая, что этот или тот выбор неправильный? Что, если я теперь не стою того, чтобы за меня… чтобы за меня отдали жизнь? Так нечестно!

– Нет в мире справедливости, – отозвалась Джинни, словно я говорил вслух.

Она въехала на нашу подъездную дорожку, припарковалась у самой двери и, выпустив меня, вышла следом.

– Облегчу тебе немного возвращение, – сказала миссис Хемпсток и позвонила в дверь, хотя та никогда не запиралась. Она тщательно вытирала резиновые сапоги о дверной коврик, пока мама не открыла.

Мама уже готовилась ко сну, на ней был розовый стеганый халат.

– А вот и ваш мальчик, – сказала Джинни, – живой и невредимый, ни царапинки. Ребятишки на прощальной вечеринке Летти хорошо повеселились, но пора этому юноше отдохнуть.

Мама удивленно взглянула на меня, но удивление тут же сменилось улыбкой, будто мир в ее голове перестроился и вновь обрел смысл.

– Ох, ну что же вы! Мы бы сами за ним приехали. Что надо сказать миссис Хемпсток, милый?

– Спасибо за гостеприимство, – автоматически пробормотал я.

– Очень хорошо, милый. Так, значит, Летти уезжает…

– В Австралию, – ответила Джинни. – К своему отцу. Мы будем скучать по этому малышу. А когда Летти вернется, сразу же его позовем.

Я и правда устал. На вечеринке было весело, хотя во что именно мы играли, я не запомнил. Знал только, что, пока Летти не приедет, мне на ферме Хемпстоков делать нечего.

Австралия была далеко. Когда-нибудь Летти вернется оттуда со своим папой, но это же сколько лет пройдет? Австралия на другом конце мира, за океаном…

Крошечная часть меня помнила другие события… но недолго. Я словно проснулся на мгновение от приятного сна, натянул одеяло повыше и снова уснул.

Миссис Хемпсток села за руль своего древнего «лендровера», так забрызганного грязью, что невозможно было понять, какого он цвета, и, сдав задом с нашей подъездной дорожки, уехала.

Мама даже внимания не обратила на то, что я вернулся домой в одиннадцатом часу, одетый как маленький лорд.

– У меня плохие новости, дорогой.

– Какие?

– Урсуле пришлось нас покинуть. Семейные обстоятельства, очень срочные. Она уже уехала. Так жаль… Я знаю, как вы, дети, ее любили.

Я ее совсем не любил, но ничего не ответил.

Моя комната наверху освободилась, и мама спросила, не хочу ли я там пожить. Я отказался, сам не зная почему. Я не мог вспомнить, за что так не любил Урсулу Монктон, и чувствовал себя немного виноватым за эту необъяснимую неприязнь… Но отчего-то мне не хотелось возвращаться в эту комнату, даже несмотря на желтый умывальничек, идеально подходящий мне по росту.

Пять лет я прожил в одной комнате с сестрой, до самого переезда в новый дом. Мы, дети, переезду, конечно, сопротивлялись, взрослые же радовались, что финансовые проблемы наконец разрешились.

Сразу после нашего переезда дом снесли. Я не ходил с ним прощаться, не ходил смотреть, как его сносят, – слишком большая часть моей жизни была связана с этими кирпичами, плитками, стенами и водосточными трубами.

Много лет спустя, когда мы стали уже взрослыми, сестра сказала мне, что мама, наверное, уволила Урсулу Монктон (сестра всегда вспоминала о ней с теплотой, как о единственной доброй нашей няне), потому что у отца была с ней интрижка. Я согласился, что такое вполне могло быть. Родители еще были живы, и я мог спросить у них, но не стал. Сам отец об этом никогда не упоминал.

Я подружился с ним только лет в двадцать. Когда я был маленьким, у нас не было ничего общего, и я уверен, что разочаровывал его: он хотел не сына, уткнувшегося в книжку и живущего в своем мире, а сына, похожего на него в юности, – пловца, боксера, игрока в регби, обожающего быстрые машины.

Я больше никогда не доходил до конца дороги. Не думал о белом «мини». Об искателе опалов вспоминал, только глядя на два необработанных камня на каминной полке, и в этих воспоминаниях он всегда представлялся мне в ковбойке и джинсах, без галстука-бабочки. И кожа у него была здорового смуглого оттенка.

Монстр, рыжий кот, которого он нам притащил, ушел на вольные хлеба. Иногда мы встречали его в канавах и на деревьях, но, сколько бы его ни звали, он никогда не подходил. Меня это устраивало. Пожалуй, он никогда и не был нашим котом – все это знали, включая его самого.

Думается мне, имеют смысл лишь те истории, в которых герои бесповоротно меняются, преодолевая трудности. Но эта история случилась, когда мне было семь, и в конце ее я остался таким же, каким был в начале. Остальные действующие лица тоже. Такова жизнь: люди на самом деле не меняются.

Впрочем, кое-что изменилось.

Прошел месяц. Девять лет оставалось до того, как я поцелую улыбающуюся Кэлли Андерс. Пять лет оставалось до того, как мой уютный обшарпанный мирок снесут и заменят одинаковыми приземистыми стандартными домами, в которых поселятся оборотистые молодые люди в дорогих костюмах, зарабатывающие перекладыванием денег с места на место, люди, которые не строят, не копают, не доят коров на ферме, не трудятся, не прядут…

Это был май, а может, начало июня. Я пришел домой из школы, а она уже ждала меня у задней двери, будто точно знала, куда и к кому пришла, – черная кошечка, чуть больше котенка, с белым пятном на ухе и глазами невероятного сине-зеленого цвета.

Она вошла за мной в дом.

Я насыпал ей оставшегося от Монстра корма в запылившуюся миску.

Родители, не заметившие исчезновения рыжего кота, не сразу поняли, что его заменила черная кошка. К тому времени, как отец впервые о ней заговорил, она жила с нами уже несколько недель: днем охотилась в саду, а когда я возвращался из школы, сидела рядом, наблюдая, как я читаю или играю. Ночью она ждала у кровати, пока не потушат свет, а потом запрыгивала ко мне на подушку и вылизывала мои волосы, мурча тихо-тихо, будто не хотела разбудить мою сестру. Я засыпал, уткнувшись лицом в ее шерстку и чувствуя щекой успокаивающее мурчание.

У нее были такие необычные глаза! Цветом они напоминали морскую гладь! Я назвал ее Океан, но, хоть убейте, не вспомню почему.