Когда я вошел в дом через черный ход, луна была полная и стояла идеальная летняя ночь. Но когда я вышел с Летти и ее мамой через входную дверь, луна повисла над нами серпом и холодный весенний ветер ударил сперва с одной стороны, потом с другой, будто решая, откуда напасть. Он то и дело бросался в нас пригоршнями дождевых капель, но этим дело и ограничилось.

Мы прошли через воняющий навозом двор и, выйдя на дорогу, остановились за поворотом. Даже в темноте я узнал это место – место, где все началось. Здесь искатель опалов припарковал наш белый «мини» и, покраснев как гранат, умер в одиночестве на границе владений Хемпстоков, где завеса между жизнью и смертью особенно тонка.

– Нам, наверное, надо разбудить старую миссис Хемпсток, – сказал я.

– Это так не работает, – ответила Летти. – Когда она устает – ложится спать и спит, пока не проснется. Может пять минут проспать, а может и сто лет. Будить ее – все равно что взрывать атомную бомбу.

Джинни Хемпсток уверенно встала посреди дороги, повернувшись спиной к дому.

– Ну! – крикнула она во тьму. – Подходите, гости дорогие!

Тишина. Только влажный ветер в лицо.

– Может, они домой вернулись? – спросила Летти.

– Было бы здорово, – сказала Джинни. – Закончилась бы вся эта чушь-ерунда.

Я чувствовал себя виноватым, знал, что это все из-за меня. Не отпусти я тогда руку Летти, ничего бы этого не случилось. Урсула Монктон, стервятники – я был за них в ответе. Даже то, что случилось (или уже не случилось) в ванной – это моя вина.

И вдруг меня осенило.

– А вы не можете просто вырезать ту штуку из моего сердца? Как ваша бабушка вырезала вчерашний вечер.

Летти сжала мою руку.

– Может, ба смогла бы. Но я не могу. И мама не может: выкраивать время из общего потока очень трудно, нужно, чтобы края идеально совпадали, даже у бабушки не всегда получается как надо. А тут будет еще сложнее, потому что эта штука – настоящая. Вряд ли можно вытащить ее, не поранив твое сердце. А сердце тебе еще понадобится. – Она вдруг умолкла. – Они идут.

Я почувствовал их еще до того, как она об этом сказала. И снова земля засветилась золотом: деревья, трава, живая изгородь, купы ив и последние нарциссы – все занялось огнями. Я огляделся со смесью страха и восторга и заметил, что ярче всего огни были за домом и на западе, у пруда.

Над нашими головами захлопали крылья, и что-то несколько раз глухо ударилось о землю. Обернувшись, я увидел их – стервятников бездны, падальщиков, хищных птиц.

Теснясь в темноте на краю золотого поля, они перестали выглядеть тенями и, напротив, налились жизнью. Они приземлялись на деревья, зависали в воздухе, подбирались к границам Хемпстоков так близко, как могли. А еще они были огромные, больше меня.

И все же я с трудом смог бы описать их… лица? Морды? Я видел их, запоминал, осознавал… Но стоило отвернуться, как они исчезали из памяти – оставались лишь образы клювов, рвущих на части плоть, когтей, извивающихся щупальцев и мохнатых хитиновых жвал. Единственное, что я запомнил накрепко, – взгляды, обращенные ко мне, пристальные и голодные.

– Ну что, красавцы мои неописуемые! – громко сказала Джинни Хемпсток, уперев руки в боки. – Здесь вы остаться не можете, и вам это прекрасно известно. Пора уходить. Выметайтесь.

Они зашевелились, словно волна прошла по бесконечной стае голодных птиц, но не улетели. Сперва мне показалось, что они шепчутся друг с другом, но потом я понял: это беззвучные смешки.

Они заговорили, и голоса их сплетались в одну мелодию – невозможно было различить, кто именно говорит.

– Мы голодные хищные птицы. Мы пожирали дворцы и миры, королей и звезды. Если мы захотим остаться – останемся.

– Мы делаем свое дело.

– Мы необходимы.

Они расхохотались, и смех их был оглушителен, словно грохот подъезжающего к станции поезда. Я сжал руку Летти, она в ответ стиснула мою.

– Отдайте нам мальчика.

– Зря время тратите, свое и мое, – отозвалась Джинни. – Идите домой.

– Нас вызвали сюда, и мы не уйдем, пока не закончим начатое. Мы исправляем то, что нарушено. Неужели ты помешаешь нам выполнить задачу?

– Еще как помешаю. Вы пообедали на славу, а теперь только мешаете. Проваливайте, проклятые стервятники, я за вас гроша ломаного не дам! Убирайтесь домой!

Она царственно взмахнула рукой, показывая, как именно они должны убраться.

Одно из существ издало долгий, пронзительный и голодный вой.

Но Летти держала меня крепко.

– Он под нашей защитой, – сказала она. – Он на нашей земле. Только попробуйте сунуться – и узнаете почем фунт лиха. Просто уходите.

Но стервятники в ответ подобрались ближе. Повисло молчание. Я слышал шорох листьев в сассекской ночи, далекий крик совы, вздох весеннего ветерка. А еще я слышал, как совещаются хищные птицы, взвешивают за и против, планируют что-то.

Пялятся на меня.

Но вот стервятник, усевшийся на дерево, всплеснул своими огромными крыльями и издал торжествующий крик. Что-то в моей груди отозвалось – будто льдинка шевельнулась в сердце.

– Мы не можем пересечь границу. Это истина. Мы не сможем забрать дитя с твоей земли. Это истина. Мы не можем навредить вашей ферме и съесть ваших животных.

– Вот именно. Не можете. Так что ступайте домой! Разве не ждет вас война?

– Мы не можем навредить вашему миру. Это истина.

– Но можем навредить этому.

Стервятник вонзил клюв в землю у своих лап и принялся рвать ее – не рыть, а именно рвать, будто холст с нарисованным пейзажем. Вместо пучка травы, который он выдрал, не осталось ничего – идеальное «ничего», напоминающее мне пульсирующий белый шум в телевизоре, который бывает, если сбить антенну.

Не чернота. Не пустота. То, что лежит под тонкой скорлупкой, которую мы называем реальностью.

Стая зашевелилась, захлопала крыльями.

Стервятники приземлились на большой дуб и разорвали его – в мгновение ока поглотили и дерево, и небо, и землю за ним.

Из кустов выскочила лиса и, крадучись, побежала через дорогу, золотистая в свете огней, зажегших поле. Но не успела она добраться до противоположной стороны, как и ее вырвали из ткани бытия, оставив только пустоту.

– Он прав. Нужно будить бабушку, – сказала Летти.

– Ей это не понравится, – возразила Джинни. – Все равно что будить…

– Да неважно! Если мы ее не разбудим, они уничтожат весь мир.

– Но я не знаю как, – сказала Джинни.

Стайка стервятников взлетела к облакам, сквозь которые проглядывали звезды, и сожрала созвездие в виде воздушного змея – никогда не мог запомнить его название. Они рвали, царапали, жрали, пока вместо неба и звезд не осталась лишь пульсирующая пустота, на которую больно было смотреть.

Я был обычным ребенком. То есть эгоистом, который не до конца верит в то, что люди и вещи вокруг настоящие, и ощущает себя пупом земли. Для меня не было ничего важнее меня самого.

Но даже тогда я понимал, что происходит.

Стервятники пожирали мир. Они готовы были уничтожить мою маму, отца, сестру, мой дом, школьных приятелей, наш городок, моих бабушку с дедушкой, Лондон, музей Естественной истории, Францию, телевидение, книги, Древний Египет. Все это исчезло бы из-за меня. Исчезло бы навсегда.

Я не хотел умирать. Больше того, я не хотел умирать как Урсула Монктон, разорванная когтями и клювами существ, которых я даже не мог как следует разглядеть.

Я не хотел умирать. Правда. Поймите.

Но я не мог стоять и смотреть, как они разрушают мир. Не мог отвернуться, зная, что в моих силах все это прекратить.

Я отпустил руку Летти и побежал вперед так быстро, как только мог, зная, что если остановлюсь, замедлюсь хоть на мгновение, то передумаю. И спасусь. И это будет мой самый ужасный поступок в жизни.

Далеко ли я убежал? Вспоминая, как это все произошло, думаю, что недалеко.

Летти кричала, чтобы я остановился, но я все бежал через поле во тьму, и вокруг меня каждая травинка, каждый камушек, каждое ивовое дерево и ореховый куст сияли золотом. Я бежал и ненавидел себя за этот поступок точно так же, как ненавидел себя, когда решился спрыгнуть с вышки в бассейне. Потому что знал: назад дороги нет, ничего, кроме боли, меня не ждет – придется обменять свою жизнь на жизнь всего мира.

Я несся прямо на хищных птиц, и они взлетели разом, как взлетает стая голубей, если ворваться в нее с разбега. Они кружили надо мной во тьме, а я ждал, остановившись, когда же они спустятся, когда же их клювы вонзятся в мою грудь, разорвут мое сердце на куски.

Я ждал недолго, не дольше двух вздохов. Но даже это время мне показалось вечностью.

А потом это случилось.

Что-то ударило меня сзади, и я полетел носом в дорожную грязь. Перед глазами вспыхнули огни, земля больно врезалась в живот, выбивая воздух из легких.

(У меня есть еще одно воспоминание о том моменте: призрачное, как размытое отражение на глади воды. Воспоминание о том, каково это, когда хищные птицы – одна сплошная пасть – раздирают твое сердце, еще живое и бьющееся, и сжирают без остатка то, что скрыто в нем. Я узнал об этом ощущении все, потому что так закончилась моя жизнь, такова была моя смерть. Но на этом воспоминание обрывается, будто его отрезали, ровно и аккуратно, как…)

– Дурак! Лежи, не двигайся! Лежи, – сказал голос надо мной, голос Летти Хемпсток. А я и не смог бы шевельнуться, даже если б захотел: она была тяжелее меня, да еще и прижала сверху, вдавливая лицом в мокрую траву и грязь.

Я ничего не видел. Но я чувствовал их.

Я чувствовал, как они набрасываются на Летти, бьют ее, но она все держала меня, заслоняя от мира.

Я слышал ее полный боли крик. Ощущал, как она вздрагивает и трясется.

Стервятники завопили мерзкими голосами: одни радовались добыче, другие выли, потому что им не досталось, но мои собственные всхлипы заглушали их…

– Это уж совсем ни в какие ворота, – сказал кто-то надо мной.

Голос был знакомый, но я не видел, не понимал, кто говорит.

Летти, прижимавшая меня к земле, все дрожала… и вдруг затихла.

– По какому праву вы набросились на мое дитя?

Повисло молчание.

– Она оказалась между нами и нашей законной добычей.

– Вы падальщики. Пожиратели мусора и отбросов. Вы чистильщики. С чего вы возомнили, что можете трогать мою семью?

Теперь я узнал голос. Это была старая миссис Хемпсток… но как будто и не она. Этот голос был холоднее, более звучный и отстраненный, как если бы старая миссис Хемпсток стала королевой или вроде того.

Что-то мокрое и теплое заливало мне спину.

– Мы… мы не хотели этого, госпожа. – Впервые я услышал, как стервятники медлят и запинаются.

– Существуют законы, договоры и пакты. Вы нарушили их все.

Опустившееся молчание было красноречивее любых слов. Стервятникам нечего было сказать.

Я почувствовал, что кто-то поднял с меня Летти, и, задрав голову, увидел спокойное лицо Джинни Хемпсток, сидевшей рядом на траве. Рыдая, я уткнулся ей в грудь, и она обняла меня свободной рукой, прижала нас с Летти к себе.

Стервятник в тенях зашелестел снова.

– Мы скорбим о вашей утрате.

– Скорбите? – Слово прозвучало как плевок.

Джинни Хемпсток медленно покачивалась из стороны в сторону, напевая что-то под нос, будто укачивала нас с Летти. Я поднял голову, оглянулся, пытаясь сквозь слезы, застившие глаза, разглядеть старую миссис Хемпсток.

Это правда была она. Но не она. Да, это точно была бабушка Летти, в том смысле, что…

То есть…

Она сияла серебром. Ее длинные волосы остались такими же седыми, но стояла она гордо и прямо, как девушка. Глаза мои привыкли к темноте, и я не мог смотреть на ее лицо, сияющее так ярко, будто мне в глаза направили фонарик. Слепящее, как фейерверки в ночь Гая Фокса. Как отблеск полуденного солнца на ребре серебряной монетки.

Я смотрел на нее сколько смог, но в конце концов отвернулся, зажмурился – под закрытыми веками поплыли красные пятна.

Голос старой миссис Хемпсток произнес:

– Не заточить ли мне вас, тварей, в сердце темной звезды, где одно мгновение длится тысячу лет, чтобы там вы ощутили настоящую боль? Или мне стоит воззвать к пактам мироздания и вычеркнуть вас из списков существующих, чтобы не было в мире никогда стервятников и существа могли путешествовать из мира в мир безнаказанно?

Я ждал от них ответа, но дождался лишь слабого всхлипа боли и страха.

– Хватит. Вы мне надоели. Я разберусь с вами, когда посчитаю нужным, и так, как захочу. А теперь мне пора позаботиться о детях.

– Да, госпожа.

– Благодарим вас, госпожа.

– Не так быстро. Никто никуда не пойдет, пока не вернете все на место. Верните созвездие Волопаса, дуб и лису. Чтобы все стало так же, как было, – провозгласила серебряная королева и продолжила с интонациями, без сомнения принадлежащими старой миссис Хемпсток. – Ишь, стервятники!

Кто-то рядом напевал мелодию, и я понял вдруг, слушая будто со стороны, что это я пою на мотив «Девчонки, мальчишки, пойдемте с нами!».

Я сидел, вцепившись в Джинни Хемпсток. Она пахла фермой, кухней, животными и едой. Всем реальным и настоящим, всем, чего мне в этот миг ужасно не хватало.

Я осторожно коснулся плеча Летти. Она не шевельнулась.

– Они зашли слишком далеко, – сказала Джинни, и я не сразу понял, что она обращается ко мне. – Тронь они тебя, дитя, никто бы и слова не сказал. Разорви они твой мир – наплевать, этих миров что песчинок в пустыне. Но Летти, маленькая моя Летти – из Хемпстоков. Нет над ней власти стервятников! А они посмели ее ранить.

Я взглянул на Летти. Она так и лежала с закрытыми глазами, уткнувшись в грудь матери.

Джинни не ответила, лишь обняла нас обоих покрепче, покачиваясь в такт своей неслышной песенке.

– Она поправится? – спросил я.

Ферма и земля не светились больше золотом. Никто не наблюдал за мной из теней.

– Да ты не бойся, – сказала старая миссис Хемпсток своим обычным голосом. – Ушли они. Можешь теперь никого не бояться, как улитка в домике. А то и как черепаха в панцире!

– Они вернутся, – возразил я. – Они хотят забрать мое сердце.

– Не вернутся они больше в этот мир ни за какие коврижки, – заявила старая миссис Хемпсток. – Хотя коврижек-то они как раз и не едят, воронье это.

И почему мне показалось, что она одета в серебро? На ней была латаная-перелатаная ночная рубашка, из тех, что носили несколько сотен лет назад.

Старая миссис Хемпсток положила ладонь на бледный лоб внучки, приподняла ее голову, отпустила.

Мама Летти покачала головой.

– Все кончено, – сказала она.

И тут я все понял. И мне стало стыдно, что я не понял этого раньше. Девочка, лежащая теперь на коленях у своей мамы, отдала за меня жизнь.

– Они должны были накинуться на меня, а не на нее, – сказал я.

– Они никого из вас не имели права трогать, – бросила старая миссис Хемпсток.

Но вина уже навалилась на меня – тяжелая, неподъемная.

– Надо отвезти ее в больницу, – сказал я, еще надеясь на чудо. – Позвоним доктору, может, ее вылечат!

Джинни покачала головой.

– Она умерла? – спросил я.

– Умерла? – обиженно повторила старая миссис Хемпсток. – Кхак будто Хемпсток кхокда-нибудь выкинет такую бханальность! – Она говорила с придыханием, будто это был единственный способ донести до меня всю глубину возмущения.

– Она ранена, – ответила Джинни Хемпсток, прижимая меня к себе. – Очень сильно. Она на пороге смерти, и если мы сейчас же что-нибудь не сделаем, будет поздно. – В последний раз она обняла меня. – Все, ступай.

Я нехотя слез с ее коленей и встал.

Джинни Хемпсток поднялась, неся в руках обмякшее тело дочери. Я пораженно смотрел, как безвольно свесилась голова Летти, будто у куклы.

– Это все я виноват, – сказал я. – Мне жаль. Мне так жаль!

– Ты хотел как лучше, – ответила старая миссис Хемпсток.

Джинни Хемпсток же не сказала ничего. Она дошла до фермы, свернула за коровник. Я думал, что Летти слишком большая, а больших детей не носят на руках, но Джинни несла ее с такой легкостью, будто она ничего не весила. Голова Летти покоилась на ее плече, будто головка уснувшего младенца, которого несут наверх, в постельку.

Джинни прошла по дорожке мимо изгороди, неся дочь все дальше, дальше, пока не остановилась у пруда.

Ветра не было, ночь замерла, погас золотой свет – только луна освещала наш путь. Обычная луна, не волшебная. Ее тусклый серпик отражался в черной глади утиного пруда.

Мы со старой миссис Хемпсток остановились на берегу. Но Джинни Хемпсток пошла дальше.

Она спустилась в пруд и брела, пока вода не поднялась выше ее колен. Ее плащ и юбка колыхались, разбивая отражение луны на десятки осколков, то сходящихся, то расходящихся.

Выйдя на середину пруда, где вода была ей по пояс, она остановилась и медленно, очень медленно опустила Летти в воду. Потом сделала шаг назад, еще один – и ушла, не оглядываясь, оставив ее плавать на поверхности.

Я услышал шорох, будто ветер прошел по траве, и тело Летти заколыхалось. Но ветра не было.

Пруд пошел волнами, сперва маленькими, тихонько плещущими о берег, потом большими, вспененными. Самая высокая волна разбилась о камни рядом со мной, обдав брызгами. Солеными брызгами.

– Прости меня, Летти, – прошептал я.

Пару секунд назад я видел другой берег пруда, но теперь его было не разглядеть за волнами, и мне привиделось, что Летти качает на лоне темного безграничного океана.

Волны поднялись выше, вода засветилась в лунном свете бледно-голубым, как тогда, в ведре. Лишь один темный силуэт плавал на его поверхности – тело девочки, спасшей мою жизнь.

Тощие пальцы сжали мое плечо.

– За что ты извиняешься, паренек? За то, что убил ее?

Я кивнул, не решаясь заговорить.

– Она не умерла. Ты не убил ее, и стервятники ее не убили, хоть и очень старались добраться до тебя. Мы отдали Летти океану, и однажды, в свой час, океан ее вернет.

Я подумал о скелетах с жемчужинами в глазницах, о русалках, что плавают, двигая хвостами, как моя золотая рыбка. Она резво плавала, пока не затихла однажды брюшком кверху, колыхаясь на поверхности воды, прямо как Летти сейчас.

– Она останется такой же?

Старая миссис Хемпсток фыркнула, будто я сказал что-то ужасно смешное.

– Ничто не остается таким же! Ничто не стоит на месте, – сказала она. – Неважно, секунда прошла или сотня лет, все вечно течет и изменяется. И люди меняются, и океаны.

Джинни выбралась из воды и встала рядом со мной, склонив голову. Волны с грохотом набегали на берег и, расплескавшись, отходили. На горизонте послышался звук, напоминающий далекие раскаты грома. Постепенно он становился все громче, словно что-то надвигалось на нас через океан, шло из такого далека, что страшно представить. И наконец оно явилось – тонкая белая линия посреди голубого сияния. Чем ближе она подходила, тем больше становилась.

Казалось, весь мир завибрировал вокруг – это гигантская волна шла на нас: выше деревьев, выше домов, огромнее всего, что способен объять разум и вместить сердце.

Дойдя до тела Летти, волна обрушилась. Боясь, что меня сейчас окатит с головы до ног или того хуже – унесет ревущий океан, я вскинул руки, закрывая лицо.

Но не было ни брызг, ни удара. Опустив руки, я увидел лишь черную спокойную гладь пруда. На глади не было ничего – только россыпь кувшинок и дрожащее отражение незаконченной луны.

Старая миссис Хемпсток тоже исчезла. Лишь Джинни стояла рядом со мной, молча глядя в темное зеркало пруда.

– Все, – сказала она. – Я отвезу тебя домой.