Летти – на этот раз настоящая Летти – пришла с жестяным ведром воды. Ведро было тяжеленное, судя по тому, как она тащила его обеими руками. Без труда перешагнув границу круга, она подошла ко мне.

– Прости, – сказала Летти. – Провозилась дольше, чем думала. Он все не давался, пришлось бабушке постараться. С ней-то он не спорит, хоть и помогать не рвется, поэтому нелегко…

– Что? – спросил я. – Ты о чем?

Она поставила ведро на траву рядом со мной, не пролив ни капли.

– Об океане. Он не хотел лезть в ведро. Ба так уморилась, что ей пришлось пойти прилечь, но мы его запихали-таки сюда.

Вода в ведре светилась зеленовато-синим светом. Я видел лицо Летти, волны, бьющие о жестяные стенки…

– Не понимаю.

– Я не могла привести тебя к океану. Зато смогла принести океан к тебе.

– Летти, я есть хочу. И мне это все не нравится.

– Мама приготовила ужин, но надо еще немножко потерпеть. Страшно было одному?

– Да.

– Они пытались тебя выманить из круга?

– Да.

Летти взяла мои руки в свои и крепко сжала.

– Но ты остался стоять там, где надо, и не слушал их. Ты такой молодец! Вот это я понимаю, знак качества! – Она говорила с такой гордостью, что я тут же забыл о голоде и страхе.

– Что мне теперь делать? – спросил я.

– Теперь лезь в ведро. Сапоги снимать не надо, просто забирайся туда, – ответила Летти и крепко взяла меня за руку. Мне и в голову не пришло, что это все очень странно, я думал только, что ни за что не отпущу ее руку, пока она сама мне не велит.

Я наступил в ведро, и вода поднялась чуть ли не до самого края. Она оказалась не холодной, а приятно прохладной. Встав на жестяное дно, я сунул в воду вторую ногу… и ушел на глубину солдатиком, как мраморная статуя. Воды океана Летти Хемпсток сомкнулись над моей головой.

Это был шок. Все равно что сделать шаг назад, думая, что там земля, и упасть в бассейн. Я зажмурился, чтобы вода не щипала глаза, и ни в какую не хотел их открывать.

Плавать я не умел. Понятия не имел, где нахожусь. Знал только, что Летти не отпускает мою руку.

Я задержал дыхание на сколько смог, но в конце концов не сдержался и, выдохнув тучу пузырьков, тут же наглотался воды. Вот сейчас захлебнусь и умру…

Но я не захлебнулся. Прохладная вода – если это, конечно, была вода – залилась мне в нос, в горло и легкие… и все. Мне не было ни плохо, ни больно.

Я решил, что это такая вода, которой можно дышать. Потом подумал, что на самом деле каждый может дышать под водой, это просто, главное – знать секрет.

А затем я понял, что знаю вообще все. Океан Летти Хемпсток, текущий сквозь меня, наполнял всю Вселенную, от Яйца до Розы. Теперь я знал, что Яйцо – это место, где Вселенная зародилась в бездне под песнь голосов несотворенных. Я знал, где искать Розу – место, где измерения накладываются друг на друга причудливым образом, словно оригами или лепестки роскошного цветка, что раскрывается, когда наступают последние счастливые времена перед неизбежным концом всего, перед следующим Большим взрывом, равных которому не будет.

Я знал, что старая миссис Хемпсток застанет его так же, как застала самый первый.

Я увидел мир, который знал с рождения, и понял наконец, как он ужасно хрупок – тоненький слой глазури на черном торте, начиненном кошмарами и голодом. Увидел все сверху и снизу: все ворота, переплетения, проходы, пути, ведущие за грань реальности. Видел все на свете, и знание наполняло меня, как воды океана.

Мироздание шептало мне. Все его частички перекликались друг с другом, и я знал, о чем они говорят.

Мне стало интересно, что я увижу: будет ли мир снаружи похож на мир внутри? И я открыл глаза.

Я парил под водой.

Голубая бездна уходила далеко вниз, в черноту, уходила далеко вверх, в черноту. Ничто не тянуло меня ко дну и не выталкивало на поверхность. Я все так же чувствовал руку в своей руке и повернул голову.

И увидел Летти Хемпсток.

Сперва я не понял, на что смотрю. Это зрелище не укладывалось у меня в голове. Урсула Монктон была связкой серого тряпья, хлопавшего на резком, порывистом ветру, а вот Летти… Она словно была создана из нежных шелковых тканей, белых как снег, и среди них мерцали сотни теплых огоньков, похожих на пламя свечей.

Могут ли свечи гореть под водой? Здесь – могут, это я знал наверняка. Я даже понимал почему – так же хорошо, как понимал принцип существования темной материи – субстанции, что окружает нас повсюду, хоть мы не можем ее найти. Я подумал, что она похожа на океан, омывающий всю Вселенную, вездесущий, как темные воды, что бесконечно сочатся меж досок старого пирса. Океан, раскинувшийся от вечности до вечности, но достаточно маленький, чтобы уместиться в ведре, если вежливо попросить старую миссис Хемпсток его туда налить.

Если для меня Летти выглядела как белый шелк и огоньки свечей, то как я выглядел для нее? Даже здесь, в океане, дававшем абсолютное знание, этого я узнать не мог, а если заглядывал внутрь себя, видел лишь бесконечную череду зеркал, глядящих друг в друга.

Шелк скользнул мимо, плавно, грациозно, как медуза, течение превратило его изгибы в руку, держащую мою ладонь, в человеческое тело и знакомое веснушчатое лицо.

– Прости меня, – произнесло оно голосом Летти.

– За что?

Она не ответила. Океанское течение нежно, словно летний ветерок, ерошило мои волосы, трепало одежду. Мне больше не было холодно, не хотелось есть, а еще я знал теперь вообще все, и большой сложный мир вокруг стал очень простым и понятным. Мне хотелось до конца времен остаться здесь, в океане, который был Вселенной и, самое главное, – душой. Остаться в нем навсегда.

– Нельзя, – возразила Летти. – Он тебя уничтожит.

Я хотел сказать ей, что сейчас ничто не сможет меня убить, но она покачала головой.

– Не убьет. Уничтожит. Растворит в себе. Ты не умрешь, тут ничто никогда не умирает, но если задержишься, начнешь… растекаться. Это плохо, потому что в конце концов твое «я» растворится настолько, что его будет уже не собрать, да и никакого «я», способного воспринимать самое себя, больше не будет. Никакой точки зрения – ты превратишься в бесконечное множество точек зрения.

Я не стал с ней спорить. Она ошибалась. Мне хотелось, чтобы она ошибалась: я слишком полюбил это место, состояние, ощущение и не хотел уходить…

И вдруг вынырнул из воды, жутко кашляя, а когда проморгался, оказалось, что я стою в утином пруду на задах фермы Хемпстоков, а Летти стоит рядом и держит меня за руку.

Я снова закашлялся – вода лилась из носа, из горла, из легких. Наконец, я смог вдохнуть и на мгновение, под светом огромной урожайной луны, сияющей над красной крышей Хемпстоков, понял, что до сих пор знаю все на свете: я вспомнил, как сделать луну всегда полной и заставить каждую ночь светить на нужную стену.

Я знал все… Но тут Летти Хемпсток вытащила меня из пруда.

На мне все еще была та же старомодная одежда, что и утром, но, выбравшись на траву, я обнаружил, что и она, и я весь – совершенно сухие. Океан вернулся в пруд, и единственное, что он оставил мне, – воспоминание о том, как еще недавно я знал все. Воспоминание мимолетное, как сон в золотой летний полдень.

Я взглянул на Летти, стоявшую в лунном луче.

– Так вот каково тебе…

– Каково мне?

– Ты всегда все знаешь? Каждую секунду?

Она серьезно покачала головой.

– Это было бы скучно. Если хочешь тут век вековать, надо распрощаться со всем этим.

– А раньше? Ты знала все на свете?

Она наморщила нос.

– Все сперва знают, а потом забывают, я же тебе говорила. Невелика важность – знать, как что устроено. Да и вообще, чтобы играть, нужно все это выбросить из головы.

– Во что играть?

– В это. – Она обвела широким жестом дом, небо, идеально круглую луну, россыпи звезд и легкую дымку туманностей.

Я не понимал, о чем она. Летти как будто говорила про наш общий сон, и на мгновение я почти смог прикоснуться к этому воспоминанию…

– Ты голодный небось, – сказала она, и волшебство развеялось, потому что я правда был ужасно голодный – голод съел все мои мысли.

На столе в просторной кухне меня уже ждала тарелка с пастушьим пирогом: слой картофельного пюре с хрустящей коричневой корочкой, а под ним запеченный фарш, овощи и подливка. Обычно я побаивался есть вне дома: что, если мне не понравится еда и я откажусь ее есть, а меня отругают или заставят сидеть, пока не съем все, давясь, как в школе? Но у Хемпстоков мне было не страшно. У них все было самое вкусное.

Джинни Хемпсток, кругленькая, уютная в своем обычном фартуке, суетилась у плиты, а я ел, не поднимая головы, закидывая в себя еду, и краем уха прислушивался к их с Летти тихому разговору.

– Они скоро придут сюда, – сказала Летти. – Они не дураки. И не уйдут, пока не проглотят свою добычу всю до последней крошки.

Ее мама фыркнула, щеки ее от жара духовки раскраснелись еще сильнее.

– Чушь-ерунда, – заявила Джинни. – Что за твари! Одна сплошная пасть!

Я раньше не слышал этого выражения и сперва подумал, что она хочет сказать, будто эти существа просто рты без всего остального… Но нет, я видел их, видел, как они разорвали серое чудовище, звавшее себя Урсулой Монктон, на кусочки и проглотили. Что-то кроме пастей у них точно было.

Бабушка ругала меня за то, что я ем как дикий зверь. «Нужно кушать – essen, – говаривала она, – как человек, не жрать как – chazer – свинья. Звери жрут. Люди кушают. Кушай по-человечески».

Чистильщики сожрали Урсулу Монктон. Я знал, что они сожрут и меня.

– Я никогда не видела столько стервятников, – сказала Летти. – Раньше они приходили по паре штук.

Джинни налила мне стакан воды.

– Ты сама виновата, – сказала она Летти. – Расставила для них сигнальные огни, позвала. Это все равно что в рынду бить! Естественно, они слетелись стаей.

– Я просто хотела, чтобы она точно ушла насовсем.

– Ох уж эти блохи! – Джинни покачала головой. – Они как цыплята: сбегут из курятника и надуваются от важности, сразу начинают мечтать, как съедят всех червяков, и жуков, и гусениц, вот только о лисах не думают! – Она раздраженно помешала булькающий в котелке крем длинной деревянной ложкой. – А нам теперь с этими лисами разбирайся. Ну да ничего, пошлем их домой так же, как в прошлый раз. Раньше-то у нас получалось!

– Я бы не сказала, – ответила Летти. – Раньше мы или отправляли домой блоху, и стервятники сами уходили, потому что становилось нечего есть, или они съедали добычу и убирались восвояси. Помнишь ту толстую блоху, которая сны делала явью во времена Вильгельма Рыжего? Они сожрали ее и сами ушли. Нам еще никогда не приходилось их прогонять.

Джинни пожала плечами.

– Это одно и то же. Надо просто отослать их домой.

– А где их дом? – спросила Летти.

Я стал есть медленнее, тщательно соскребая вилкой остатки пастушьего пирога.

– А это неважно, – ответила Джинни. – Все равно рано или поздно уйдут. Может, устанут ждать.

– Я пыталась их вытолкать, – спокойно сказала Летти, будто о стае гусей рассказывала. – Они ни в какую. Защитный купол их пока держит, но это ненадолго. Хотя на ферму они без нашего позволения, конечно, не войдут.

– А с нашей земли выдачи нет, – отозвалась Джинни. Она убрала тарелку из-под пастушьего пирога и поставила передо мной дымящуюся миску пудинга с пятнышками черной смородины, а сверху щедро навалила заварного крема.

Пудинг я тоже слопал с превеликим удовольствием.

Я не скучаю по детству, но взрослому мне отчаянно не хватает умения радоваться простым вещам, даже когда мир вокруг рушится. В детстве я не мог контролировать происходящее, не мог просто сбежать от событий и людей, причинявших мне боль, зато умел искренне радоваться тому, что любил.

Крем был сладким и жирным, как сливки, а кислые разбухшие ягодки черной смородины оттеняли пресность плотного, как пирог, пудинга, и я чувствовал, что, даже если этой ночью умру и больше не вернусь домой, будет не так обидно: я съел очень вкусный ужин и верил в Летти Хемпсток.

Мир за стенами кухни все прислушивался к чему-то. Дымчатая кошка Хемпстоков – кажется, я так и не узнал, как ее звали, – прокралась через кухню, напомнив мне о…

– Миссис Хемпсток, а кошечка тут? Черная, с белым ухом.

– Сегодня нет, – ответила Джинни. – Весь день спала на стуле в коридоре, а теперь ушла гулять.

Мне очень захотелось погладить свою кошечку. Погладить на прощание.

– Я… если я, ну… если я умру. Сегодня, – начал я, не зная толком, что хочу сказать. Наверное, нужно было о чем-то попросить, например попрощаться за меня с мамой и папой. Или сказать сестре, что я вечно влипаю во всякие неприятности, а вот с ней никогда ничего не происходит, ее жизнь будто зачарованная, и так нечестно. Но все это было не то, и я обрадовался, когда Джинни меня перебила.

– Никто сегодня не умрет, – твердо сказала она, забрала пустую миску, тщательно вымыла ее в раковине и, вытерев руки о передник, сняла его и ушла в коридор. Через пару минут она вернулась, одетая в простое коричневое пальто и пару больших темно-зеленых резиновых сапог.

Летти выглядела не такой уверенной, как Джинни, но, в конце концов, даже несмотря на весь ее опыт, она была маленькой девочкой, а ее мама – взрослой, поэтому ее уверенность меня успокоила. Я верил в них обеих.

– А где старая миссис Хемпсток? – спросил я.

– Прилегла, – сказала Джинни. – Чай уже не молоденькая.

– А сколько ей лет? – спросил я, не ожидая, впрочем, ответа. Джинни только улыбнулась, а Летти пожала плечами.

Я взял Летти за руку, и мы вышли из дома. В этот раз я поклялся себе ни за что ее не отпускать.