У границ круга начали собираться тени – бесформенные пятна, но стоило глянуть на них краем глаза, как они превращались в черных голодных птиц.

Никогда еще мне не было так страшно, как тем вечером в ведьмином кругу у мертвого дерева. Молчали птицы и насекомые. Ничего не изменилось. Ветер ерошил траву и шуршал листвой, но Летти ушла, поэтому никаких голосов в нем я больше не слышал. Что еще могло меня напугать? Только тени, но они блекли, стоило взглянуть на них в упор.

Солнце клонилось к закату, тени растворились в сумерках, и я не мог даже разглядеть, тут ли они вообще. Но не вышел из круга.

– Эй! Паренек!

Я обернулся. Он шел ко мне через лужайку, одетый так же, как в последнюю нашу «встречу», – в смокинг, белую рубашку и черный галстук-бабочку. Лицо его до сих пор было неприятно красным, будто он слишком долго загорал на пляже, а руки – белыми. Он выглядел как восковая фигура, из тех, что стоят в комнате ужасов. Поймав мой взгляд, он улыбнулся и стал выглядеть как улыбающаяся восковая фигура. Я сглотнул. Вот бы снова взошло солнце…

– Выходи, паренек, – сказал искатель опалов. – Только оттягиваешь конец!

Я молча наблюдал за ним. Вот он подошел ближе, носки блестящих черных туфель замерли у самой границы круга. Но не пересекли ее.

Мое сердце забилось в груди так сильно, что я был уверен – он тоже слышит. Дыбом встали волосы на затылке.

– Паренек. Им надо закончить дело, – продолжал он со своим южноафриканским акцентом. – Это их работа. Стервятники бездны. Падальщики. Мусор убирают. Чтоб было чисто. Уберут тебя. Легко и просто, как и не было. Не сопротивляйся. Больно не будет.

Я уставился на него. Когда взрослые говорят «больно не будет» – это верный знак того, что будет очень больно.

Мертвец в смокинге медленно повернул голову. Глаза его закатились, он смотрел на небо невидящим взглядом, будто лунатик.

– Подружка тебя не спасет, – сказал он. – Твоя судьба была решена еще тогда. Несколько дней назад, когда их добыча сделала тебя дверью. Привязала к твоему сердцу путь.

– Но это не я начал! – крикнул я мертвецу. – Нечестно! Это ты начал!

– Да, – отозвался мертвец. – Так ты идешь?

Я сел, прислонившись к мертвому дереву, и закрыл глаза. Чтобы отвлечься, я начал вспоминать стихи, бесшумно шевеля губами.

Это было стихотворение из «Алисы в Стране чудес». Я выучил его наизусть в школе. Его рассказывает Алисе Мышь, которую она встретила в море собственных слез, помните? В моей книжке строчки поэмы постепенно уменьшались к концу и закручивались, как мышиный хвостик.

Это стихотворение я мог рассказать на одном дыхании до самого безжалостного конца. Что и сделал.

Открыв глаза, я увидел, что искатель опалов ушел.

Сумерки сделали небо серым, а мир вокруг – плоским. Я больше не видел теней, потому что все превратилось в одну сплошную тень.

В сад выбежала сестра. Она позвала меня и остановилась у самого круга.

– Ты что тут делаешь?

– Ничего.

– Папа звонит, хочет с тобой поговорить.

– Нет. Не хочет.

– Что?

– Он такого не говорил.

– Если не подойдешь, он рассердится.

Я не знал, взаправду это моя сестра или нет, но она была снаружи круга, а я внутри.

Я пожалел, что не принес с собой книгу, пусть даже читать было слишком темно. Я снова проговорил про себя стихотворение.

– Где Урсула? – спросила сестра. – Она пошла наверх, но там ее нет. И в кухне нет, и в туалете. Я есть хочу, хочу чаю!

– Ты уже большая, сама можешь себе что-нибудь приготовить.

– Где Урсула?

«Разорвана на куски монстрами-стервятниками из другого мира, и я думаю, что ты одна из них или они тобой управляют», – чуть не сказал я.

– Не знаю.

– Когда мама с папой вернутся, я им скажу, что ты меня обижал. И они тебя накажут!

Я не мог определить, настоящая это сестра или нет. Говорила она как настоящая, но в круг не вошла: показала мне язык и убежала в дом.

Сумерки понемногу превращались во тьму, стиравшую цвета. Заныли над ухом комары, набросились на мои щеки и руки. Остальное они не трогали – меня спасала странная старомодная одежда кузена Летти, закрывавшая все тело, за что я ей был ужасно благодарен. Я пытался прихлопывать комаров, но смог достать только одного, присосавшегося к моему запястью. От него на руке осталось кровавое пятно.

Над головой сновали летучие мыши. Они мне всегда нравились, но этой ночью их было так много, что они до дрожи напомнили мне стервятников.

Сумерки незаметно превратились во тьму, а я все сидел в кругу, который и видеть-то уже не мог. В доме зажглись приветливые огни лампочек.

Я не хотел бояться темноты. Конкретные, настоящие опасности меня не пугали. Я просто не хотел больше сидеть тут один и ждать подругу, которая убежала и все не возвращалась.

Но я сидел.

Я видел, как стервятники, пришедшие из другого, непонятного мне мира, разорвали Урсулу Монктон на клочки и сожрали. Я был уверен, что, если выйду из круга, они сделают то же самое и со мной.

От Льюиса Кэрролла я перешел на Гилберта и Салливана.

Я любил эту песенку, хоть и не понимал половину слов.

Мне захотелось по-маленькому. Я повернулся спиной к дому, отошел на два шага от дерева, боясь, что еще немного – и переступлю границу круга, и помочился в темноту. Стоило мне закончить, как луч фонарика ударил по глазам, и голос отца произнес:

– Что ты тут делаешь, скажи на милость!

– Просто… просто стою, – пролепетал я.

– Да, твоя сестра сказала. Иди домой, ужин стынет.

Но я замотал головой.

– Нет.

– Не глупи.

– Я не глуплю. Я останусь тут.

– Брось, – сказал отец. И добавил бодро: – Идем, Красавчик Джордж.

Так он звал меня, когда я был совсем маленьким. Подбрасывал меня на колене и пел песню про Красавчика Джорджа. Это была для меня лучшая песня в мире.

Но я молчал.

– Я тебя в дом не понесу, – заявил отец. В его голосе зазвучали раздраженные нотки. – Ты уже слишком большой для этого.

«Ага, – подумал я. – А еще тебе нужно будет войти в круг, чтобы меня забрать».

Но на самом деле вся эта затея с ведьминым кругом вдруг показалась мне глупой. Это был мой отец, а не какая-нибудь восковая фигура, которую стервятники сделали, чтобы меня выманить. Просто отец вернулся с работы и пришел меня забрать, потому что уже поздно. Вот и все.

– Урсула Монктон ушла и больше не вернется, – сказал я ему.

– Что ты натворил? – раздраженно спросил он. – Нахамил ей? Сказал какую-нибудь гадость?

– Нет.

Он направил фонарик мне прямо в лицо, и яркий луч меня едва не ослепил.

– Что ты ей сказал? – Отец явно пытался держать себя в руках, но был уже на пределе.

– Ничего я ей не говорил. Она просто ушла.

Это была правда. Почти.

– Иди в дом, немедленно.

– Папа, пожалуйста, мне надо ждать тут!

– Нет! Ты пойдешь домой! Сейчас же! – заорал он, и я не сдержался: нижняя губа задрожала, из носа потекло, и глаза заволокло слезами.

Я сморгнул их.

Не зная, с настоящим отцом говорю или нет, я выдавил:

– Мне не нравится, когда ты на меня кричишь.

– А мне не нравится, когда ты ведешь себя как звереныш! – крикнул он в ответ, и я разрыдался, слезы потекли по щекам. Мне тогда хотелось оказаться где угодно – лишь бы не здесь…

Но вдруг мне стало наплевать. Я вспомнил, что за эти несколько часов столкнулся с вещами куда более ужасными, чем отец.

Мне было все равно. Я взглянул в упор на темный силуэт, маячивший за лучом фонарика.

– Ты себя таким большим и сильным чувствуешь, когда маленького мальчика заставляешь плакать, да? – спросил я и тут же понял, что этого нельзя было говорить. Никогда в жизни.

В отсветах фонарика я увидел, как он пораженно открыл рот, закрыл… Ни до, ни после я не видел отца лишившимся дара речи. Я почувствовал себя ужасно и подумал, что если вскоре умру тут, то не хочу, чтобы это были мои последние слова… Но луч фонарика отвернулся от меня.

Уходя, отец сказал лишь:

– Все дома. Ужин твой оставлю в духовке.

Я смотрел, как фонарик удаляется от меня через лужайку, мимо розовых кустов к дому. Услышал, как открылась и закрылась задняя дверь.

Кто-то рассмеялся совсем рядом. Я бросил петь, огляделся, но никого не увидел.

– Песенка о ночных кошмарах, – сказал знакомый голос. – Очень подходит к случаю.

Она подошла ближе, и я смог наконец разглядеть ее лицо. Это была Урсула Монктон, голая и улыбающаяся, будто ее и не разорвали стервятники у меня на глазах. Она выглядела целой, но не такой настоящей, как те, кто приходил ко мне до этого, – я мог видеть через нее огни дома.

Но вот ее улыбка не изменилась.

– Ты умерла, – сказал я ей.

– Да. Они меня съели, – ответила она.

– Ты мертвая. Ты ненастоящая.

– Меня съели, – повторила она. – Обратили в ничто. А теперь они выпустили меня из своего чрева. Там очень холодно и очень пусто, но они пообещали мне игрушку. Пообещали мне тебя. Когда они сожрут тебя, ты тоже превратишься в ничто, но оставшиеся объедки станут моими. Мы будем неразлучны, моя зверюшка, моя игрушечка! Неразлучны до конца времен. Нам будет так весело!

Она поднесла призрачную руку к улыбающимся губам и послала мне воздушный поцелуй.

– Я буду ждать тебя!

У меня за спиной зашуршали рододендроны и раздался другой голос, юный и веселый.

– Все хорошо, ба все исправила! Пойдем!

Серп луны повис над кустом азалии, как толстый обрезанный ноготь. Я сел, прислонившись к дереву, и замер.

– Идем, глупый! Я же говорю, они уже убрались, – сказала Летти Хемпсток.

– Если ты правда Летти, то подойди.

Она не подошла – затряслась от смеха, вытянулась, превращаясь в очередную тень.

– Ты голоден, – сказал кто-то из тьмы, совсем не похожий на Летти. Я как будто услышал свой внутренний голос снаружи. – Ты устал. Твоя семья тебя ненавидит. У тебя нет друзей. А Летти Хемпсток, увы, никогда не вернется.

Как жаль, что я не мог разглядеть, с кем говорю! Проще бояться чего-то конкретного, чем существа, которое умеет превращаться в кого угодно.

– Всем на тебя плевать, – сказал равнодушный разумный голос. – А теперь выйди из круга. Один шаг – и все закончится. Один шаг – и боль исчезнет навсегда: вся твоя боль, прошлая и будущая. Ничего плохого больше не случится.

Это был уже не один голос, а два, сотня, целый хор!

– В этом мире тебе не стать счастливым. В сердце твоем дыра, дверь в иные вселенные, лежащие там, за гранью. Всю жизнь они будут звать тебя. Всю жизнь в глубине души ты будешь жаждать того, чего не обретешь никогда, того, чего даже представить толком не можешь, но знаешь, что без этого жизнь не в радость. Так будет продолжаться до самого последнего твоего вздоха, пока родные не дадут тебе яд и не продадут тебя в анатомический театр. Так ты и умрешь с дырой в сердце, рыдая и стеная о так глупо прожитой жизни. Но ты можешь выбрать не жить вообще. Выйди из круга, и смерть твоя будет быстрой и чистой. А если останешься – умрешь тут от голода и страха, и тогда круг не будет иметь значения: мы вырвем твое остывшее сердце и заберем душу на память.

– Может, так и будет, – сказал я теням. – А может, и нет. А даже если будет, значит, это моя судьба. Я все равно буду ждать Летти Хемпсток, и она придет. Лучше я умру, дожидаясь ее, чем позволю вам, тупым страшным стервятникам, разорвать меня на кусочки из-за того, что мне внутрь насильно засунули какую-то волшебную дверь!

Тени умолкли. Вновь растворились во тьме. Я подумал о своей тираде и понял, что говорил искренне. В этот момент, впервые за все мое детство, я не боялся темноты и так решительно готов был умереть, как может быть готов умереть лишь семилетка, уверенный в своем бессмертии, дожидаясь Летти. Потому что она была моим другом.

Время шло. Я думал, что ночь снова заговорит со мной, что люди, призраки и монстры из моего воображения соберутся вокруг и станут звать меня, но больше никто не пришел. А я все ждал.

Луна поднялась выше, мои глаза привыкли к темноте. Я снова принялся тихонько напевать, снова и снова повторяя:

Я раза два-три спел песню от начала до конца и с облегчением заметил, что помню все слова, даже те, которых не понимаю.