Мы догнали Урсулу Монктон на лужайке около розовых кустов. Она вела себя странно: то пыталась сорвать крышку с банки, то замирала, глядя на небо, и снова возвращалась к своим попыткам.

Наконец, она подбежала к моему буку и что есть силы швырнула банку о дерево, но та не разбилась – отскочила и приземлилась на мягкий мох, целая, без единой трещинки.

Урсула Монктон обернулась к Летти.

– За что?!

– Ты знаешь за что.

– Зачем ты их впустила?!

Она вдруг расплакалась, и я почувствовал себя неловко. Я понятия не имел, что делать, когда взрослые плачут. Однажды я видел, как плакали дедушка с бабушкой: это было в больнице, где умерла тетя. Еще я видел, как плакала мама, но знал, что взрослые плакать не должны, потому что у них нет мам, которые их успокоят.

Урсула Монктон ревела, лицо и коленки у нее испачкались в грязи. Я подумал: интересно, у нее была когда-нибудь мама?

Издалека послышался странный, нездешний звук: низкий гул, будто кто-то все дергал и дергал туго натянутую струну.

– Это не я их впустила, – сказала Летти. – Они появляются, где захотят. Обычно они сюда не заходят, им тут нечего есть. Но теперь добыча появилась.

– Отправь меня обратно, – попросила Урсула Монктон. Что-то не так было с ее внешностью: черты смазались и теперь скорее напоминали не человеческие, а какие-то случайные линии на древесной коре или в узоре обоев. Мне вспомнилась деревянная кровать в бабушкином доме: если по-особому взглянуть на ее спинку, увидишь в лунном свете старика с широко раскрытым, будто в крике, ртом.

Летти подняла банку с земли и попыталась открыть крышку.

– Если бы ты не убежала, она бы так туго не закрылась, – объяснила она и, перевернув банку, уверенно стукнула крышкой о камень дорожки. Потом снова перевернула как надо, и на этот раз банка открылась легко с первого раза.

Она передала банку Урсуле Монктон, и та немедленно вытащила оттуда прозрачную штуковину, которая когда-то была дыркой в моей ступне. Штуковина змеилась и извивалась, как будто довольная, что попала в руки хозяйки.

Урсула Монктон бросила ее на траву, и нора стала расти… Нет, не расти – меняться. Оказалось, она ближе ко мне, чем я думал: я мог видеть ее из конца в конец, даже пробежать сквозь нее. Но я никогда бы туда не побежал, потому что на другом конце пылало грязно-оранжевое небо.

Глядя на него, я почувствовал, как что-то заныло, зашевелилось внутри, – грудь снова обожгло холодом, будто я съел так много мороженого, что замерз живот.

Урсула Монктон подошла ко входу в туннель. (Я все не мог понять, как маленькая червячья норка в фут длиной, все еще лежавшая в траве, могла одновременно быть туннелем, в который поместился бы целый дом? Мне казалось, что я смотрю на нее в фотоувеличении.)

Урсула Монктон заглянула внутрь… и взвыла.

– Путь назад! Он оборван! Последней двери нет!

Она заозиралась в панике, но вот взгляд ее упал на меня. Она сосредоточилась, но не на моем лице, а на моей груди… и улыбнулась. Встряхнулась.

Только что это была взрослая женщина, голая, выпачканная в грязи, и вдруг… раскрылась, словно зонтик из плоти, схватила меня и подняла так высоко, что я в ужасе ухватился за нее в ответ.

Кожа у меня под пальцами была человеческая. Но я болтался футах в пятнадцати над землей, вровень с макушками деревьев.

Нет… на самом деле я сжимал старые тряпки, расползающиеся прямо в руках. Под ними чувствовалось дерево, но не хорошее, твердое дерево, а старое, все в пятнах лишайника, мокрое и гнилое, которое пальцами можно разломать, вспугнув живущих внутри жучков и личинок.

Чудовище качалось и скрипело, а я качался вместе с ним.

– ТЫ ОБОРВАЛА ПУТЬ! – загудело оно над Летти.

– Неправда, – спокойно ответила Летти. – Поставь моего друга на место.

Она стояла так далеко внизу! А я ужасно боялся высоты и существа, которое меня сжимало.

– ПУТЬ НЕ ЗАКОНЧЕН! Я НЕ СМОГУ ПРОЙТИ!

– Поставь его. Аккуратно. Сейчас же.

– КОНЕЦ ПУТИ ВНУТРИ НЕГО! ОН – ПОСЛЕДНЯЯ ДВЕРЬ!

Я вдруг понял, что если она добьется своего, то я умру.

Мне не хотелось умирать. Родители как-то сказали мне, что на самом деле я не умру. То есть умрет не настоящий я – никто никогда не умирает взаправду: и мой котенок, и искатель опалов скоро вернутся снова, просто в других телах. Я не знал, правда это или нет, но слишком привык быть собой. Я любил свои книжки, дедушку с бабушкой и Летти Хемпсток, но смерть забрала бы их у меня.

– В НЕМ ЧАСТЬ ПУТИ. ОТОРВАВШАЯСЯ ЧАСТЬ. Я ОТКРОЮ ЕГО!

Я бы пнул ее, но пинать было нечего. Попытался оторвать ее от себя, но пальцы провалились в гнилые тряпки и мягкое дерево, нашарили под ним что-то твердое, как кость…

Чудовище притянуло меня ближе.

– Отпусти меня! – заорал я. – Отпусти! Меня!

– НЕТ.

– Мама! Папа! Летти, спаси меня!

Но родителей не было. Я мог надеяться только на Летти.

– Скартах, – сказала она. – Опусти его. Я предложила тебе выбор. Да, проход оборван, и отослать тебя домой будет труднее, но мы сможем. Если не мы с мамой, то ба уж точно. Поставь его на землю.

«ЭТО БОЛЬШЕ НЕ ПРОХОД. НЕТ КОНЦА. ПОСЛЕДНЯЯ ДВЕРЬ ВНУТРИ МАЛЬЧИШКИ. СЛИШКОМ ХОРОШО ЗАКРЕПИЛА ЕЕ. ОНА ОСТАЛАСЬ. НЕВАЖНО. НАДО ВЫБРАТЬСЯ ОТСЮДА. Я ВЫРВУ ЕГО БЬЮЩЕЕСЯ СЕРДЦЕ И ЗАКОНЧУ ТУННЕЛЬ».

Безликое чудовище говорило без слов, прямо внутри моей головы, но почему-то я все равно слышал красивый, мелодичный голос Урсулы Монктон. И знал, что она не просто угрожает.

– Ты упустила свой шанс, – сказала Летти таким тоном, будто напоминала ей, что небо голубое. А потом подняла к губам два согнутых пальца и свистнула резким, пронзительным птичьим свистом.

Они слетелись тут же. Будто ждали сигнала.

Черные, абсолютно черные, летели они в вышине и казались не настоящими птицами, а черными точками, что начинают порой мелькать, когда устанут глаза. Да они и не были настоящими птицами, хоть и махали крыльями. Десятки, сотни существ, что были куда древнее птиц, кружили над нами, закладывая виражи, и спускались все ниже, медленно, неотвратимо.

Я вдруг представил долину за миллион лет до нашей эры – долину, полную мертвых динозавров, погибших в битве друг с другом или от какой-нибудь эпидемии. Представил гниющие трупы бронтозавров, огромных, больше, чем автобусы, а над ними – первых стервятников тысячелетия: черно-серых, крылатых, но без перьев. Их кошмарные длинные пасти, похожие на клювы, полны были острейших зубов, чтобы рвать добычу, голодные глаза налились кровью. Эти существа садились на трупы динозавров и обгладывали их до костей.

Огромные, древние, гладкие, как смола… На них тошно было смотреть.

– А теперь, – повторила Летти, – поставь его на землю.

Чудовище, сжимавшее меня, не послушалось – оно бросилось к туннелю, скользя по траве, словно корабль-призрак.

Лицо Летти посуровело. Она стиснула кулаки до белых костяшек, а стервятники все кружились, кружились над нами…

И вдруг один молниеносно нырнул вниз: я почувствовал, как воздух хлестнул меня, увидел угольно-черную челюсть, полную тоненьких, как иголочки, зубов, горящие глаза. Что-то с треском разорвалось, словно штора, и хищник взлетел, таща за собой большой серый лоскут.

Я услышал вой одновременно в голове и в реальности. Это взвыла Урсула Монктон.

Теперь стервятники падали с неба один за другим, будто ждали только, кто первый начнет. Монстры рвали на клочки, на серые лоскуты чудовище, державшее меня, и я слышал, как оно плачет и кричит голосом Урсулы Монктон.

– Я ПРОСТО ДАВАЛА ИМ ТО, В ЧЕМ ОНИ НУЖДАЛИСЬ! – зло и испуганно повторяла она. – Я ДЕЛАЛА ИХ СЧАСТЛИВЫМИ!

– Ты велела папе меня утопить, – сказал я, глядя, как жуткие птицы отрывают куски ткани и тяжело поднимаются обратно в небо, чтобы тут же напасть снова.

– Я НИКОГДА НИКОГО НЕ ЗАСТАВЛЯЛА, – сказала Урсула Монктон, и на мгновение мне показалось, что она смеется надо мной, но смех превратился в крик, такой громкий и пронзительный, что у меня заболели уши, заболело что-то в голове.

И вдруг серые лоскуты опали, как будто паруса в штиль. Существо, державшее меня, медленно осело на землю. Я рухнул, ободрав ладони и коленки, но Летти тут же подняла меня, оттащила от останков чудовища, звавшего себя Урсулой Монктон.

Серые тряпки, упавшие в траву, странно зашевелились, будто были сплошь покрыты какими-то шуршащими личинками.

Стервятники накинулись на них стаей, словно чайки на выброшенную на берег рыбу: так, будто не ели тысячу лет и знали, что придется голодать еще столько же. Они вгрызались в серую гниль, а голос Урсулы Монктон все кричал и кричал в моей голове.

Летти молча взяла меня за руку.

Мы ждали.

Лишь когда стих крик, я почувствовал, что Урсула Монктон исчезла навсегда.

Покончив с остатками серого существа, подобрав все его мельчайшие клочочки, они обратили внимание на прозрачный туннель, извивавшийся и бившийся в траве, как червяк. Они подхватили его с двух сторон и взлетели, растягивая, пожирая прямо на лету.

Я думал, что, закончив свой ужасный пир, они улетят, вернутся туда, откуда явились, но они не улетели. Наоборот, начали снижаться. Я попытался сосчитать их, но быстро сбился. Мне казалось, что их сотни, но на самом деле могло быть и двадцать, и тысяча. Мне сложно это объяснить… Возможно, их породило место, в котором не применимы ни время, ни математика.

Я попытался разглядеть их, но видел только тени.

Так много теней… И все уставились на нас.

– Вы сделали то, за чем пришли. Поймали свою добычу. Сожрали все дочиста. Теперь уходите.

Тени не двинулись с места.

– Уходите, я сказала!

Но тени только сделались еще чернее, еще реальнее.

– Ты над нами не властна.

– Может, и нет, – ответила Летти. – Но это я вас сюда позвала, я же и выпровожу. Вы поглотили Скартах из Крепости. Сделали свое дело. Теперь убирайтесь.

– Мы чистильщики. Это наша забота.

– Да, и вы очистили этот мир, поглотили все, что должны были. Уходите.

– Не все… – прошелестел ветер в траве, в зарослях рододендронов.

Летти вдруг обняла меня за плечи.

– Идем. Скорее.

Мы быстро, едва ли не бегом, пересекли лужайку.

– Я сейчас отведу тебя к ведьминому кругу, – сказала Летти. – Жди внутри него, пока я за тобой не приду. Ни за что не выходи из круга!

– Почему?

– Потому что тогда случится кое-что очень плохое. Мне одной тут не справиться, а провести тебя на ферму безопасным путем я не смогу. Но тут, в кругу, с тобой ничего не случится. Что бы ты ни увидел, что бы ни услышал, не выходи из него. Просто стой на месте, и все будет хорошо.

– Это же не настоящий ведьмин круг, – сказал я. – Обычная зеленая трава. Просто мы с сестрой так играем.

– Ведьмин круг есть ведьмин круг, – ответила Летти. – Пока ты в нем, никто тебе не навредит. Просто стой там.

Она завела меня в кольцо зеленой травы, сжала мою руку напоследок и исчезла среди рододендронов.