В ту ночь мне снились странные сны. Я проснулся в темноте от страха и не мог вспомнить, чего испугался, – знал только, что у меня был выбор: умереть от ужаса или вырваться из сна.

Даже наяву он остался со мной – реальный и в то же время невидимый, здесь и не здесь.

Я скучал по отцу, по маме, по своей постели, хотя до них было меньше двух миль. Я скучал по прошлому до Урсулы Монктон, до ванны. Мне так хотелось вернуться туда!

Вспомнить сон, так расстроивший меня, все не получалось: я помнил только, что там было предательство, и потеря, и беспощадный бег времени. Мне было слишком страшно, чтобы снова заснуть, камин почти прогорел, лишь угли мерцали тусклым красным светом.

Я выбрался из постели и, пошарив под кроватью, вытащил тяжелый фарфоровый ночной горшок. Задрав ночную рубашку, я сделал свои дела, спрятал горшок и подошел к окну. Луна была все еще полная, но теперь она стала темно-оранжевой и повисла над горизонтом. Мама говорила, что такая луна – урожайная. Но какой урожай весной?

В оранжевом свете я увидел старую женщину – с такого расстояния лица я разглядеть не мог, но был почти уверен, что это старая миссис Хемпсток ходит туда-сюда, опираясь на длинную палку, как на посох. Она напомнила мне марширующих перед Букингемским дворцом гвардейцев, которых я видел во время поездки в Лондон.

Увидев ее, я успокоился.

Забравшись в постель, я положил голову на опустевшую без кошечки подушку и подумал, что точно не усну… А потом моргнул – и настало утро.

На стуле у кровати висела незнакомая одежда, на маленьком столике ждали два фарфоровых кувшина с водой, холодной и горячей, и такой же фарфоровый тазик.

Кошечка спала в изножье. Услышав, что я проснулся, она открыла свои странные сине-зеленые, как летнее море, глаза и тоненько, вопросительно мяукнула. Я погладил ее и вылез из постели.

Я смешал в тазике холодную воду с горячей, умылся и прополоскал рот. Зубной пасты не было, зато была маленькая жестянка с надписью старомодным шрифтом: «Невероятно эффективный зубной порошок Макса Мелтона». Я насыпал порошка на свою зеленую зубную щетку и почистил зубы. Порошок был на вкус как мята с лимоном.

Я осмотрел выданную одежду. Никогда в жизни я ничего подобного не носил! Нижнего белья не было, вместо него была белая нижняя рубашка, длинная и без пуговиц, а еще коричневые штанишки до колен, каштанового цвета жакет с фалдами вроде ласточкиного хвоста и пара длинных белых чулок. Светло-коричневые носки тоже были длинными.

Кое-как я оделся, жалея, что вместо молний и липучек тут крючки и пуговицы, которые никак не пролезают в жесткие дырочки.

На туфлях красовались серебряные пряжки, вот только размер был не мой – слишком большие, поэтому я пошел на кухню в чулках. Кошечка бежала за мной.

Я помнил, что вчера мы поднимались по лестнице, а потом повернули налево. Я повернул направо, прошел мимо комнаты Летти (дверь была открыта, комната пуста), но лестницы там, где надо, не оказалось – коридор заканчивался стеной и окном с видом на лес и поля.

Кошечка громко мяукнула, будто привлекая мое внимание, и, важно задрав хвост, потрусила в противоположную сторону. Она провела меня через коридор, которого я никогда раньше не видел, к совсем другой лестнице и поскакала по ступенькам.

Внизу меня уже ждала Джинни.

– Ты хорошо спал, долго, – заметила она. – Мы уже и коров подоили. Твой завтрак на столе, а для твоей подружки – блюдечко сливок у камина.

– Миссис Хемпсток, а где Летти?

– Пошла собирать штуки, которые ей пригодятся. Существо, поселившееся в твоем доме, должно уйти, или начнутся большие неприятности. Мы связали ее один раз, но она сбежала. Теперь придется отправить ее домой.

– Я хочу, чтобы Урсула Монктон ушла, – сказал я. – Ненавижу ее.

Джинни тронула пальцем мой жакет.

– Пусть такого в этих краях сейчас не носят, матушка твою одежку зачаровала, поэтому никто ничего не заметит, гуляй смело. А туфли где?

– Они не подошли.

– Тогда оставлю у задней двери что-нибудь подходящее.

– Спасибо.

– У меня нет к ней ненависти, – сказала Джинни. – Такая уж у нее природа. Она спала, проснулась и попыталась всех осчастливить.

– Меня она не осчастливила. Она сказала, что запрет меня на чердаке.

– Что поделать! Ты был ее дверью, а это штука опасная. – Она постучала меня пальцем по груди, над сердцем. – Ей будет лучше там, откуда она родом. Мы отправим ее домой – десятки раз это проделывали с ее приятелями. Ох и упрямая она! Этих не переубедишь… Ну да ладно. Твой завтрак на столе. Если кто спросит – я на девятиакровом поле.

На кухонном столе и правда стояла миска с кашей, а рядом – блюдечко с золотистыми сотами и кувшин густых желтых сливок.

Я набрал ложкой меда и положил в густую кашу, налил себе сливок и заметил рядом тост, поджаренный на гриле, по отцовскому рецепту, но не подгоревший и с домашним черничным джемом. А еще рядом стояла чашка самого вкусного чая, что я пил в жизни. У камина кошечка лакала из блюдца сливки и мурлыкала на всю кухню. Если бы я умел – тоже замурлыкал бы.

Вошла Летти с сумкой для покупок, какие сейчас редко увидишь, обычно с такими ходят в магазин старушки: здоровенная плетеная из рафии корзина на тканевой подкладке и с ручками из бечевки. Корзина была забита почти доверху.

Выглядела Летти усталой и всклокоченной, даже где-то поцарапала щеку – кровь так и запеклась на отметинках.

– Привет, – сказал я.

– Если думаешь, что собирать корни мандрагоры – это весело, то нет, скажу я тебе! Вообще не весело! – пробурчала она. – Они так орут, когда их выдергиваешь, а затычек ушных я не взяла. Зато обменяла корешки на отличную бутылку маринованных теней в уксусе, ее как раз хватило, чтоб пройти на базар! Вот, взяла там все, что нужно, еще до открытия управилась!

– Можно посмотреть?

– Смотри, если хочешь.

Я заглянул в корзину. Она была полна сломанных игрушек: кукольных глаз, голов и рук, машинок без колес, стеклянных шариков со сколами.

Летти взяла с подоконника банку с плавающей внутри, закручивающейся кольцами «норой» и бросила к игрушкам. Кошечка к тому времени уснула и не обращала на нас никакого внимания.

– Тебе со мной идти не обязательно. Я сама к ней пойду.

Я задумался на мгновение.

– С тобой мне спокойнее.

Кажется, мой ответ ее не обрадовал.

– Пойдем к океану, – сказала она.

Кошечка открыла невероятные аквамариновые глаза и проводила нас равнодушным взглядом.

У задней двери меня ждала пара сапог, похожих на ридинги. Они выглядели поношенными, но ухоженными и были мне как раз по ноге. Надев их, я почувствовал себя куда удобнее, чем в сандалиях.

Потом мы с Летти пошли к ее океану, то есть к утиному пруду, и, сев на старую скамейку, загляделись на воду, кувшинки и ряску по берегам.

– Вы… в смысле, вы, Хемпстоки, ведь не люди, да?

– И люди тоже.

Я покачал головой.

– Это же на самом деле не твой настоящий вид. Ты наверняка по-другому выглядишь.

Летти пожала плечами.

– Изнутри все не такие, как снаружи, гораздо сложнее. И я не такая, какой меня видят, и ты.

– Ты тоже чудовище? Как Урсула Монктон?

Летти бросила в пруд камушек.

– Нет, не думаю. Монстры бывают всех форм и размеров. Некоторые выглядят как то, чего люди боятся. Некоторые – как то, чего люди боялись когда-то давно. А некоторые – как то, чего люди должны бояться, но почему-то не боятся.

– Урсулу Монктон точно должны.

– Может, и так. А Урсула Монктон чего боится, как думаешь?

– Не знаю. Думаешь, она чего-то боится? Она же взрослая. Взрослые и монстры ничего не боятся.

– О, монстры еще как боятся! – возразила Летти. – На то они и монстры. А вот взрослые…

Она задумчиво потерла веснушчатый нос кончиком пальца.

– Я тебе сейчас скажу кое-что очень важное. Взрослые внутри тоже не выглядят как взрослые. Снаружи они такие большие и уверенные в себе, напускают важный вид, будто всегда знают как правильно. А внутри такие же, как ты. Нет на самом деле никаких взрослых, во всем свете не найти. – Она снова задумалась и улыбнулась. – Ну, кроме моей бабули.

Мы долго сидели плечом к плечу на старой деревянной скамейке, молча. Я думал: что, если это правда? Что, если существуют только дети во взрослых телах, как детские книжки, спрятанные посреди скучных длинных взрослых книг, в которых нет ни картинок, ни разговоров?

– Я люблю мой океан, – сказала Летти, и я понял, что пора идти.

– Он же не настоящий, – ответил я, чувствуя себя предателем детства. – Твой пруд – это не океан: океаны больше, чем моря. А твой пруд – это просто пруд.

– Какой величины надо, такой и есть, – обиженно буркнула Летти и вздохнула. – Пошли, отправим эту твою Урсулу туда, откуда она выползла. И… я знаю, чего она боится. Я тоже их боюсь.

Когда мы вернулись в кухню, кошечка уже успела куда-то убежать, зато на подоконнике заняла наблюдательный пост большая дымчатая кошка. Посуда со стола была убрана, а сложенные пижама и халат вместе с зубной щеткой дожидались меня в большом бумажном пакете.

– Ты же меня ей не отдашь? – спросил я Летти.

Она покачала головой, и мы вместе пошли ко мне домой, к чудовищу, которое называло себя Урсулой Монктон. Я нес пакет с одеждой, а Летти – слишком большую для нее сумку-корзину, набитую сломанными игрушками, которые она получила в обмен на кричащих мандрагор и бутылку теней в уксусе.

Я уже говорил, что взрослые ходят дорогами и проторенными путями, а дети пробираются тайными лазами и тропинками. Мы сошли с дороги, срезали известным Летти путем, через поля и заброшенные сады вокруг рушащегося богатого дома, а потом снова вышли на дорогу и оказались аккурат напротив железного забора, через который я сбежал.

Летти понюхала воздух.

– Стервятники еще не заявились, хорошо.

– Кто такие стервятники?

– Увидишь – поймешь, – ответила Летти. – Но я надеюсь, что ты с ними никогда не встретишься.

– Мы теперь прокрадемся внутрь?

– Зачем? Пойдем по дорожке и через переднюю калитку, как приличные люди.

Мы вышли на подъездную дорожку.

– Ты ее заколдуешь заклинанием? – спросил я.

– Мы не используем заклинания, – ответила Летти таким тоном, будто сама об этом жалела. – У нас есть всякие рецепты… но никаких чар и проклятий не накладываем. Бабушка это все не одобряет, говорит, это как-то… по-простецки.

– А зачем тогда игрушки в сумке?

– Чтобы очертить границы.

В утреннем свете мой дом из теплого красного кирпича, с бурой черепичной крышей выглядел уютно и приветливо. Запустив руку в сумку, Летти достала оттуда стеклянный шарик и сунула в мокрую землю. Вместо того чтобы войти в дом, она принялась обходить его по периметру. Возле огородика мистера Воллери она достала безголовое, безногое розовое кукольное тельце с пожеванными ручками и закопала под горохом.

Мы сорвали пару стручков и съели горох. Он всегда меня удивлял: я не мог понять, почему взрослые берут овощи, которые вкуснее всего свежими, и делают из них противные консервы.

В дровнике, под здоровенным куском угля, Летти спрятала маленького пластикового жирафа – из тех, что можно найти в детском наборе «Зоопарк» или «Ноев ковчег». Дровник пах влажной чернотой древних, перемолотых в пыль лесов.

– Игрушки ее прогонят?

– Нет.

– Тогда зачем они?

– Чтобы она от нас не ушла.

– Но мы же хотим, чтобы она ушла.

– Нет. Мы хотим отослать ее домой.

Я уставился на нее, девчонку с рыжими волосами и веснушками на вздернутом носу. Она выглядела года на три-четыре старше меня, но на самом деле могла быть старше и на три-четыре тысячи лет. Я доверял ей как никому в мире. Но все-таки…

– Вот если бы ты мне объяснила как следует… – пожаловался я. – Все время загадками говоришь.

Мне не было страшно – понятия не имею почему. Я доверял Летти так же, как в тот день, когда мы пошли на то поле под оранжевым небом. Я верил ей, а значит, пока она со мной, ничего плохого случиться не может. Я знал это так же хорошо, как то, что трава зеленая, у роз колючие жесткие шипы, а хлопья для завтрака – сладкие.

В дом мы вошли через переднюю дверь. Она была не заперта: кажется, мы никогда ее не запирали, разве что уезжая на праздники.

Моя сестра как раз играла «Собачий вальс» на пианино. Заметив нас, она тут же перестала и обернулась, с любопытством глядя на меня.

– Что это было вчера вечером? – спросила она. – Я думала, тебя накажут, а потом мама с папой вернулись и сказали, что ты ночуешь у друзей. Зачем они так сказали? У тебя же нет друзей.

Она наконец заметила Летти.

– А это кто?

– Моя подруга, – объяснил я. – А где чудовище?

– Не зови ее так! – потребовала сестра. – Она хорошая. Прилегла вздремнуть.

О моей странной одежде она не обмолвилась и словом.

Летти достала из сумки сломанный ксилофон и бросила в груду игрушек между пианино и голубым ящиком, в котором они обычно хранились.

– Вот так. А теперь пойдем поздороваемся.

В моей душе вновь зашевелился страх.

– В смысле… пойдем к ней наверх?

– Ага.

– Как думаешь, что она там делает?

– Вмешивается в жизни людей. Пока только местных. Она читает их мысли, находит их желания и исполняет, нужно им это или нет. Все для того, чтобы сделать этот мир местом, где она сама будет счастлива. Где ей будет удобно. Где будет чище. Но деньги ее больше не интересуют. Теперь ей интереснее боль.

Поднимаясь по лестнице, Летти клала что-нибудь на каждую ступеньку: прозрачный стеклянный шарик с зеленой завитушкой внутри; маленькие железные штучки, которые мы называли «бабками»; бусину; пару голубых кукольных глаз, соединенных позади проволочкой, чтобы могли закрываться и открываться; маленький красно-белый магнитик в виде подковы; черный камушек; бирку с надписью «Мне 7!», вроде той, которую цепляют на открытки; пластиковую божью коровку с магнитом на брюшке; коробку спичек; сплющенную игрушечную машинку без колес и, наконец, оловянного солдатика без ноги.

Мы добрались до самого верхнего этажа. Дверь в спальню была закрыта.

– Она не запрет тебя на чердаке, – сказала Летти и, без стука распахнув дверь, вошла в комнату, которая когда-то была моей. Я вошел следом.

Урсула Монктон лежала на кровати, закрыв глаза. Она была первой взрослой женщиной, кроме мамы, которую я видел голой, поэтому глядел я на нее с любопытством, но комната меня интересовала больше.

Это была моя прежняя спальня… вроде бы. Но я чувствовал, что это не так. В ней все так же стоял желтый умывальничек, идеально подходящий мне по росту, стены были голубые, как яйца малиновки, но с потолка теперь тянулись серые лохмотья, похожие на бинты: одни были длиной всего в фут, другие свисали до самого пола. Окно было открыто, и ветер качал ткань, заставляя трепетать и шуршать, поэтому казалось, что вся комната раскачивается, словно палатка на открытом лугу или корабль в поле.

– Тебе пора уходить, – сказала Летти.

Урсула Монктон села и открыла глаза. Они были такие же серые, как свисающие с потолка лохмотья.

– Я все думала, как вас сюда заманить… – произнесла она сонным голосом, – и, смотрите-ка, вы пришли.

– Ты нас никуда не заманивала, – сказала Летти. – Мы пришли, потому что захотели. Потому что решили дать тебе последний шанс уйти.

– А я никуда не уйду! – сказала Урсула Монктон упрямо и капризно, как маленькая девочка, которая очень сильно чего-то хочет. – Я только пришла! У меня теперь есть дом, есть ручные зверюшки – его папочка такой милый! Я делаю людей счастливыми, и во всем мире нет больше никого похожего на меня – я специально искала, как раз когда вы вошли. Здесь я единственная и неповторимая. Они не могут от меня защититься, не знают как. Для меня это лучшее место во всей вселенной!

Она счастливо улыбнулась нам. Пожалуй, она была очень красива, но когда тебе семь, красота для тебя скорее абстракция, чем сила. Не знаю, как бы я поступил сейчас, улыбнись она мне вот так. Отдал бы я ей свой разум и сердце, как отец?

– Ты думаешь, этот мир очень просто устроен, – сказала Летти. – Но ты ошибаешься.

– Что ты говоришь! Конечно, этот мир прост. Намекаешь, что ты и твоя семейка защитят его от меня? Ты единственная, кто покидает пределы вашей фермы, да к тому же попыталась связать меня, не зная моего имени. Твоя мать так глупо не поступила бы, тебя же, девчонка, я не боюсь.

Летти залезла глубоко в сумку, достала банку из-под джема, в которой переливалась прозрачная «нора», и протянула ей.

– Вот твой путь отступления. Видишь? Я с тобой по-хорошему. Возьми, доверься мне. Я не смогу перенести тебя дальше, чем земли под оранжевым небом, – я спрашивала бабушку, и она сказала, что твоей родины больше нет. Но когда ты вернешься, мы сможем найти для тебя какое-нибудь похожее место.

Урсула Монктон поднялась с кровати, глянула на нас сверху вниз. Вокруг нее больше не сверкали молнии, но сейчас, голая, посреди комнаты, она казалась мне даже страшнее, чем летящая среди бури. Она была взрослой… Нет, не просто взрослой. Очень-очень древней. А я никогда еще не чувствовал себя таким маленьким.

– Я счастлива здесь! Так невероятно счастлива! – воскликнула она и добавила с легким сожалением: – А вот ты – нет.

Я услышал тихий звук, похожий на хлопанье крыльев, – серые тряпки одна за другой начали отделяться от потолка. Они падали, но не по прямой, а летели к нам, словно их тянуло магнитом. Первая упала мне на левую руку и осталась висеть. Я попытался сорвать ее, но она поддалась не сразу, будто приклеенная, и отошла с неприятным чмокающим звуком.

На руке осталось красное пятно, как будто к ней кто-то надолго и сильно присосался, так что капельки крови выступили. Еще один длинный лоскут прилип к моим ногам. Я попытался отодвинуться, но следующий приземлился мне на лицо – на лоб, лоскут поменьше завязал мне глаза. Я почувствовал, как ткань крепко стягивает мои запястья и щиколотки, и, не удержав равновесия, повалился на пол.

Я знал: если попробую их отодрать, будет больно.

Мой мир стал серым. Я сдался. Лежал на ковре, не двигаясь, сосредоточившись только на том, чтобы дышать носом и прислушиваться. Ткань казалась живой, она держала меня, и я никак не мог вырваться.

– Мальчик нужен мне живым, – сказала Урсула. – Я пообещала держать его на чердаке и выполню обещание. А вот что делать с тобой, маленькая фермерша? Простой казнью ты не отделаешься! Пожалуй, сперва я выверну тебя наизнанку, чтобы сердце, мозги и плоть оказались снаружи, такие уязвимые, а шкурка внутри. А потом поставлю тебя тут в уголке, чтобы глаза твои вечно смотрели на тьму внутри тебя самой. О, я это могу!

– Нет, – печально сказала Летти. – Вообще-то не можешь. Ну я ж дала тебе шанс…

– Угрожаешь мне? Пустые слова!

– Ниче я не угрожаю, – отозвалась Летти. – Я правда те шанс давала. Ты, когда сюда пришла и не нашла других древних, думала, почему так? Не, не думала. Так рада была, что даже на минуточку не задумалась. Ба вас зовет блохами, Скартах из Крепости. То есть она бы вас могла как угодно звать, просто блошки ей кажутся смешными. Она говорит, вы безобидные, просто глуповаты. А вот кого ба не любит, так это стервятников, которые в этом уголке мироздания едят блошек. Говорит, они злые и избавиться от них тяжело. А еще они всегда голодные.

– Я их не боюсь, – сказала Урсула Монктон испуганным голосом. – Как ты узнала мое имя?

– Поискала сегодня утром и нашла. А еще нашла всякие штуки, чтоб поставить барьер. Теперь ты не убежишь и не наделаешь дел. О, и «хлебных крошек» насыпала, чтоб кое-кто мог найти дорогу. Так что открывай банку и убирайся домой.

Я ждал, что Урсула Монктон ответит, но ничего не дождался – только дверь хлопнула, и быстрые шаги застучали по лестнице.

– Лучше бы она осталась здесь и послушалась меня, – сказал надо мной голос Летти, и я почувствовал, как она срывает с меня тряпки. Они отлипали с влажным чавкающим звуком, но живыми больше не казались, просто лежали кучей. И кровь из-за них больше не шла, только руки и ноги у меня затекли.

Летти помогла мне встать. Она выглядела расстроенной.

– Куда она побежала? – спросил я.

– По следу. Она очень напугана, бедняжка. Так напугана!

– Ты тоже.

– Да, немного. Сейчас она поймет, что ей из моей ловушки не выбраться.

Мы вышли из комнаты. На том месте, где раньше лежал игрушечный солдатик, не было ничего. Мне сложно это описать: как будто кто-то сфотографировал лестницу и вырвал кусок с солдатиком, оставив только тусклую серость, на которую больно было долго смотреть.

– Чего она испугалась?

– Ты же слышал. Стервятников.

– А ты тоже их боишься?

Летти помедлила и просто сказала:

– Да.

– Но не боишься ее. Урсулу.

– А что ее бояться? Ба правильно говорит: она просто раздулась от гордости, силы и похоти, как блоха, насосавшаяся крови. Но меня ей не одолеть. Я таких, как она, столько отсюда выпроводила! Тот, который приходил во времена Кромвеля, – вот он был серьезный! Наводил на людей чувство одиночества, такое мучительное, что они глаза себе выкалывали и в колодец бросались, только бы от него избавиться. А эта дрянь сидела в подвале «Головы герцога» и все росла, росла… Здоровенная такая жаба, размером с бульдога.

Мы как раз спустились с лестницы и вышли в прихожую.

– Откуда ты знаешь, куда она пошла?

– Я же сама проложила путь.

В передней сестра все так же играла свой «Собачий вальс»:

Па-ба-БАМ-пам-пам,

Па-ба-БАМ-пам-пам,

Па-ба-БАМ-пам-БАМ-пам-БАМ-пам-пам…

Мы вышли так же, как вошли, – через входную дверь.

– Этот, кромвелевский, был злющий, но мы успели его отправить домой прежде, чем хищные птицы слетелись.

– Хищные птицы?

– Ага, это их ба зовет стервятниками. Чистильщики.

Может, Урсула и боялась их, но мне не было страшно. «Чистильщики» – это же все равно что уборщики. Зачем же бояться уборщиков?