Мама Летти шуровала кочергой в гигантском камине, подталкивая друг к другу горящие поленья, старая миссис Хемпсток большой деревянной ложкой помешивала что-то в пузатом котелке на плите. Она поднесла ложку ко рту, демонстративно подула на нее, попробовала варево и, поджав губы, бросила в него щепотку чего-то и горсть еще чего-то. Потом она выключила плиту и окинула меня взглядом с ног до головы. Я стоял перед ней, посиневший от холода. На каменный пол уже успела натечь лужица, а с халата все капало и капало.

– Горячая ванна, – вынесла вердикт старая миссис Хемпсток. – Не то он от холода околеет.

– Вот и я то же самое сказала, – отозвалась Летти.

Мама Летти уже вытащила из-под кухонного стола жестяную ванну и как раз наполняла ее кипятком из огромного закопченного чайника, висевшего в камине. Она доливала и доливала холодную воду, пока не заключила, что теперь-то температура идеальная.

– Вот так, а ну-ка забирайся, – велела старая миссис Хемпсток. – Живенько!

Я взглянул на нее в ужасе. Раздеваться перед незнакомыми людьми?!

– Мы выстираем и высушим твою одежду. И халат заштопаем, – сказала мама Летти и вместе с халатом забрала у меня кошечку. Я так привык к ней, что даже забыл, что все это время держал ее на руках.

Когда она ушла, я быстро стащил свою красную пижаму. Штаны были все мокрые, штанины оборваны так, что не подшить. Я осторожно попробовал воду кончиками пальцев и забрался в ванну, сел на жестяное дно и только здесь, в просторной приветливой кухне, перед огромным полыхающим камином, почувствовал, что начинаю расслабляться. Ступни стали отогреваться, их закололо, защипало. Я все еще чувствовал себя неловко и неправильно голым, но никто не обращал на меня внимания: Летти ушла, забрав мою пижаму и халат, ее мама накрывала на стол, раскладывая ножи, ложки, вилки, кувшинчики всех размеров и деревянные разделочные доски.

Старая миссис Хемпсток наполнила кружку супом из котелка и передала мне.

– Выпей-ка. Сперва согреем тебя как следует изнутри.

Бульон был густой и наваристый. Я еще никогда в жизни не пил суп в ванне – это было что-то новенькое! Закончив, я вернул ей кружку, а взамен получил кусок белого мыла и мочалку.

– А теперь разотрись как следует, да так, чтоб даже косточки разогрелись!

Она села в кресло-качалку, лицом к огню, и принялась тихонько покачиваться, не глядя на меня.

Я окончательно успокоился. Рядом со мной как будто устроилась бабушка всех бабушек в мире, и я перестал бояться Урсулу Монктон, кем бы она там ни была. Здесь и сейчас никто не смог бы меня испугать.

Миссис Хемпсток открыла духовку и, достав поблескивающий коричневой корочкой пирог, поставила его на окно остужаться.

Я вытерся как следует полотенцем, хотя жар камина высушил меня еще быстрее, а Летти принесла мне белый колпачок и что-то длинное, до пола, просторное, похожее на платье из хлопка и с длинными рукавами. Я с опаской взял его и понял, что держу в руках ночную рубашку, как у Крошки Вилли Винки в сборниках детских стишков.

Ночную рубашку я надел, но вот колпачок был мне так велик, что съезжал на глаза, и Летти его унесла.

Ужин вышел чудесный: говядина с запеченной картошечкой, золотистой снаружи и мягкой, белой внутри, салат из какой-то зелени, которую я не узнал, но сейчас, вспоминая, думаю, что это была крапива. Еще была запеченная на углях, почерневшая по краям морковка (я не любил вареную морковку, и эту тоже сперва не хотел есть, но, попробовав, понял, что люблю печеную морковку и разочаровался в вареной на все детство). На десерт мама Летти подала пирог с яблоками, разбухшим изюмом и дроблеными орехами, а украшал его заварной крем, желтый, плотный, нежный и насыщенный – такого я не ел ни в школе, ни дома!

Во время ужина кошечка спала на подушечке у камина, но к концу проснулась и накинулась на мясные обрезки вместе с серой, как клочок тумана, кошкой в четыре раза ее больше.

Пока мы ели, никто и словом не обмолвился о том, что со мной случилось и почему я здесь. Хемпстоки болтали о ферме: нужно покрасить дверь коровника, буренка Рианнон захромала на левую заднюю ногу, тропинку к водяной цистерне надо расчистить…

– Вас тут только трое? – спросил я. – А у вас есть, ну, мужчины?

– Мужчины! – фыркнула старая миссис Хемпсток. – На что они нам тут? Я на этой ферме управляюсь раза в два быстрее любого мужчины и раз в пять лучше!

– Иногда бывают, – ответила Летти. – Но они приходят и уходят, сейчас здесь только мы.

Ее мама кивнула.

– Наши мужчины обычно уходят искать свою судьбу, попытать счастья в большом мире. Если Хемпсток услышал зов, его не удержишь: сперва все смотрит вдаль невидящим взглядом, а потом глядь – его уже и след простыл. Часто они оседают в городах, иногда даже в больших, и вестей от них не слыхать – разве что открытку пришлют.

– Его родители едут! – воскликнула старая миссис Хемпсток. – Проехали парсоновский вяз. Барсуки их заметили.

– Она с ними? – спросил я. – Урсула Монктон.

– Она-то? – весело переспросила старая миссис Хемпсток. – Это существо? О нет.

Я задумался.

– Но они все равно меня заберут, и она запрет меня на чердаке, а потом велит папе убить меня, когда я ей надоем. Она так сказала.

– Может, и сказала, утеночек, – ответила мама Летти, – но ничего подобного она сделать не посмеет, не будь я Джинни Хемпсток!

Мне нравилось имя Джинни, но я ей не поверил, и меня ее слова нисколечко не успокоили. Вот сейчас кухонная дверь отворится и отец накричит на меня. А может, дождется, пока мы не сядем в машину, и уж тогда точно накричит. Потом они с мамой отвезут меня обратно домой, и все будет кончено.

– Хм-м… – задумалась Джинни Хемпсток. – Что, если нас тут не будет? Скажем, они приедут в прошлый вторник, когда никого не было дома.

– Исключено, – отрезала старая миссис Хемпсток. – Это все только усложнит и запутает… Можно превратить мальчика во что-нибудь, тогда они его в жизни не найдут, сколько бы ни искали.

Я моргнул. Неужели так правда можно? Вот бы меня превратили!

Кошечка покончила со своей порцией объедков (ела она побольше обычного домашнего кота) и, запрыгнув ко мне на колени, принялась умываться.

Джинни вышла из комнаты, но я сперва не понял куда.

– Нельзя его ни во что превращать, – сказала Летти, убирая со стола оставшиеся тарелки и вилки. – Его родители встревожатся. Если они во власти блохи, она будет эту тревожность только подпитывать, и в конце концов к нам придут с обыском полицейские, осушат цистерну. Или хуже того – осушат океан.

Кошечка свернулась у меня на коленях, так плотненько и уютно, что превратилась в комочек черного меха. Она закрыла чудесные глаза цвета океана и замурлыкала.

– Тогда что ты предлагаешь? – спросила старая миссис Хемпсток.

Летти задумалась, сложив губы трубочкой и скорчив рожицу. Она склонила голову к плечу, будто перебирая варианты, как вдруг ее лицо просветлело.

– Выкроим время!

Старая миссис Хемпсток фыркнула.

– Молодец. Вот только… ты еще мала для кройки и шитья. Обрезать края нужно идеально ровно и сшивать так, чтоб шов не был заметен. Да к тому же что именно ты собралась выкраивать? Блоху не вырезать, она не вплетена в ткань, а сидит снаружи.

Джинни вернулась с моим стареньким халатом.

– Я его прокрутила через отжим, да только он все еще не просох. С мокрыми краями сложнее будет работать, их труднее сшивать.

Она положила халат на стол перед старой миссис Хемпсток, вынула из кармана передника древние, почерневшие от времени ножницы, длинную иглу и катушку красных ниток.

– Ягода-рябина да красный моток ведьму не пустят даже на порог, – вспомнил я какую-то поговорку, вычитанную в книге.

– Ага, это хорошо сработало бы против ведьмы, – кивнула Летти. – Вот только тут не ведьма виновата.

Старая миссис Хемпсток осмотрела мой халат. Он изношенный, выцветший, из бежево-коричневой шотландки. Его мне когда-то давно подарили на день рождения дедушка и бабушка с отцовской стороны. Тогда я в этом халате просто тонул.

– Пожалуй… – пробормотала она себе под нос, – лучше всего будет, если твой отец порадуется, что ты останешься у нас с ночевкой. Только вот если он будет сердиться на тебя или беспокоиться, ничего не выйдет…

Черные ножницы защелкали в ее руке – щелк-щелк-щелк, – как вдруг я услышал стук. Джинни Хемпсток вышла в коридор, прикрыв за собой дверь.

– Не дай им меня забрать! – взмолился я Летти.

– Тише, – шикнула она. – Не мешай, бабушка кроит, а я помогаю. Просто посиди тут, будь сонным и довольным.

Вся сонливость с меня слетела, и довольным я вовсе не был. Летти перегнулась через стол и взяла меня за руку.

– Не волнуйся, – сказала она.

Кухонная дверь распахнулась, и вошли мама с папой. Я хотел спрятаться, но кошечка успокаивающе шебаршилась во сне, и Летти мне улыбалась.

– Мы ищем своего сына, – сказал отец миссис Хемпсток, – и имеем все основания полагать, что он…

Не успел он закончить, как мама подбежала ко мне.

– Вот же он! Дорогой, ты нас ужасно напугал!

– У тебя большие неприятности, молодой человек, – сказал отец.

«Щелк! Щелк! Щелк!» – защелкали черные ножницы старой миссис Хемпсток, и лоскут ткани упал на стол.

Мои родители замерли как манекены. Отец застыл, так и не закрыв рта, мама – на одной ноге, не успев сделать шаг.

– Что… что вы с ними сделали? – Я не мог понять, переживать мне или нет.

– С ними все хорошо, – ответила Джинни. – Там отрежем, тут пришьем, и все будет как новенькое.

Она указала на лоскут шотландки.

– Вот вы с отцом в коридоре, а это ванна. Наша бабушка все это вырезала. А если этого не было, значит, твоему отцу и сердиться на тебя не за что.

Я не рассказывал им про ванну. И совершенно не удивился тому, что они и так знают.

Старая миссис Хемпсток как раз вдевала нитку в иголку.

– Глаза, глаза уже не те! – пожаловалась она, лизнув кончик нитки, и с первого раза безо всяких трудностей вдела ее. – Летти. Узнай, как выглядит его зубная щетка.

С этими словами она принялась сшивать края ткани крошечными аккуратными стежками.

– Опиши свою зубную щетку, – потребовала Летти. – Быстрее!

– Она зеленая, – сказал я. – Ярко-зеленая, как яблоко. Не очень большая… просто зеленая щетка, детская.

Я знал, что описание это – на двоечку. Представив щетку, я попытался вспомнить еще какие-нибудь детали, найти что-то, отличающее ее от других… Но ничего не получалось. Зато я ясно представил, как она стоит среди других щеток в красно-белом кувшинчике над раковиной.

– Вижу! – воскликнула Летти. – Умница!

– Почти закончила, – сказала старая миссис Хемпсток.

Румяное, круглое лицо Джинни озарилось широкой улыбкой. Старая миссис Хемпсток подобрала ножницы и щелкнула ими в последний раз. На стол упал хвостик красной нити.

Мама сделала шаг и остановилась.

– Эм… – сказал отец.

– …и Летти так обрадовалась, что ваш мальчик останется на ночевку! Правда, хозяйство у нас немного старомодное, – сказала Джинни как ни в чем не бывало.

– Уборная у нас в доме – куда еще современнее! – проворчала старая миссис Хемпсток. – Как по мне, удобства на улице да старый добрый ночной горшок под кроватью куда лучше!

– Он хорошо поужинал, – сказала Джинни. – Правда ведь?

– На десерт был пирог, – сообщил я родителям.

Отец непонимающе нахмурился, затем сунул руку в карман своего короткого пальто и вытащил что-то длинное и зеленое, обернутое сверху туалетной бумагой.

– Ты свою зубную щетку забыл. Мы подумали, что ты будешь ее искать.

– Если он попросится домой, мы его заберем, – сказала мама Джинни. – Несколько месяцев назад он вот так же оставался ночевать у Ковачей, а в девять уже позвонил нам, чтоб забрали его домой.

Кристофер Ковач был на два года старше меня и на голову выше. Его родители были в разводе, и он жил с матерью в большом коттедже у поворота на нашу улицу, возле старой зеленой водокачки. Его мама мне нравилась, она была веселая и водила «жука» – первый «фольксваген», что я увидел в жизни. У Кристофера было множество книжек, которые я еще не читал, к тому же он был членом детского книжного клуба издательства «Пингвин». Добраться до его «клубных» книжек можно было, только если пойти к нему в гости, на дом он никому их не давал.

Он был единственным ребенком, но кровать у него почему-то была двухъярусная. Мне постелили на нижнем ярусе, мама Кристофера пожелала нам спокойной ночи, но стоило ей погасить свет и выйти, как Кристофер свесился с верхней койки и обстрелял меня из водяного пистолета, который прятал под подушкой. Что мне было делать?

– На этот раз все по-другому, – смущенно сказал я маме. – Мне здесь нравится.

– А что это на тебе надето? – спросила она, удивленно глядя на мою ночную рубашку, достойную Крошки Вилли Винки.

– Случилась маленькая неприятность, – ответила Джинни. – Поносит эту рубашку, пока его пижама сушится.

– О, понимаю, – сказала мама. – Ну что ж, дорогой, спокойной ночи, хорошо тебе провести время с… – Она взглянула на Летти. – Как тебя зовут, дорогая?

– Летти.

– Это сокращенное от Летиции? Или Вайолет? У нас в университете была одна Вайолет, ее прозвали Вайолет-драндулет.

Летти молча улыбнулась в ответ.

Отец положил зубную щетку на стол. Я размотал туалетную бумагу, и да – это точно была моя щетка. Еще я заметил, что под пальто отец надел чистую белую рубашку. А галстук не надел.

– Спасибо, – сказал я.

– В какое время нам завтра его забрать, чтобы было не слишком рано? – спросила мама.

Джинни улыбнулась еще шире.

– Ой, Летти сама отведет его домой, пусть поиграют еще и утром. Подождите, не уходите, я сегодня напекла булочек…

Она быстро набросала булочек в бумажный пакет и вручила маме, а потом проводила их с отцом до двери. Только услышав звук отъезжающего «ровера», я наконец перевел дух.

– Что вы с ними сделали? – спросил я. – И… это правда моя зубная щетка?

– Вот так, по моему скромному мнению, и следует правильно выкраивать время, – довольно проговорила старая миссис Хемпсток.

Она подняла мой халат, показывая свою работу. Халат выглядел абсолютно целым, никаких швов на нем не было, я в жизни не понял бы, что от него отрезали кусок.

Старая миссис Хемпсток протянула мне лоскут.

– Вот твой вечер, – сказала она. – Оставь себе, если хочешь, но на твоем месте я бы его сожгла.

Дождь стучал по оконному стеклу, ветер гремел рамами. Я подобрал лоскут. Он был мокрый, с рваными краями. Я поднялся, разбудив кошечку, – та спрыгнула с моих коленей и унеслась во тьму.

Я подошел к камину.

– Если я его сожгу, все, что случилось, останется со мной? То, как отец топил меня в ванне. Или я это все забуду?

Джинни Хемпсток больше не улыбалась и смотрела на меня озабоченно.

– А ты этого хочешь? – спросила она.

– Я хочу помнить. Потому что это случилось со мной. А я – это я.

С этими словами я бросил лоскут в огонь.

Ткань затрещала, вспыхивая, задымилась…

…И вот я снова под водой. Держусь за отцовский галстук и понимаю, что сейчас отец меня убьет…

Я закричал.

Ступня болела так, словно я наступил на пылающий уголь. Я повалился на каменный пол, катаясь и вопя, – так сильна была боль. И не только в ноге – глубоко в груди я тоже чувствовал ее, но иную, далекую, будто что-то застряло…

Джинни склонилась надо мной.

– Что такое?

– Нога! Нога горит! Так больно…

Она осмотрела мою ступню, лизнула палец и коснулась заживающей дырочки, из которой я два дня назад вытянул червяка. Что-то зашипело, и боль начала отступать.

– Не видела таких раньше, – сказала она. – Как ты ее заработал?

– Внутри меня сидел червяк, – объяснил я. – Она так выбралась из того места с оранжевым небом. Через мою ногу.

Я глянул на Летти – она держала мою руку, сидя рядом на корточках.

– Это я ее сюда привел. Это я виноват. Простите меня.

Старая миссис Хемпсток подошла последней. Она наклонилась, подтянула мою ногу поближе к свету.

– Гадкая штука, – вынесла она вердикт. – Но сделано умно. Она оставила внутри тебя проход, чтобы спрятаться в случае чего или сбежать домой. Неудивительно, что она хотела запереть тебя на чердаке! Значит, так. Как сказал один гробовщик, уходя на пенсию: «Не буду откладывать в долгий ящик».

Она надавила пальцем на дырочку в ступне. Боль не исчезла, но уменьшилась, теперь нога только пульсировала, как пульсируют виски при головной боли.

А еще что-то встрепенулось в моей груди и затихло.

– Ты ведь у нас храбрый паренек? – спросила старая миссис Хемпсток.

Я не знал. Сомневался. Ведь всю ночь я только и делал, что убегал, а теперь надо мной нависала старушка со швейной иглой, которую она держала так, будто собиралась в меня воткнуть. Я попытался убрать ногу.

– Что вы делаете?

Летти успокаивающе сжала мою ладонь.

– Она уберет эту дыру. А я буду держать тебя за руку. Не смотри, если не хочешь.

– Будет больно, – сказал я.

– Чушь-ерунда, – отрезала старая миссис Хемпсток и, подтянув мою ногу поближе, ступней к себе, вонзила иглу прямо в… не в кожу, нет. В саму дыру – понял я.

Больно и вправду не было.

Потом она повернула иглу и потянула на себя. Я с любопытством смотрел, как что-то вылезает из моей ступни. Сперва оно казалось черным, потом прозрачным, потом серебристым, как ртуть.

Я чувствовал, как оно покидает меня, – это ощущение начиналось в ноге и проходило через все тело – через пах, через желудок, прямо к груди… Жжение прекратилось, ужас отступил. Сердце колотилось в груди, но как-то странно…

Я смотрел, как старая миссис Хемпсток вытягивает из меня эту штуку, но все же не мог до конца понять, на что смотрю. Это была… дыра, вокруг которой ничего нет. Нора двух футов в длину, тоньше дождевого червяка, прозрачная, словно сброшенная змеиная шкурка.

– Не хочет выходить, – вдруг сказала старая миссис Хемпсток, перестав тянуть. – Держится.

В сердце у меня словно засел кусочек льда. Но вот она дернула «нору» вверх резким, отточенным движением кисти, и блестящая штука, повиснув на игле (теперь она стала похожа не на ртуть, а на блестящий след слизняка), отцепилась наконец от моей ноги.

Старая миссис Хемпсток отпустила мою ступню. Маленькая розовая точка исчезла, как будто ее и не было.

– Думает, она самая умная! – довольно засмеялась старая миссис Хемпсток. – Оставила, понимаете ли, запасной выход в мальчике! Это разве умно? Вот уж не думаю! Гроша ломаного за этих умников не дам!

Джинни Хемпсток подала ей пустую банку из-под джема, она медленно опустила туда добычу и, когда «червяк» вошел целиком, решительным движением закрутила крышку.

– Ха! – победно воскликнула старая миссис Хемпсток. – Ха!

– Можно посмотреть? – спросила Летти и, взяв банку, поднесла ее к свету. Штука внутри стала медленно раскручиваться. Она парила за стеклом, будто банка была полна воды. Под разными углами она казалась то черной, то серебристой.

Мне вспомнился эксперимент, который я нашел в какой-то книге для мальчиков и тут же повторил: если взять яйцо и натереть его свечной копотью до черноты, а потом опустить в прозрачную банку с соленой водой, оно повиснет посередине и будет казаться серебряным. Вот такое яйцо эта нора и напоминала.

Летти смотрела на нее завороженно.

– И правда! Она оставила в нем проход домой. Так вот почему она так не хотела его отдавать!

– Прости, что отпустил твою руку, Летти, – сказал я.

– Ой, ладно тебе, – отмахнулась она. – Люди всегда извиняются, когда уже слишком поздно. Просто в следующий раз не отпускай меня, даже если она в нас что-нибудь бросит.

Я кивнул. Льдинка в моем сердце согрелась и растаяла, я снова почувствовал себя целым. Почувствовал, что я среди друзей.

– Ну что ж, – сказала Джинни. – Мы отрезали ей путь к побегу и захватили мальчика. По-моему, славно потрудились!

– Но сестра мальчика все еще у нее, – возразила старая миссис Хемпсток. – И его родители. Нельзя позволять этой заразе творить все, что вздумается. Помнишь, что творилось в кромвелевские времена? А до этого, когда Вильгельм Рыжий тут бесчинствовал? К тому же блохи-паразиты притягивают стервятников.

Последнее она произнесла таким тоном, словно это был всем известный закон природы.

– Это может и до завтра подождать, – сказала Джинни. – Летти, пойди уложи беднягу, у него сегодня был долгий день.

– Можно я возьму кошечку? – спросил я, заметив, что черная кошечка свернулась клубочком возле кресла-качалки.

– Ага, – разрешила Летти. – Если не возьмешь, она все равно за тобой пойдет.

Джинни дала нам два подсвечника с большими круглыми ручками – в обоих громоздилось по бесформенной глыбе воска. Она подожгла тоненькую деревянную лучину и поднесла сперва к одному фитилю, потом к другому.

– У вас разве нет электричества? – спросил я, потому что в кухне тускло светились здоровенные старые лампочки.

– В той части дома нету, – объяснила Летти. – Кухня по сравнению с ней новая. Прикрой свечку рукой, чтоб сквозняк ее не задул.

Заметив, как она прикрывает свечу ладонью-лодочкой, я повторил ее жест. Летти вывела нас с кошечкой из кухни через белую деревянную дверь в глубину дома.

В доме было темно, наши свечи отбрасывали гигантские тени, и из-за этого казалось, будто все движется, подгоняемое тенями: напольные часы с маятником, чучела животных и птиц (а точно ли чучела? Это игра теней или та сова правда шевельнулась?), длинный стол со стульями – все они умудрялись двигаться, оставаясь при этом на месте. Мы поднялись по лестнице, залитой ярким лунным светом, бившим из открытого окна. По сравнению с ним наши свечи казались совсем тусклыми.

Я выглянул в окно и увидел полную луну, окруженную несчитанными россыпями звезд.

– Луна… – протянул я.

– Бабушке так нравится, – отозвалась Летти.

– Но вчера она была полумесяцем, а теперь полная. И дождь шел, а тут ни облачка.

– Бабушка любит, когда полная луна освещает эту сторону дома. Говорит, это успокаивает и напоминает ей о временах, когда она была маленькой. А еще в темноте с лестницы не свалишься.

Я улыбнулся, глядя, как кошечка упорно скачет за нами вверх по ступенькам.

На последнем этаже была комната Летти и еще одна – в нее-то мы и вошли. В камине горел огонь, бросая на стену оранжевые и желтые отсветы, и от этого все казалось особенно теплым и уютным. Кровать была с балдахином на четырех столбиках, плотным, как занавески, – я такие видел только в мультиках.

– Вон там тебе одежда на утро, – сказала Летти. – Я за стенкой. Если что-то нужно будет, постучи или позови меня. Бабушка сказала, можешь пользоваться уборной в доме, но туда долго идти, еще потеряешься, поэтому, если что, под кроватью ночной горшок.

Я задул свечу и забрался в постель, под балдахин. В комнате, освещенной рыжим пламенем камина, было тепло, но простыни оказались свежими и прохладными. Вдруг прогнулся матрас, маленькие лапки промяли одеяло – и в нос мне ткнулся шерстяной бок. Кошечка устроилась поудобнее и завела свой моторчик.

В моем доме все еще хозяйничал монстр, из реальности на моих глазах выкроили лоскут времени, в котором отец пытался, кажется, утопить меня в ванне. Я несколько миль пробежал в темноте. Видел, как отец целует и трогает чудовище, называвшее себя Урсулой Монктон.

Ужас так и не оставил меня, но рядом на подушке устроился котенок, и все его маленькое тельце, уткнувшееся мне в лицо, вибрировало от мурчания. Вскоре я заснул.