Мне было очень мокро, холодно и страшно. Я никак не мог перестать дрожать – казалось, ледяная вода украла у меня все тепло. С меня текло, одежда липла к коже, сандалии при каждом шаге издавали смешной хлюпающий звук и плевались водой из дырочек-ромбиков.

Я стянул с себя одежду, побросал все в кучу на плиточный пол у камина, и там тут же набухла лужа. Потом включил газ и зажег огонь.

(Глядя на пруд, я вспоминал невероятные вещи, но почему-то труднее всего мне было поверить, что у пятилетней девочки и семилетнего мальчика был в комнате газовый камин.)

Полотенец в комнате не оказалось. Я огляделся, ища, чем бы вытереться, и в конце концов стащил с кровати тонкое стеганое покрывало. Обтершись им, я надел пижаму. Она была из красного нейлона, блескучая, в полоску. На левом рукаве осталась спекшаяся черная отметина – однажды я слишком близко наклонился к камину, и рукав загорелся, но ожога каким-то чудом не осталось.

На двери висел халат, который я почти никогда не надевал. Висел он как раз подходяще, чтобы отбрасывать в полутьме самые жуткие тени. Я надел и его тоже.

Дверь открылась, в комнату вбежала сестра и полезла под подушку за ночной рубашкой.

– Ты так плохо себя вел, что мне даже нельзя в одной комнате с тобой быть! – объявила она. – Я сегодня сплю в маминой и папиной кровати, а еще папа мне разрешил смотреть телевизор.

В родительской комнате и правда был телевизор, похожий на деревянную тумбочку. Его редко включали: он плохо ловил каналы, и картинка плыла – головы ведущих медленно опускались и опускались, пока совсем не исчезали за краем.

– Мне все равно, – ответил я.

– Папа сказал, что ты ему галстук испортил и намочил всего, – продолжала довольная сестра.

В дверях появилась Урсула Монктон.

– Мы с ним не разговариваем, – напомнила она. – И не станем разговаривать, пока ему не позволят вернуться в семью.

Сестра тут же ускользнула в родительскую спальню.

– Ты не моя семья, – сказал я Урсуле Монктон. – Когда мама вернется, я все ей расскажу про то, что сделал папа.

– Ее не будет дома еще два часа, – ответила Урсула Монктон. – Да и как ты сможешь ее убедить? Она ведь во всем поддерживает твоего папочку.

Я тоже это понимал. Родители всегда были заодно.

– Не зли меня, – предупредила Урсула Монктон. – У меня много дел, а ты вечно крутишься под ногами. В следующий раз я накажу тебя по-настоящему. Запру тебя на чердаке.

– Я тебя не боюсь! – сказал я, хотя на самом деле боялся ее больше всего на свете.

– Что-то здесь жарко, – с улыбкой ответила она, перекрыла газ и забрала спички с каминной полки.

– И все равно ты просто блоха, – бросил я.

Урсула Монктон перестала улыбаться. Она достала с притолоки, до которой мы с сестрой не смогли бы дотянуться, ключ, вышла из комнаты и заперла за собой дверь. Я услышал, как щелкнул замок.

В соседней комнате бубнил телевизор. Закрылась дверь, ведущая в коридор, отделяя спальни от остального дома, – значит Урсула Монктон спустилась вниз. Я на цыпочках подбежал к двери и заглянул в замочную скважину: в маминых книжках писали, что, если в замке торчит ключ, можно подсунуть под дверь бумагу, а потом вытолкнуть ключ карандашом. Он упадет прямо на лист, останется втащить его в комнату и освободиться… Но замочная скважина была пуста.

Я заплакал. Мокрый, замерзший, я рыдал от боли и ужаса посреди холодной комнаты, точно зная только одно: никто не придет, не станет дразнить меня за то, что я реву, как обычно дразнили в моей школе мальчиков, позволявших себе слезы.

Дождь тихонько постучался в окно, но даже это меня не обрадовало – я плакал, пока не кончились слезы. Хватая воздух большими глотками, я подумал, что Урсула Монктон, блоха, монстр из старых тряпок, поймает меня, если надумаю сбежать.

Но она ведь сама заперла дверь. Значит, не ожидает, что я выберусь.

Если мне повезет, она вообще отвлечется на что-нибудь.

Я открыл окно, вслушиваясь в темноту. Весенний дождик тихо шуршал листвой, ночь была холодная, и я тут же продрог еще сильнее.

Сестра все смотрела телевизор в соседней комнате. Значит, она точно не услышит…

Я выключил свет и в темноте снова забрался в постель.

«Я в своей кровати, – подумал я. – Лежу и горюю. Скоро я усну. Я лежу, понимаю, что она победила, и скоро усну. Когда она придет проверить, я буду уже спать. Я в кровати… пора спать… глаза сами закрываются… засыпаю… уже сплю…»

Я встал с постели и выбрался из окна. Повисел немного на руках, но все-таки спрыгнул на лоджию. Это была самая легкая часть.

Многие свои знания я почерпнул из книг. Книги научили меня, как вести себя, рассказывали, что можно делать и что нельзя. Они были моими учителями и советчиками. В книгах мальчишки лазили по деревьям, поэтому и я лазил по деревьям, иногда даже забирался очень высоко, хоть и всегда боялся упасть. В книгах люди выбирались из домов и карабкались на крыши по водосточным трубам, поэтому я тоже карабкался по водосточным трубам – тогда они были тяжелые, железные, прикрученные к кирпичу, не то что нынешние хрупкие пластиковые водостоки.

Я никогда не лазил по трубам в темноте и тем более в дождь, но на ощупь знал куда ставить ноги. Еще я знал, что, в случае чего, лететь мне до мокрой клумбы двадцать футов.

Труба, по которой я лез, проходила мимо маленькой гостиной, где папа наверняка смотрел телевизор с Урсулой Монктон.

Я изо всех сил пытался ни о чем не думать.

Взобравшись на кирпичный край лоджии, я нащупал в темноте холодную, скользкую от воды трубу, вцепился в нее и сделал широченный шаг, нашаривая босой ступней железную скобу, которой труба крепилась к стене.

Спускался я медленно, представляя себя Бэтменом и еще сотнями героев и героинь приключенческих книжек о школьниках, а потом, вспоминая об опасности, начинал усиленно думать о том, что я просто капля на стене, кирпич, дерево.

«Я в своей постели. Меня тут нет».

Занавески в маленькой гостиной не были задернуты, и льющийся из окна свет превращал дождь в мириады сверкающих нитей.

«Не смотрите на меня. Не выглядывайте из окна!»

Обычно с этого места я перебирался на карниз, но теперь мне пришлось осторожно спуститься еще чуть ниже. Стараясь оставаться в тени, я бросил испуганный взгляд на окно, зная, что сейчас увижу сердитые лица отца и Урсулы Монктон…

Комната была пуста.

Свет горел, работал телевизор, но на диване никто не сидел, и дверь в коридор была распахнута.

Теперь уж я взобрался на карниз, надеясь, что они не войдут вот прямо сейчас и не заметят меня, а потом спрыгнул на клумбу, в мягкую влажную землю.

Больше всего на свете мне хотелось рвануть отсюда и бежать, не разбирая дороги, но я заметил свет в окне большой гостиной, куда нам, детям, входить воспрещалось. Это была просторная комната, обшитая дубовыми панелями, и открывали ее только по большим праздникам.

Из щели между зелеными бархатными шторами с белым подкладом струился мягкий золотистый свет.

Я подошел к окну, заглянул в щель… и не понял, на что смотрю.

Отец и мисс Монктон стояли спиной ко мне, вжавшись в край огромного высокого камина у дальней стены. Отец почему-то обнимал ее со спины, а она уперлась руками в камин, и юбка ее была задрана до самой талии.

Я не знал, что они такое делают, и мне было все равно. Главное, что Урсула Монктон отвлеклась от меня, поэтому я отвернулся от окна и побежал в темноту как был – босиком.

Впрочем, темнота оказалась не такой уж жуткой: тучи как будто светились немного, наверное, отражая огни города. Когда мои глаза привыкли, я смог увидеть достаточно, чтобы без труда пробраться вглубь сада, мимо компостной кучи и скошенной травы, и, сбежав по холму, вырваться на дорогу. Колючая ежевика цепляла меня, колола ноги, но я упорно бежал и бежал.

Перебравшись через низкий железный забор, я почувствовал странное облегчение, будто отступила головная боль, о которой я даже не знал. Я перешагнул границу нашей земли.

– Летти? – быстро прошептал я. – Летти Хемпсток?

И снова подумал, что на самом деле я в постели и мне снится сон. Очень реальный сон. Но на самом деле я в постели. Впрочем, не думаю, что Урсуле Монктон было до меня дело в этот момент.

На бегу я думал об отце, о том, как он обнимал нашу фальшивую няню и целовал ее шею, вспомнил, как смотрел на него из-под воды… Но то, что случилось в ванной, меня больше не пугало. Страшнее было то, что отец целовал Урсулу Монктон в шею и задрал ей юбку.

Раньше родители казались мне единым, неделимым целым, но поезд моей жизни вдруг соскочил с рельсов и помчался через поля, таща меня по проселочной дороге к туманному будущему.

Камушки ранили ступни, но мне было все равно: я знал, что чудовище скоро закончит с моим отцом, а потом пойдет проверить меня. Может, они даже пойдут вместе. А когда окажется, что я сбежал, они бросятся в погоню.

Решив, что гнаться за мной они наверняка будут на машине, я завертел головой, ища дыру в изгороди, и обнаружил перелаз. С громко колотящимся, как гигантский тамтам, сердцем я перебрался через него и побежал дальше, босоногий, в пижаме и промокшем, липнущем к телу халате, не обращая внимания на коровьи лепешки. Бежать стало легче, чем по каменистой дороге, – летя по луговой траве, я чувствовал себя счастливым, настоящим.

За спиной пророкотал гром, но молнии не было видно. Я перебрался через очередной забор и, спрыгнув, чуть не по щиколотку утонул в мягкой земле свежевспаханного поля. По полю бежать было труднее: я запинался и падал, но не останавливался. Вот еще один перелаз, снова поле, на этот раз непаханое… Боясь, что меня заметят, я старался держаться поближе к изгороди, как вдруг свет фар, неожиданно осветивший дорогу, ослепил меня. Я замер, крепко зажмурился, представляя, что сплю в своей постели… но машина проехала мимо, не останавливаясь, и в отсветах задних фар я разглядел, что это белый фургон, похожий на фургон Андерсов.

И все равно я чувствовал, что на дороге небезопасно, поэтому решил срезать через луг. Добравшись до следующего поля, я увидел, что его огораживают только тонкие проволочки, даже без колючек, и под ними можно пролезть. Я взялся за нижнюю, чтобы приподнять…

Что-то с силой ударило меня в грудь. Рука, державшаяся за проволоку, конвульсивно дергалась, ладонь горела, словно я только что впечатался локтем в стену.

Я отпустил электрический забор и медленно отошел назад. Бежать я больше не мог, зато мог идти – и сквозь дождливую, ветреную тьму быстро зашагал вдоль проволоки, стараясь не касаться ее. Так я добрался до ворот, а перебравшись через них, побрел к дальнему концу поля, к темным купам, которые показались мне очертаниями деревьев. К ним я подходил осторожно, опасаясь очередного электропастуха, и в конце концов замер, пытаясь понять, куда идти дальше. Словно в ответ на мой немой вопрос вспышка молнии озарила поле – всего на мгновение, но мне этого было достаточно. Я заметил перелаз и бросился к нему со всех ног.

За перелазом меня поджидали невидимые в темноте заросли крапивы: я сразу это понял, потому что голые ступни и лодыжки будто в кипяток окунули. Но все это было неважно: я побежал снова, так быстро, как мог. И надеялся, что бегу к ферме Хемпстоков.

Да, мне оставалось только надеяться, потому что, перебежав очередное поле, я осознал, что потерял из виду дорогу. И потерялся сам. Я знал только, что ферма Хемпстоков должна быть в самом конце, но ночь была слишком темна, чтобы разглядеть наверняка, да к тому же дождь все накрапывал, и мое воображение наполняло тьму волками и призраками. Как же мне хотелось выключить его, перестать думать совсем! Но я не мог. К тому же страшнее всех волков, призраков и ходячих деревьев вместе взятых была Урсула Монктон, угрожающая запереть меня на чердаке.

Я никогда не был храбрецом. Я всегда и от всего убегал. Убегал и теперь – замерзший, мокрый и потерянный.

– Летти! – закричал я изо всех сил. – Летти Хемпсток! Эй!

Далекое ворчание грома превратилось в долгий низкий рык, молнии засверкали часто, будто где-то в небе сломалась галогеновая лампочка, и я понял, что дальше хода нет: передо мной стеной стоит живая изгородь, и в ней нет ни просвета, ни ворот, ни перелаза.

Что-то заскрипело и затрещало у меня над головой.

Я видел молнии по телевизору и знал, что они должны выглядеть как двоящиеся и троящиеся ломаные линии. Но эти молнии были просто белыми вспышками, будто кто-то фотографировал сверху, на мгновение рассеивая тьму и делая все видимым. Однако, подняв голову, я не увидел ни фотовспышек, ни настоящей, ломаной молнии.

Это было нечто иное.

Буря бело-голубого пламени зажгла небо. Она то угасала, то вспыхивала вновь, освещая луг. Дождь в мгновение ока превратился в ливень, ударил мне в лицо, и мой халат промок за секунды, но в отсветах пламени я увидел – или мне показалось, что увидел, – просвет в изгороди справа. Бежать я больше не мог, поэтому собрал остатки сил и пошел туда, надеясь, что мне не почудилось. Мокрые полы халата хлопали на ветру, и звук этот ужасно меня пугал.

Я не смотрел в небо. Не оглядывался назад. Зато четко разглядел дыру в живой изгороди и почти даже дошел, как позади послышался голос:

– Кажется, я велела тебе сидеть в своей комнате, а не болтаться непонятно где, как утопленник по речке.

Я резко обернулся. Правда, за моей спиной никого не было. Но я догадался посмотреть наверх.

Существо, называвшее себя Урсулой Монктон, парило футах в двадцати надо мной. Не летело, а именно парило, будто воздушный шарик, который порывы ветра почему-то не могут сдвинуть с места. За спиной Урсулы Монктон мерцали те самые молнии-вспышки.

Ветер завывал в ушах, хлестал меня по лицу. Рокотал далекий гром, будто само небо трещало по швам. Урсула Монктон заговорила – негромко, но мне было слышно каждое слово, будто она нашептывала прямо мне на ухо.

– О, мой милый, сладкий пирожочек, тебя ждут большие неприятности!

Она улыбнулась самой широкой, зубастой улыбкой, какую я только видел у живого существа, но радости в этой улыбке не было.

Я бежал от нее в темноте… Сколько? Полчаса? Час? Лучше бы я остался на дороге и не совался в поля! Тогда я давно бы уже оказался у Хемпстоков. А теперь вот потерялся и оказался в ловушке.

Урсула Монктон спустилась ниже, ее розовая блузка была расстегнута, из-под блузки выглядывал белый лифчик. Длинная юбка хлопала по ветру, открывая икры. Вокруг бушевала гроза, но одежда, лицо и волосы чудовища были абсолютно сухими.

Она потянулась ко мне…

Молнии мигали, словно стробоскоп, пальцы монстра раскрывались, как цветок в замедленной съемке, и я знал, что она играет со мной, знал, чего именно она от меня хочет, и ненавидел себя за то, что сдаюсь… Я все понимал, но все равно развернулся и бросился бежать.

Она играла со мной. Ей было весело преследовать маленькое беспомощное существо. Однажды я видел, как Монстр, наш здоровенный рыжий котяра, играл с мышкой: отпускал ее, давая отбежать, а потом снова прыгал на нее и принимался избивать лапой. Сколько бы раз он ни отпустил, мышь все равно бросалась бежать. У нее не было выбора. И у меня тоже.

Я повернулся к просвету в изгороди и рванул туда так быстро, как мог, запинаясь, едва дыша от боли.

Голос Урсулы Монктон звенел и звенел в ушах.

– А я ведь говорила, что в следующий раз запру тебя на чердаке! Твой папочка теперь обожает меня, он сделает все, что я скажу! Каждый вечер он будет подниматься на чердак и выпускать тебя. Каждую ночь он будет стаскивать тебя вниз, отводить в ванную и топить в холодной-прехолодной воде! Каждый вечер, пока мне не надоест. А когда надоест, я велю ему подержать тебя под водой подольше, пока не перестанешь дергаться, пока в твоих легких не останется больше воздуха, только вода и тьма… Отец так и бросит тебя лежать там, в холодной ванне, а я буду целовать и целовать его каждую ночь…

Я протиснулся сквозь изгородь, и ступни мои коснулись мягкой травы. Я побежал дальше.

Разряды молний и резкий металлический запах были так близко, что у меня вставали дыбом волоски на затылке. Ночь вокруг становилась все ярче и ярче, небо наполнялось голубоватыми вспышками.

– Ты еще поблагодаришь папочку за то, что он решит не доставать тебя из ванны, – прошептала Урсула Монктон, и мне показалось, что ее губы щекочут ухо. – Потому что на чердаке тебе очень не понравится. И не потому, что там тьма, пауки и призраки. А потому, что я позову друзей. Днем их не увидать, но там, на чердаке, вы останетесь наедине. О, они терпеть не могут маленьких мальчиков! Превращаются в пауков размером с собаку, в одежду, что хватает тебя рукавами и душит. В твои самые черные мысли. И тебе некуда будет спрятаться! Больше никаких книг, больше никаких историй!

Мне не показалось. Ее губы действительно касались моего уха. Она летела рядом, склонившись ко мне, и, поймав мой взгляд, улыбнулась фальшивой улыбкой.

Я больше не мог бежать. Не мог дышать. В боку закололо.

Даже двигаться я больше не мог: ноги подкосились, я рухнул на землю и больше уже не поднялся.

По ногам разлилось тепло. Наклонившись, я увидел струйку, текущую из штанов. Мне было семь лет, но от страха я обмочился, как маленький, и не мог остановиться. Урсула Монктон равнодушно смотрела на меня сверху вниз.

Охота кончилась.

Урсула Монктон висела в трех футах надо мной, а я лежал, раскинувшись в мокрой траве, и смотрел, как она опускается ко мне, медленно, неумолимо, как картинка в сломанном телевизоре.

Что-то мягкое коснулось моей руки и как будто понюхало ее. Я взглянул в ту сторону, боясь увидеть паука размером с собаку, но разглядел в свете молний только комочек черноты.

Комочек черноты с белым пятном на ухе.

Я подобрал кошечку, прижал к сердцу, поглаживая, и сел, потому что сидя чувствовал себя не таким уязвимым. Кошечка уютно устроилась на моей руке.

– Я с тобой не пойду! – крикнул я Урсуле Монктон. – Ты меня не заставишь!

– Сладкий мой пирожочек. – Урсула Монктон мягко приземлилась на траву. В отсветах своих молний она казалась плоской, как портрет, нарисованный только серыми, зелеными и голубыми красками. – Ты просто маленький мальчик, а я взрослая тетя. Кусок камня, ставший твоей планетой, еще только начал остывать, а я уже была взрослой. Я могу сделать с тобой все что захочу. А теперь встань – мы идем домой.

Кошечка, зарывшаяся мордочкой мне в грудь, вдруг громко пискнула. Я обернулся.

Через поле прямо к нам шла девочка в ярко-красном дождевике с капюшоном и слишком больших для нее резиновых сапогах. Выйдя из тьмы, она бесстрашно взглянула на Урсулу Монктон в упор.

– Убирайся с моей земли, – приказала Летти Хемпсток.

Урсула Монктон отступила на шаг и снова взлетела, нависнув над нами. Летти Хемпсток, не глядя, потянулась ко мне и крепко взяла за руку, переплетая наши пальцы.

– Теперь я твою землю не трогаю, – бросила Урсула Монктон. – Убирайся, девчонка.

– Ты. На моей. Земле, – повторила Летти Хемпсток.

Урсула Монктон улыбнулась, и молнии засверкали, заискрились вокруг нее. Она была воплощенной силой, бурей, стихией. Миром взрослых со всеми его тайнами и глупой рутинной жестокостью.

Она подмигнула мне.

Я был всего лишь семилетним мальчиком с израненными ногами и в мокрых штанишках. А существо, нависавшее надо мной, – жадным огромным монстром, который хочет затащить меня на чердак, а потом заставить папу меня убить.

Летти сжимала мою руку, и это придавало мне храбрости, но Летти ведь была просто девочкой. Большой девочкой – ведь ей было целых одиннадцать лет, и уже очень давно. А Урсула Монктон – ведьма, чудовище, ночной кошмар – была взрослой. Взрослые всегда побеждают детей.

– Возвращайся туда, откуда пришла, – сказала Летти. – Это для твоего же блага. Тебе тут будет неуютно.

Воздух прорезал странный скрипучий звук, такой искаженный и болезненный, что от него у меня заболели зубы. Кошечка, положившая лапки мне на грудь, замерла, шерсть ее встала дыбом. Она зафыркала, зашипела, выпустив коготки. Я поднял голову и, увидев лицо Урсулы Монктон, понял, что это было.

Она смеялась.

– Вернуться? Когда вы прорвали ткань Вечности, я ухватилась за этот шанс. Я могла бы править мирами, но выбрала последовать за вами и терпеливо ждать. Я знала: однажды барьеры ослабнут, и я ступлю на истинную Землю, выйду на простор под Солнцем Небесным! – Она перестала смеяться. – Девочка, здесь все такое хрупкое и так легко ломается! И желания этих существ так просты! Я возьму от этого мира все, все, что захочу, как ребенок, набивающий рот черникой прямо с куста!

В этот раз я не отпустил Летти. Свободной рукой я погладил кошечку, вцепившуюся коготками мне в грудь, но она только укусила меня в ответ. Несильно – так, от страха.

Голос Урсулы звучал теперь словно отовсюду, слышался в завывании ветра.

– Вы долго держали меня взаперти, но потом ты сама открыла мне дверь, и я выбралась из своей темницы через этого мальчишку! Я на свободе. Что ты теперь мне сделаешь, а?

Летти задумалась, спокойная, вовсе не сердитая.

– Что сделаю? Например, новую дверь. Хотя у меня есть идея получше: я попрошу бабушку отправить тебя обратно за океан. Туда, откуда ты явилась.

Урсула Монктон сплюнула в траву, и слюна полыхнула язычком пламени.

– Отдай мне мальчишку. Я пришла сюда внутри него, он мой.

– Нет у тебя ниче! – зло бросила Летти. – И он-то уж точно не твой!

Она помогла мне встать и крепко обняла. Так мы и стояли: двое детей в чистом поле. Она обнимала меня, а я обнимал котенка.

– И что ты сделаешь?! – гремел ужасный взрослый голос со всех сторон. – Заберешь его домой? В этом мире есть правила, девчонка! Он принадлежит своим родителям: забери его – и они придут за ним. А его родители принадлежат мне!

– Достала ты меня, – сказала Летти. – Ладно, у тя был шанс. Ты на моей земле, пошла вон!

Я вдруг почувствовал, что воздух стал каким-то щекотным и колючим, как бывает, когда потрешь воздушный шарик о свитер и прислонишь к лицу. Волосы у меня были мокрые, но и они попытались встать дыбом.

Летти Хемпсток обняла меня еще крепче.

– Не пугайся, – прошептала она.

Я хотел спросить, чего именно мне не пугаться, но тут поле озарилось золотым светом. Каждая травинка, даже живая изгородь, сияла теплым золотом, будто сама земля стала одним чистым светом. По сравнению с ним молнии Урсулы Монктон выглядели бледно.

Урсула Монктон снова взлетела, но как-то неуверенно, словно ее подняло горячим воздухом. Летти прошептала миру древние слова – и все разом потонуло в золотом сиянии, я смог разглядеть только, как Урсулу Монктон уносит ветром. Правда, я никакого ветра не чувствовал, а ее трепало и кружило, словно листик в урагане. Секунда – и она вместе со всеми молниями улетела в ночь.

– Пошли, – сказала Летти. – Надо тебя срочно усадить перед камином. И горячую ванну приготовить, а то от холода околеешь!

Она отпустила меня, и золотой свет медленно померк, лишь кое-где остались мерцать огоньки, словно остатки фейерверков в ночь Гая Фокса.

– Ты ее убила? – спросил я.

– Нет.

– Значит, она вернется, и у тебя будут неприятности.

– Может, и будут. Ты голодный?

И тут я вспомнил, что правда голодный. Почему-то я забыл об этом, но теперь голод вернулся с новой силой, да такой, что живот скрутило.

– Так… – начала Летти, ведя меня через поля. – Ты весь мокрый, надо найти тебе какую-нибудь одежку. Посмотрю в зеленой комнате, в комоде. Кажется, кузен Япет оставил тут какую-то одежду, когда уходил на Мышиную войну. Он был ненамного тебя выше.

Кошечка принялась вылизывать мои пальцы маленьким шершавым язычком.

– Я нашел котенка, – сказал я.

– Вижу. Она, наверное, пошла за тобой после того, как ты выдернул ее с грядки.

– Так это она? Та самая?

– Ага. Она тебе еще не сказала свое имя?

– Нет. А что, коты так делают?

– Иногда. Если умеешь слушать.

Я увидел впереди гостеприимные огни фермы и приободрился, хоть и не понял, как это мы так быстро дошли.

– Тебе повезло, – сказала Летти. – Не добеги ты футов пятнадцать, упал бы на земле Колина Андерса.

– Но ты бы все равно пришла. Ты бы спасла меня.

Она ничего не ответила, только сжала мой локоть.

– Летти, я не хочу домой.

Это была неправда. Я хотел домой, очень хотел, но только не в то место, откуда я убежал, а в то «домой», где жил до того, как искатель опалов покончил с собой в нашем «мини». Или до того, как он переехал моего котенка.

Комочек черной шерсти жался к груди, и мне отчаянно хотелось, чтобы это был мой котенок. Но я знал, что это не так.

Дождь снова превратился в морось. Мы с Летти прошлепали по лужам как были – она в резиновых сапогах, я, с израненными ногами, босиком. Прошли мимо сильно пахнущего навозом скотного двора и через боковую дверь попали в просторную кухню.