На следующий день стало еще хуже.

Когда я проснулся, родители уже уехали. На улице похолодало, небо стало блекло-серым и некрасивым. Через родительскую спальню я вышел на лоджию и, добежав до нашей с сестрой комнаты, снова уставился на облака и принялся молиться, чтобы Урсуле Монктон надоела эта игра, чтобы она ушла и никогда больше не возвращалась!

Когда я спустился, она уже ждала меня у лестницы.

– Сегодня те же правила, малыш, – сказала она. – Ни шагу со двора. Если попробуешь, запру тебя в спальне на весь день, а когда твои родители вернутся, скажу им, что ты вел себя гадко.

– Они тебе не поверят.

Она ласково улыбнулась.

– Ты уверен? А если я им расскажу, что ты достал свою штучку из штанишек, напрудил прямо в кухне и мне пришлось потом за тобой убирать и дезинфицировать пол? О, они мне поверят. Я буду очень убедительна.

Я ушел в лабораторию, съел припрятанные фрукты и стал читать «От Сэнди не скроешься» – еще одну мамину книгу. Сэнди была отважной, но бедной девочкой, которая случайно попала в школу для богатых, и все там ее ненавидели. В конце концов она разоблачила учительницу географии, которая оказалась агентшей большевиков, связавшей настоящую учительницу и занявшей ее место. Книга завершалась тем, как вся школа собирается в актовом зале, а Сэнди храбро выходит вперед и произносит речь: «Я знаю, что мне здесь не место. Знаю, что я оказалась тут лишь благодаря опечатке в документах, из-за которой какую-то Мэнди послали в обычную городскую школу! Но теперь я думаю, что это провидение привело меня сюда. Потому что мисс Стриблинг не та, за кого себя выдает!»

А потом все, кто раньше ненавидел Сэнди, стали ее подружками.

Сегодня отец приехал с работы рано – такого уже сто лет не случалось. Я хотел с ним поговорить, но он ни на минуту не оставался один.

Я наблюдал за ними с ветки своего бука.

Сперва он водил Урсулу Монктон по саду, с гордостью показывая ей розовые кусты, черную смородину, вишневые деревья и азалии, будто это он сам их вырастил, а не мистер Воллери, работавший тут пятьдесят лет и доставшийся нам вместе с домом.

Она смеялась над всеми его шутками. Мне не слышно было, что именно он говорит, но я видел его кривоватую улыбку – отец всегда так улыбался, когда думал, что говорит что-нибудь смешное.

Урсула Монктон стояла к нему слишком близко. Иногда он клал ей руку на плечо, так, по-дружески, и мне становилось страшно. Он не знал, что она такое. Она была монстром, а он думал, что перед ним обычный человек, и старался быть милым. Сегодня она оделась по-другому: на ней была серая юбка ниже колен – кажется, такая длина называлась «миди» – и розовая блузка.

Раньше, увидь я отца в саду, тут же побежал бы к нему. Но не сегодня. Я боялся, что Урсула Монктон скажет ему что-нибудь этакое и он рассердится на меня.

Я очень пугался, когда отец начинал злиться. Его угловатое лицо, обычно такое дружелюбное, наливалось кровью, и он начинал орать, орать так громко и яростно, что я буквально впадал в ступор. Все мысли вылетали из головы.

Отец никогда меня не бил: не верил в пользу телесных наказаний. Помню, он рассказывал нам, как его наказывал отец, как мама гонялась за ним с метлой и как он пообещал себе быть лучше них. Иногда, распаляясь и крича на меня, он напоминал, что ни разу в жизни меня не ударил, – наверное, хотел, чтобы я чувствовал благодарность. В моих детских книжках про школу за проступки детей били розгами или туфлей, а после сразу прощали, и иногда я завидовал тому, какая простая, понятная у этих выдуманных детей жизнь.

Я не хотел подходить к Урсуле Монктон: боялся, что отец на меня рассердится.

Пока они гуляли, я подумал: вот теперь-то можно незаметно ускользнуть. Но понял, что добьюсь только одного: вместе с высокомерной спокойной Урсулой Монктон меня поймает злющий отец. Поэтому я сидел и наблюдал.

Когда они скрылись за кустами азалии, я слез по веревочной лестнице, забежал в дом и устроился наблюдать на лоджии. День был серый, но везде распускались ярко-желтые, бледные снаружи и темно-оранжевые внутри, нарциссы. Отец собрал букет и вручил Урсуле Монктон. Она рассмеялась и сделала реверанс, отец ответил поклоном и сказал что-то, от чего она начала смеяться еще громче. Наверное, объявил себя рыцарем в сияющих доспехах или что-то такое.

Я хотел закричать, предупредить его, что он дарит цветы чудовищу, но промолчал. Просто стоял на балконе и наблюдал. Если бы они посмотрели наверх, они бы меня увидели. Но они не посмотрели.

Из сборника мифов Древней Греции я узнал о том, что нарцисс назвали в честь прекрасного юноши, который влюбился в собственное отражение в воде и не мог от него оторваться – так и умер на берегу, а боги потом превратили его в цветок. Читая эту историю, я подумал, что нарцисс, наверное, самый красивый цветок в мире, и очень огорчился, когда понял, что такие же растут у нас в саду.

Навстречу им выбежала сестра, и отец подхватил ее, закружил в воздухе. Сестра уцепилась за его шею как обезьянка – так они и вернулись в дом: отец с сестрой на руках и Урсула Монктон с желто-белым букетом. А я все наблюдал. И увидел, как отцовская рука опустилась на обтянутый серой юбкой зад Урсулы Монктон, да там и осталась.

Сейчас, увидь я такое, отреагировал бы иначе, но тогда, кажется, даже не придал этому значения. В конце концов, мне было семь.

Я забрался обратно в окно своей спальни, лег на кровать и продолжил читать книжку о девочке, которая осталась на Нормандских островах и бросила вызов нацистам, потому что не хотела бросать своего пони.

Читая, я одновременно думал, что Урсула Монктон не сможет держать меня здесь вечно. Скоро – через несколько дней, может быть, – кто-нибудь отвезет меня в город или еще куда, и я смогу попасть на ферму и рассказать Летти, что я натворил.

Но… может, Урсуле Монктон и нужно было-то всего несколько дней? Эта мысль пугала еще сильнее.

На ужин она запекла мясной рулет, но я не стал есть. Я решил не есть ничего, что она приготовила, чего она касалась. Отца это не обрадовало.

– Я не хочу есть, – сказал я ему. – Я не голодный.

Была среда, мама уехала в соседнюю деревню: тамошние жители собирали деньги, чтобы страдающие без воды африканцы могли выкопать себе колодцы. Она взяла с собой плакаты, которые нужно было развесить, чертежи колодцев и фотографии улыбающихся людей. За обеденным столом сидели только мы с сестрой, отец и Урсула Монктон.

– Рулет полезный и вкусный, – ответил отец. – Мы в этом доме едой не разбрасываемся.

– Но я не хочу есть.

Я врал. От голода у меня сводило живот.

– Попробуй хотя бы кусочек, – попросил отец. – Ты же так любишь мясной рулет с пюре и подливкой.

В кухне был и детский стол, за ним мы с сестрой ели, если родители приглашали друзей или задерживались. Но этим вечером мы сидели за взрослым столом. Честно говоря, детский стол мне нравился больше: там я чувствовал себя невидимым, никто не смотрел мне в тарелку.

Урсула Монктон сидела рядом с отцом и глядела на меня, чуть улыбаясь уголками губ.

Я знал, что должен был замолчать, заткнуться и не усугублять… но не смог. Мне необходимо было рассказать отцу, в чем причина.

– Я не буду есть то, что она готовит. Она мне не нравится.

– Нет, будешь. Хотя бы попробуй. И извинись перед мисс Монктон.

– Не буду.

– Ничего, это не обязательно, – сочувственно сказала Урсула Монктон и улыбнулась мне. Никто, кажется, не заметил, что это была радостная улыбка, а не сочувственная. И что глаза у этой женщины похожи на дыры в гниющих лохмотьях.

– А я думаю, что обязательно! – отозвался отец, немного повысив голос. Щеки его покраснели. – Я ему не позволю огрызаться!

Он повернулся ко мне.

– А теперь назови мне хоть одну причину, по которой ты не извинишься сейчас же и не съешь замечательный ужин, который Урсула для нас приготовила.

Я плохо умел врать. И все ему выложил.

– Потому что она не человек. Она монстр! Она… – Как там Хемпстоки называли этих существ? – Она блоха!

Отцовское лицо налилось кровью, поджатые губы превратились в тонкую линию.

– Выйди, – прошипел он. – Сейчас же.

Сердце у меня упало. Я слез со стула и пошел за отцом в коридор. Там было темно, только из окошка над дверью кухни пробивался свет.

– А теперь ты пойдешь обратно. Извинишься перед мисс Монктон. Тихо и аккуратно доешь свою еду, потом пойдешь в постель.

– Нет! Не пойду!

Я бросился бежать, завернул за угол и взлетел по ступенькам. Я знал, что отец меня догонит – он был больше меня и быстрее, – но далеко бежать и не надо было: у нас в доме запиралась только одна комната – ванная в конце коридора.

Я успел. Успел запереть дверь и задвинуть маленький серебряный шпингалет.

Отец за мной не гнался. Наверное, решил, что бегать за ребенком ниже его достоинства. Но через пару секунд его кулак с грохотом ударил в дверь.

– Открывай.

Я ничего не ответил – молча сел на плюшевое сиденье унитаза и почувствовал, что ненавижу отца так же, как Урсулу Монктон.

Он ударил снова, на этот раз сильнее.

– Если не откроешь, – сказал он громко и четко, чтобы слышно было через дверь, – я ее выломаю!

Я не знал, хватит ли у него сил выломать дверь, но точно знал, что закрытый шпингалет значит «уходите». Когда запираешься в туалете, то люди подходят, дергают ручку, а потом говорят: «Извиняюсь» или: «Ты там надолго?» и…

Серебристый шпингалет погнулся под ударом, дверь распахнулась, и на пороге появился отец. Он выпучил глаза, щеки его побагровели от ярости.

– Что ж. Ладно, – сказал он, и его пальцы стиснули мое плечо будто стальные клещи. Я понятия не имел, что он хочет сделать: ударить меня наконец? отослать в мою комнату? наорать так, чтобы я пожалел, что на свет родился?

Но он сделал кое-что другое.

Он подтащил меня к ванне. Наклонился. Сунул в слив затычку. Потом открыл холодную воду. Вода лилась и лилась по белой эмали и постепенно наполняла ванну, грохоча как водопад.

Отец обернулся к Урсуле Монктон.

– Я справлюсь.

Она стояла в дверях, держа сестру за руку, и выглядела ласковой, немного озабоченной, но в глазах ее светилась злая радость.

– Закройте дверь, – потребовал отец. Сестра начала всхлипывать, но Урсула Монктон тут же закрыла дверь насколько смогла: одна петля выскочила – мешал сломанный шпингалет.

Мы с отцом остались наедине. Его щеки из красных сделались белыми, он стиснул челюсти, и я не знал, зачем он набирает ванну, что собирается делать, но мне было так страшно!

– Я извинюсь! – проблеял я. – Правда извинюсь. Я не хотел, она вовсе не монстр! Она… она красивая.

Он ничего не ответил. Выключил воду, увидев, что ванна набралась… А потом легко подхватил меня своими большими сильными руками под мышки, легко, будто я ничего не весил.

Выражение лица у него было сосредоточенное. Перед ужином он снял пиджак и остался в голубой рубашке и бордовом галстуке с узором пейсли. Стащил одной рукой часы на резинке, бросил на подоконник.

Я понял, что он собирается делать, и забился, попытался пнуть его, ударить, но все впустую. Он размахнулся и бросил меня в холодную воду.

Меня охватил ужас оттого, что все было не так, как надо, неправильно. Я был одет, даже в сандалиях. А вода – холодная. Так же нельзя…

Но потом он опустил меня глубже, так, что я не мог поднять голову, и ужас перед неправильным сменился иным ужасом.

Я подумал, что сейчас умру. И решил, что хочу жить.

Я зашлепал руками, пытаясь схватиться за что-нибудь, но только бился о скользкие стенки ванны. Я купался в ней уже два года, прочитал тут столько книжек! Это было мое убежище. А теперь мне предстояло тут умереть.

Распахнув глаза под водой, я заметил, как что-то болтается надо мной, и схватился за эту штуку, как за канат, обеими руками. Штука оказалась отцовским галстуком.

Я крепко сжал его, пытаясь подтянуться, поднять голову хоть немного, потянул с такой силой, что отец сам уже едва удерживался на краю. Вынырнув, я вцепился в галстук зубами, прямо под узлом.

Я был весь мокрый и чувствовал какую-то мстительную радость от того, что промочил и его, пока мы боролись, – так, что его голубая рубашка прилипла к мощной груди.

Он попытался снова опустить меня под воду, но страх смерти придал мне сил: я вцепился в его галстук, и отцепить меня можно было, только ударив в лицо.

Но мой отец никогда меня не бил.

Он выпрямился, утягивая за собой и меня, мокрого, злого, рыдающего и испуганного. Я разжал челюсти.

– Ты мне галстук испортил. Отпусти, – сказал отец. И правда, узел галстука сжался до размеров горошины, болталась мокрая подкладка. – Тебе повезло, что твоей матери дома нет.

Я отпустил галстук. Шагнул назад, к унитазу.

Отец бросил на меня неприязненный взгляд.

– Иди в свою комнату. И чтобы сегодня я тебя больше не видел.

Я послушался.