Должен признаться: в раннем детстве, когда мне было года три-четыре, я бывал настоящим чудовищем.

«Ты был просто мамзер какой-то», – говаривали мне некоторые тетушки, когда я повзрослел и для них пришла пора вспоминать мои ужасные детские выходки с умилением. Но я не помню, чтобы вел себя, как монстр. Мне просто хотелось, чтобы все шло по-моему.

Многие маленькие дети чувствуют себя богами и довольны бывают, только если мир крутится вокруг их желаний. Но я больше не считал себя маленьким. Мне как-никак исполнилось семь. Я воображал, что уж теперь-то стал бесстрашным… А на деле снова превратился в испуганного ребенка.

Меня испугал не червяк в ноге – я даже ни с кем не говорил о нем, лишь задумался на следующий день, часто ли черви забираются людям под кожу или такое бывает только под оранжевым небом на краю фермы Хемпстоков.

Проснувшись, я первым делом оторвал пластырь и с облегчением заметил, что дырочка начала заживать. На ее месте осталось розовое пятно, будто исчезающий прыщик, и все.

Я спустился к завтраку. Мама выглядела счастливой.

– Отличные новости, дорогой! Я нашла работу. «Оптике Диксонов» нужен оптометрист, они хотят, чтобы я начала прямо сегодня. Буду работать четыре дня в неделю!

Я не огорчился. Мне и одному было неплохо.

– А еще я нашла человека, который будет за вами присматривать, пока я на работе. Ее зовут Урсула, она будет жить в твоей старой комнате на втором этаже. Наняли ее кем-то вроде экономки: убраться, присмотреть за вами, чтобы вы ели как следует. Миссис Воллери бедро беспокоит, будет лечиться несколько недель, но как же хорошо, что не надо гадать, на кого оставить дом!

– У нас же нет денег, – сказал я. – Вы сами говорили, помнишь?

– Вот поэтому я и выхожу на работу. А с Урсулой мы договорились. Ей как раз нужно пару недель пожить в нашей округе, так что будет за вами присматривать в обмен на жилье и питание. Она звонила сегодня утром, рекомендации у нее прекрасные!

Я понадеялся, что она хорошая. Прошлая наша няня, Гертруда, присматривавшая за нами полгода назад, была неприятная. Она постоянно разыгрывала нас с сестрой, например подтыкала нам одеяла под матрас так, что места для ног не оставалось. Нас такие шутки совсем не веселили, так что в один прекрасный день мы вышли на лужайку с плакатами «Ненавидим Гертруду!» и «Гертруда плохо готовит!», а потом подкинули лягушек ей в постель. Няня вернулась к себе в Швецию.

После завтрака я взял книжку и вышел в сад.

День был теплый и солнечный. Я взобрался по веревочной лестнице на толстую нижнюю ветку большого бука и принялся за чтение. Пока я читал, со мной не могло произойти ничего страшного, потому что я улетел далеко-далеко, к древним египтянам, в те дни, когда ужасная богиня Хатхор сеяла хаос, превратившись в львицу. Она убила столько народу, что пески Египта покраснели от крови, и усмирить ее получилось только хитростью – смешав пиво, мед и сонное зелье, а потом подкрасив все это алым, чтобы она подумала, будто это кровь. Хатхор выпила красную смесь и уснула. А потом Ра, отец богов, сделал ее богиней любви, чтобы теперь она могла наносить людям лишь душевные раны.

Я так и не понял, почему боги ее пожалели. Почему они просто не убили ее, когда была возможность?

Мне всегда нравились мифы. Они были не для взрослых и не для детей. Они просто были.

Взрослые книги мне казались бессмысленными, и действие там развивалось слишком долго. Читая их, я чувствовал, что взрослая жизнь скрывает от меня множество каких-то мифических тайн и, чтобы их понять, нужно пройти что-то вроде масонского ритуала. «Ну почему, – думал я, – взрослые не хотят читать про Нарнию? Про контрабандистов, тайные острова и опасных фей?»

Мне захотелось есть. Я слез с дерева и пошел мимо прачечной, пахнущей постиранным бельем, мылом и плесенью, мимо крошечного дровника, где хранилась растопка и уголь, мимо уличного туалета, в котором ждали, свисая на своих ниточках, пауки, мимо зеленой деревянной калитки, терявшейся в зелени сада, потом через черный ход в коридор и, наконец, в кухню.

Мама была не одна, а с какой-то незнакомой женщиной. Стоило мне увидеть эту незнакомку, как сердце мое заболело – и это не метафора. Боль кольнула меня на мгновение и тут же исчезла.

Сестра сидела здесь же за кухонным столом и ела хлопья.

Незнакомка оказалась очень красивой. У нее были коротко подстриженные светлые волосы, большие серо-голубые глаза и бледно-розовая помада. Я подумал, что она слишком высокая даже для взрослого человека.

– Дорогой, это Урсула Монктон, – сказала мама.

Я ничего не ответил, просто уставился на нее. Мама подтолкнула меня локтем.

– Здравствуйте, – выдавил я.

– Стеснительный малыш, – улыбнулась Урсула Монктон. – Но, уверена, когда он ко мне привыкнет, мы станем лучшими друзьями.

Она потрепала темно-русые волосы сестры, и та расплылась в щербатой улыбке.

– Вы такая классная! – сказала она и повернулась к нам с мамой. – Хочу быть Урсулой Монктон, когда вырасту!

Мама и Урсула рассмеялись.

– Ну какая же милашка! – промурлыкала Урсула и обернулась ко мне. – А ты что думаешь? Мы с тобой подружимся?

Я взглянул на нее, взрослую, светловолосую, в серо-розовом платье, и меня охватил страх.

Ее одежда не висела лохмотьями, она просто была сшита из серых и розовых лоскутов, но я смотрел на нее и прямо-таки видел, как подол развевается и хлопает на ветру, словно одинокий парус в пустынном океане под оранжевым небом.

Не помню, что я ответил и ответил ли вообще. Но хорошо запомнил, как вышел из кухни все такой же голодный, не взяв даже яблока.

Я ушел с книгой в сад, под балкон маленькой гостиной, в которой родители обычно смотрели телевизор, спрятался за клумбу и попытался заглушить голод историями о звероголовых египетских богах, которые то резали друг друга на куски, то воскрешали.

Вскоре в саду появилась сестра.

– Я ее обожаю! – сказала она мне. – Мы с ней теперь подружки. Смотри, что она мне дала!

Сестра достала из кармана кошелечек для монет, вроде того, который мама хранила в сумке. Закрывался он на защелку-бабочку и сделан был из серой кожи. Я почему-то подумал тогда, не мышиная ли она. Из сумочки сестра извлекла большую серебряную монету в полкроны.

– Смотри! Смотри, что у меня есть!

Я тоже хотел полкроны… Нет, не так. Я хотел штуки, которые можно купить за полкроны: наборы для фокусов, пластиковые мелочи для розыгрышей, книги и еще кучу всего. Но серого кошелечка с монетой в полкроны я боялся.

– Не нравится она мне, – сказал я.

– Это потому, что я первее тебя ее увидела, – ответила сестра. – Она моя подружка!

Я знал, что Урсула Монктон никому из нас не подружка. Мне хотелось побежать на ферму, предупредить Летти. Но что я мог ей сказать? Что наша новая няня носит серый и розовый? Что она странно на меня посмотрела?

Если бы только я не выпустил тогда руку Летти! Я был уверен, что это из-за меня появилась Урсула Монктон и ее не смоешь в слив, не выгонишь, подкинув лягушек в постель.

Все-таки в тот момент я должен был все бросить и бежать к Хемпстокам. Но я не убежал, и вот такси увезло маму в «Оптику Диксонов», показывать слабовидящим людям буквы, проверять, как они видят через разные линзы, а я остался один на один с Урсулой Монктон.

Она вошла в сад с тарелкой сэндвичей.

– Я поговорила с вашей мамой, – сказала она, улыбаясь бледно-розовым от помады ртом. – Пока я здесь, вам запрещено убегать далеко, детишки. Можете сидеть дома и гулять в саду. Если захотите к друзьям, я вас провожу. Но убегать без спроса не пойми куда нельзя.

– Конечно! – согласилась сестра и принялась жевать сэндвич с арахисовым маслом.

Я промолчал.

Мне ужасно хотелось есть, но я останавливал себя. Что, если эти сэндвичи опасные? Что, если я съем один, а он у меня в животе распадется на множество червяков, и они захватят мое тело, будут ползать под кожей, вываливаться наружу…

Я вернулся в кухню. Урсулы Монктон не было, поэтому я набил карманы яблоками, апельсинами и твердыми коричневатыми грушами, сунул под джемпер три банана и убежал в свою лабораторию.

Лабораторией я называл зеленый сарайчик в самом-самом дальнем конце сада. Одной стеной он был пристроен к здоровенному старому гаражу, рядом рос инжир, от которого мы никогда не видели спелых плодов: они завязывались среди огромных листьев, зеленели, а потом таинственно исчезали.

Сарайчик получил звание лаборатории, потому что в нем я держал свой набор юного химика. Его мне дарили каждый год, пока я однажды не смешал в колбе над горелкой какие-то реактивы. Смесь полыхнула, почернев, а потом отец унес мой набор в сарайчик. Он сказал, что не против моих экспериментов (ни он, ни я понятия не имели, что это за эксперименты, но ведь маме в детстве тоже каждый год дарили набор юного химика, и она многому научилась), но проводить их стоит там, где никто не унюхает.

Я съел банан и грушу, а остальное спрятал под столом.

Взрослые следуют проторенными дорожками, дети же – первооткрыватели. Взрослых устраивает ходить одной и той же дорогой сотни, тысячи раз: им не придет в голову сойти с пути, проползти под рододендронами, просочиться между решетками забора. В детстве я знал десятки разных путей, которыми можно было незаметно сбежать из сада. Я решил, что выскользну из лаборатории, проползу вдоль стены по краю лужайки, потом нырну в заросли азалий и лавра, окаймляющие сад, сбегу с холма, перескочу через ржавую ограду, и готово – я на дороге!

Никем не замеченный, я добрался до лавровых кустов и сбежал с холма, продираясь через колючую ежевику и островки крапивы, вылезшие с тех пор, как я в последний раз тут бродил.

Урсула Монктон ждала меня у подножия, рядом с ржавеющим забором. Она не могла добраться до него так, чтобы я не заметил… Но все-таки добралась. Стояла, скрестив руки, а ветер трепал ее серо-розовый подол, как парус.

– Я, кажется, сказала – не убегать из дома.

– А я и не убегаю, – заносчиво ответил я. – Это еще наша земля. Я исследую.

– Скорее шныряешь и вынюхиваешь.

Я ничего не ответил.

– Возвращайся в свою комнату, чтобы я тебя видела. Время дневного сна.

Я был слишком большой для дневного сна, но слишком маленький, чтобы спорить на равных со взрослыми, поэтому сказал только:

– Ладно.

– Не «ладно», а «да, мисс Монктон». Или «да, мэм».

Она уставилась на меня сверху вниз серо-голубыми глазами, неприятно напоминавшими прорези в гниющих лохмотьях. И казалась в этот миг совсем не красивой.

Я сказал: «Да, мэм» – и возненавидел себя за это.

Вместе мы поднялись обратно на холм.

– Твои родители больше не могут позволить себе этот участок, – сказала по дороге Урсула Монктон. – Его слишком дорого содержать. Скоро они поймут, что, продав его и дом застройщикам, решат все свои денежные проблемы. Все это, – она обвела широким жестом всклокоченные заросли ежевики, – превратится в дюжины одинаковых домиков с садиками. Если тебе повезет, поселишься в одном из них, а если нет – будешь завидовать тем, у кого получилось. Как тебе такой исход?

Я любил наш дом, любил сад, его диковатость и неухоженность. Любил так, словно это место – часть меня… А может, так оно и было.

– Кто вы? – спросил я.

– Урсула Монктон. Твоя няня.

– Нет, кто вы на самом деле? Зачем вы раздаете деньги?

– Все хотят денег, – сказала она таким тоном, будто это был самоочевидный факт. – Они делают людей счастливыми. И тебя тоже сделают, если перестанешь сопротивляться.

Мы прошли мимо кучи скошенной травы в саду, обогнули островок ярко-зеленой травы – ведьмин круг. Иногда, во время дождей, его наполняли ярко-желтые мухоморы.

– А теперь иди в свою комнату, – велела Урсула Монктон.

Я убежал от нее так быстро, как только мог, – через ведьмин круг, мимо розовых кустов и дровника прямо в дом.

Урсула Монктон уже ждала меня за дверью. Она не могла проскользнуть мимо, я бы увидел. Ее прическа выглядела идеально – волосок к волоску, помада блестела.

– Я была внутри тебя, – сказала она. – Так что позволь предупредить: если ты расскажешь кому-нибудь, тебе не поверят, а вот я узнаю, что ты проболтался, – ведь я пришла сюда в твоем теле. И когда я узнаю, сделаю так, что ты больше никому никогда ничего не сможешь рассказать.

Я ушел в спальню, плюхнулся на свою кровать. Зажившая ранка на ступне саднила и болела, ныло что-то в груди, и я решил сбежать в книгу. Этот трюк срабатывал каждый раз, когда настоящая жизнь становилась слишком сложной и невыносимой. Я стащил с полки стопку старых детских книг, доставшихся мне от мамы, и погрузился в чтение повестей о приключениях девочек, живших в тридцатые и сороковые. Обычно их врагами были контрабандисты, шпионы или «пятая колонна» (что бы это ни значило), но девочки были очень храбрыми и всегда знали, что надо делать. В отличие от меня.

Никогда еще я не чувствовал себя таким одиноким.

Я задумался: есть ли у Хемпстоков телефон? Вряд ли, но ведь миссис Хемпсток как-то позвонила в полицию сообщить о нашем «мини». Телефонная книга лежала внизу, но я знал номер справочной – оставалось прокрасться к телефону в родительской спальне и попросить у оператора справочной номер Хемпстоков с фермы Хемпстоков.

Я встал с постели, осторожно выглянул в коридор. Никого. Стараясь двигаться как можно тише, я на цыпочках вышел и быстро нырнул в соседнюю дверь.

Стены в родительской спальне были бледно-розовые, кровать накрыта пледом с огромными розами. Французские окна вели на лоджию, идущую вдоль всей стены. На белой с золотом тумбочке у кровати стоял такой же белый телефон. Я поднял трубку и, услышав хриплый гудок, набрал справочную, усердно крутя диск: один, девять, два…

Я ждал, что вот сейчас трубку возьмет оператор и скажет мне номер фермы Хемпстоков, – даже приготовился записывать на голубой тканевой обложке книги «Пэнси спасает школу».

Но оператор так и не ответил. Гудки все шли.

– Воспитанные мальчики не сбегают из комнаты, чтобы повисеть на телефоне, – раздался сквозь гудки голос Урсулы Монктон.

Я ничего не сказал, хотя точно знал: она слышит мое сопение. Пришлось тихонько положить трубку на рычаг и вернуться в нашу с сестрой комнату.

Я снова сел на кровать и уставился в окно.

Кровать плотно придвинута к подоконнику, и я любил спать с открытыми окнами, особенно в дождь: лежа с закрытыми глазами, я чувствовал прохладный ветер на коже, слушал, как шелестят и скрипят, качаясь, деревья. Иногда ветер бросал мне в лицо капли дождя, и тогда я представлял, как колыхаюсь на морских волнах в своей собственной лодке. Я не воображал себя пиратом, не плыл навстречу приключениям. Просто покачивался в своей лодочке.

Но сейчас-то была не ночь. И дождь не шел. Все, что я видел из окна, – деревья, облака и сиреневая дымка горизонта.

Под большой пластмассовой статуэткой Бэтмена, которую я получил на день рождения, у меня был спрятан стратегический запас шоколадок. Я ел их одну за другой и пытался восстановить в памяти тот миг, когда отпустил руку Летти и поймал ком гнилого тряпья, а потом… а потом почувствовал острую боль в ступне.

Я все прекрасно понимал. Это я провел ее сюда.

Урсула Монктон не настоящая. Она картонная маска, за которой прячется существо, вползшее в меня червяком. Хлопающие на ветру лохмотья среди пустоши под оранжевым небом.

Я снова сел за «Пэнси спасает школу». Коварные контрабандисты, притворявшиеся учителями, ответственными за распределение овощей, украли секретные чертежи с военной базы, удобно располагавшейся рядом со школой, и прятали их в выдолбленных изнутри тыквах.

«– Святые угодники! – воскликнул инспектор Дэвидсон из знаменитой Секретной службы по борьбе со шпионами и контрабандистами (ССБШК). – Мы даже не подумали там посмотреть!

– Пожалуй, мы должны извиниться перед тобой, Пэнси, – с неожиданной улыбкой сказала строгая директриса. Увидев, как блестят ее глаза, Пэнси подумала, что, кажется, совсем ее не знает. – Ты спасла репутацию школы! Но, пока ты не зазналась окончательно, разве мадам не задала вам проспрягать французские глаголы?»

Часть меня радовалась за Пэнси, а часть замерла от страха. Я ждал, когда вернутся с работы родители, и собирался все им рассказать. Все-все. «Я расскажу, – говорил я себе, – и они мне поверят!»

Отец работал в офисе, в часе езды отсюда, но я не очень понимал, чем он занимается. У него была очень милая секретарша с карликовым пуделем, и если она знала, что мы придем к отцу, всегда брала пуделька на работу, чтобы нам было с кем поиграть. Иногда, проезжая по городу, отец мог указать на какое-нибудь здание и сказать: «Это – наше». Но здания мне были неинтересны, так что я не спрашивал, что значит «наше» и вообще кто такие «мы».

Так я лежал и читал, пока Урсула Монктон не появилась в дверях и не сказала:

– Можешь спуститься.

Сестра сидела внизу и смотрела телевизор. Показывали познавательную передачу «Охота знать». Начиналась она всегда тем, что появлялся ведущий в индейском головном уборе из перьев и, крикнув: «Охота!», издавал что-то вроде дурацкого боевого клича.

Я хотел переключить на «Би-би-си», но сестра высокомерно глянула на меня и заявила:

– Урсула сказала, что я могу смотреть все что захочу, а тебе переключать нельзя!

Я посидел с ней минуту, глядя, как усатый старик учит британских детишек вязать рыболовные узлы.

– Она плохой человек, – сказал я.

– А мне она нравится. Она красивая.

Вскоре пришла мама, крикнула нам «Привет!» из коридора и пошла на кухню поговорить с Урсулой Монктон. Наконец она заглянула в комнату.

– Сейчас папа приедет, и сядем ужинать. Мойте руки.

Сестра побежала в ванную, а я остался.

– Мне она не нравится, – сказал я маме. – Можешь ее выгнать?

Мама вздохнула.

– Нет, дорогой, второй раз этот номер не пройдет. Урсула не Гертруда, она очень милая девушка из хорошей семьи. И просто обожает вас.

Вернулся отец, мама с Урсулой накрыли на стол. На ужин был густой овощной суп, жареный цыпленок с молодой картошкой и зеленый горошек – все мое любимое. Но я не съел ни кусочка.

– Я не голодный, – объяснил я.

– Не хочу ябедничать, – начала Урсула Монктон, – но кое-кто спустился из своей комнаты весь измазанный шоколадом.

– Опять ты ешь этот мусор, – проворчал отец.

– Весь этот сто раз переработанный сахар тебе не только аппетит, но и зубы испортит, – добавила мама.

Я испугался, что они заставят меня есть, но, к счастью, они не заставили. Так я и сидел, голодный, глядя, как Урсула Монктон смеется над папиными шутками. Он сегодня как будто специально для нее шутил.

После обеда мы все смотрели «Миссия невыполнима». Я любил этот сериал, но в этот раз мне было неуютно видеть, как человек стягивает с себя одно лицо, а под ним оказывается совсем другое. Конечно, это был просто трюк: герои надевали резиновые маски, чтобы обмануть врагов. Но я не мог отделаться от мысли: если Урсула Монктон стащит с себя человеческое лицо, что под ним окажется?

Мы с сестрой пошли спать. По расписанию сегодня была ее ночь, так что дверь была закрыта. Мне очень не хватало успокаивающего света из коридора; я лежал у открытого окна и слушал дом (старые дома по вечерам издают свои особые звуки). Я загадал желание и очень-очень сильно просил про себя, чтобы родители выгнали Урсулу Монктон и чтобы я смог пойти на ферму Хемпстоков и рассказать Летти, что я натворил, и чтобы она меня простила и все снова стало хорошо!

Сон не шел. Сестра заснула тут же: я всегда завидовал ее умению выключаться в любой момент.

В конце концов я вышел из комнаты, постоял на верхней ступеньке лестницы, прислушиваясь. Дверь в маленькую гостиную была приоткрыта, телевизор все еще работал. Босиком я неслышно спустился по лестнице и замер на третьей ступеньке, еще ниже – и меня стало бы видно из комнаты.

Я слышал бормотание телевизора, вспышки записанного смеха, но постепенно начал различать и голоса взрослых.

– Так ваша жена отлучается каждый вечер? – спросила Урсула Монктон.

– Обычно нет, – раздался отцовский голос. – Сегодня она пошла готовиться к завтрашнему мероприятию. А вот с завтрашнего дня ее не будет по вечерам всю неделю: они там с деревенским советом собирают пожертвования на какую-то благотворительность для Африки. То ли на рытье колодцев, то ли на контрацепцию.

– О рытье колодцев ничего не знаю, а вот о последнем наслышана, – сказала Урсула и рассмеялась высоким звенящим смехом, веселым и настоящим, совсем не похожим на хлопанье лохмотьев по ветру.

– А кто это у нас тут ушки греет? – вдруг спросила она, и дверь распахнулась. Урсула Монктон нависла надо мной, губы у нее были бледные и блестящие, ресницы черные, будто она только что накрасилась.

– Иди-ка в постель, – бросила она. – Живо.

– Я хочу поговорить с папой, – сказал я безо всякой надежды.

Она ничего не ответила, лишь холодно, неприятно улыбнулась, и я вернулся к себе, наверх, залез в постель и, полежав немного в темноте, решил не бороться больше с бессонницей. Но как только я это решил, сон тут же настиг меня – тревожный и неуютный.