Когда мне было тринадцать, я впервые спросил у матери, как она поняла, что любит отца? Его самого я не помнил, он погиб давно, но возможно это было и к лучшему. Меньше воспоминаний – меньше боли.

Мы тогда шли из магазина пешком. Светило солнце, а мои руки оттягивали сумки с продуктами.

Я помню ее удивление. Меньше всего ожидаешь услышать подобное от того, чей портрет украшает школьную сводку нарушений порядка почти каждую неделю.

– Ты в кого-то влюблен? – осторожно спросила мама.

На тот момент я не был. Но разве можно сказать точно, если даже не знаешь, что это за чувство.

– Я думаю, что пока не решил, – ответил я, носом ботинка подковырнув ком земли и подбросив словно мяч.

Мама улыбнулась и ответила:

– Когда будешь, ты не станешь сомневаться ни на секунду. Тогда и узнаешь, что это она. Ты просто почувствуешь. Сердцем.

Я хмыкнул.

– Похоже на сопливую романтическую хрень.

– Антон!

Я прищурил глаза, посмотрев на нее искоса.

– Любовь – это прекрасно. Хотя иногда больно. – В этот миг в ее взгляде мелькнула та самая грусть, что была почти привычной. Она возникала каждый раз, когда кто-то ненароком упоминал о прошлом. – Иногда любовь не оставляет выбора, как произошло со мной и твоим отцом. А иногда это выбор. Порой самый сложный в жизни.

– Не понимаю, о чем ты, – сморщился я. Самый сложный выбор, что мне предстоял в ближайшие сутки, решить, стоит ли Катька Кузнецова из восьмого «Б» разбитого носа. Потому что ее парень учился в десятом, и если я хотел с ней встретиться, то пришлось бы чем-то пожертвовать.

– Настанет время, и ты поймешь.

И вот я смотрел на приглашение из Парижа, в этот миг абсолютно точно понимая, что означали тогда мамины слова.

«Сможешь ли ты отказаться от собственного счастья, чтобы сделать другого человека счастливым?»

– Я не могу поверить! – расхаживая из стороны в сторону, возмущалась Адель. – Они оплатили мое обучение! Они… Да как они могли!

И швырнула в мою сторону распечатанный договор.

– Но разве ты не этого хотела? – осторожно спросил я, покрываясь холодным потом.

– Да, но… – она уселась на кровать, закрыв лицо руками. – Они знали. Знали все эти месяцы, что я только об этой стажировке и мечтаю, и были против. А теперь согласились. Знаешь почему?

Я приподнял брови, ожидая.

– Потому что поняли, так нас проще всего разлучить. Им плевать на мои мечты. Не узнай они, что мы вместе, ничего этого бы не было!

– Адель… – я пододвинул ее к себе, обнимая.

– Но хуже всего даже не это, – расплакалась она, вытирая кончик мокрого носа о мою шею. – Хуже всего то, что я действительно хочу поехать.

Вот оно, то самое признание, которого я подсознательно ждал, хотя и до смерти боялся. Учебный год закончился, и будущее уже нависло над нашими головами, с каждым днем все сильнее придавливая к земле и вынуждая делать тот самый выбор. Просить Адель остаться – своими руками лишить ее возможности жить так, как ей хочется. А разве не свободу я сам ценил больше всего в жизни, каждый раз отказываясь от предложений Севера? Поехать за ней в Париж – добровольно надеть наручники на себя. Иностранные языки мне давались плохо. Какую жизнь я смогу ей там предложить, заранее зная, что буду не в состоянии даже элементарно нас обеспечить?

И я ответил:

– Думаю, ты уже приняла решение. – Адель всхлипнула. – А я принимаю твое.

– Но мы же справимся, правда, Тони? У нас же выйдет?

– Конечно справимся! – заверил я, понимая, что у нас не будет ни единого шанса. Судя по слезам, что Адель лила на мою майку, она это тоже прекрасно понимала.

С тех пор, с отъезда Адель прошло три недели. Город, о котором она столько лет мечтала, принял ее с распростертыми объятьями. Вот на одном из фото она трудится с другими учениками в мастерской. Рядом портняжный манекен, на его шее сантиметровая лента. Адель улыбается в камеру. Она счастлива.

Следующее фото на занятиях в классе. На столах разложены тетради и учебники. А позади какой-то тощий француз. Его волосы завиваются, словно он все утро провел на пляже, на руках куча браслетов, а на шее какая-то дрянь, похожая на подвешенную на шнурок улитку. Вряд ли стоило к нему ревновать, но каждый раз, когда бы я не открывал это фото, мне хотелось кого-нибудь хорошенько отделать. Но я честно старался гнать эти мысли прочь.

«Надо поговорить, – прошло сообщение от Севера. – Я собираюсь выкинуть самую безумную вещь в своей жизни и хочу, чтобы ты сказал мне, что я поступаю правильно».

«Ты поступаешь правильно!» – написал я.

«Ты даже не выслушал!»

Я усмехнулся и собрался набрать его номер, но телефон зазвонил раньше.

– Уваров Антон Андреевич? – спросил незнакомый голос.

– Да, это я.

Поправив очки, я приоткрыл калитку дома.

– Я звоню из клиники по поводу вашей записи. Первый прием назначен на вторник. Вам удобно?

– Подождите. Это какая-то ошибка. Пару недель назад я оказался от операции. У вас устаревшие данные.

– Нет, – судя по звуку полистав страницы, ответила девушка. – Вчера пришло подтверждение оплаты. В полном объёме.

«Северов, чтоб тебя!» – едва ли не вырвалось из меня слово покрепче.

«Хочу, чтобы ты сказал мне, что я поступаю правильно».

«Сейчас я тебе все скажу!» – подумал я и попросил администратора повисеть на линии.

В трубке раздались гудки, а потом привычное недовольное «Да» Севера. Но что-то сказать я ему не дал.

– Слушай, мы с тобой нормально по-мужски договаривались, так какого хрена мне звонят из больницы? – разозлился я. – Я просил тебя не лезть?

– Тон, ты че пьяный?

– Я говорил, чтобы ты угомонился? Мне не нужны твои деньги.

– Иди проспись, ладно? А завтра поговорим.

И он положил трубку, автоматом перебросив меня на другой звонок.

– Могу я узнать фамилию оплатившего? – попросил я у все еще ожидающего администратора.

– Да, конечно, одну минуту.

К этому моменту я уже пересек задний двор и, открыл дверь. Стянул кроссовки, прижимая носками пятку, а очки бросил на трюмо.

Из кухни пахло чем-то горелым.

– Мам, – позвал я, потому что на нее это было катастрофически не похоже, зашёл на кухню и замер.

– Молодой человек, – раздался из телефона голос, но я уже ничего не слышал.

– Адель… – произнесли мы одновременно со специалистом клиники.

– Имя оплатившего – Адель Шульман.

Она стояла рядом с мамой, в одном из её фартуков, собрав длинные волосы в пучок на макушке. Одна щека вымазана в муке, а выбившаяся прядь прилипла к шее. Мы замерли, глядя друг на друга.

– О, вот и Антон, – обернулась мама, и полотенцем стёрла с лица Адель белое пятно. – Милый, а ты в курсе, что твоя девушка совершенно не умеет готовить?

Я ошарашенно покачал головой. Хотя прекрасно знал, что еще месяц назад она даже газ зажечь была не в состоянии.

– Что ты здесь делаешь?

Быстро сообразив, что к чему, мама заспешила в магазин, утащив с собой Полину, которая, услышав мой голос, тут же выскочила из комнаты, намереваясь в разговоре поучаствовать. Я закрыл за ними дверь и прислонился к ней спиной.

– Разве ты не должна сейчас быть в Париже?

– Я забрала оплату, – тихо ответила Адель, каждым словом все глубже врываясь в мое сердце.

– А как же подготовка к неделе моды? Разве ты не должна быть там?

– Ты, наверное, забыл, – непривычно ответила она. – Если Аделия Шульман что-то решила, ничто в этом мире не сможет ее остановить. «Там» мне больше не подходит. Потому что «там» нет тебя.

Я замер, не в состоянии поверить в случившееся.

– Знаешь, говорят, некоторые смотрят на мир сквозь розовые очки. Так вот, Уваров, ты смотришь сквозь черные. Причем, не только буквально. – Она подошла ближе и, обвив руки вокруг моей шеи, заглянула в глаза. А потом прошептала: – Я решила, что пора с этим заканчивать.