И вновь полетели дни, наполненные событиями до краев. Мирошников изнурял себя работой, уезжая из дома рано поутру, а возвращаясь глубокой ночью. Он строго настрого приказал Клавдии его не ждать и ложиться спать. Константин открывал дверь своим ключом и шел к себе в комнату на цыпочках, чтобы только добраться до кровати и в ту же секунду уснуть.

Заботливо оставленный на столе поздний ужин он даже не трогал, и Клавдия только горестно вздыхала поутру, что хозяин опять ничего не ел. Строптивый тон в общении, который Клавдия поддерживала в самом начале работы у нового хозяина, трансформировался почти в материнскую нежность. Экономка жалела своего работодателя и не знала, как помочь, раз даже все предложения о женитьбе он отвергал. А уж женитьба, по мнению Клавы, всегда решала все мужские проблемы.

Однажды вечером, подъехав к дому, Мирошников увидел, что окно кухни освещено. Клавдия его ждала. Она молча помогла раздеться и стояла, виновато опустив глаза. Крепко надеясь, что речь не пойдет об очередной красотке с хорошим приданным и незлобивым характером, он устало спросил:

– Что случилось, Клава? Может, завтра поговорим? Или тебе деньги на хозяйство дать?

– Киститин Палыч, ты уж не сердись на меня, бабу глупую. Только со мной седня опять преступная случайность произошла. Я, это самое, сёдня потерпевшая от криминального типа.

Мирошников схватился за голову:

– Ты давай без загадок рассказывай. Что произошло?

Жалостливо заглядывая в глаза хозяину и то потерянно крутя в руках полотенце, то разглаживая фартук на животе, Клавдия принялась рассказывать:

– Так я же не хотела, он сам привязался. Я не виноватая.

– Кто привязался? Толком рассказывай, устал я сегодня.

Экономка обидчиво поджала губы:

– Вот ты завсегда, хозяин, усталый. Цельными днями с преступным этим… илиментом сражаешься, не жалея живота своего, да разговоры с им разговариваешь. А на преданную економку у тебя никогда сил нету.

Мирошником машинально перевел в голове речь своей прислуги и подсказал:

– С преступным элементом, ты хочешь сказать.

– Ну да, с им, значит.

– Так что ты хочешь сказать про какую-то преступную случайность? Рассказывай, я тебя обязательно спасу.

Клавдия, подготовленное выступление которой уже несколько раз бесцеремонно прервали, ответила дрожащим голосом:

– Ты вот все смеешься, хозяин, а меня седня преступный… илимент чуть не прибил!

А потом заговорила быстро-быстро, опасаясь, что ее снова остановят:

– Ходила я нонче на базар. Народу там видимо-невидимо было! Купила яичков, молока, сальце у Севастьяна сторговала, погутарила с Трофимовной, у ей этот.. ривматизьм болючий. Потом глядела, как трактирщик Герасим девку свою малолетнюю за волосья тягал. И хотела уже иттить за уткой к Саввишне.

Рассказ становился все плавнее, Клавдия явно испытывала наслаждение от того, что хозяин ее слушает, а тот сидел обреченно, понимая, что спектакль придется досматривать до конца. И тут Клавдия сделала театральную паузу и перешла к самому трагичному моменту:

– И тут чую, кто-то меня вроде дерг за шубейку. Глядь, а там стоит такой страшенный, глаза – во, усищи – во! Стоит и прямо своими зенками на меня луп-луп, а потом корзинку – дерг! А я такая думаю, что не отдам продухты, которые хозяину дорогому несу, они нонче таких деньжищ стоят, и тоже – дерг! А он опять – дерг! И я тут как закричу: «Спасайте, люди добрые! Караул! Убивают!», а сама крепко гаманок держу, чтобы денежки хозяйские не уташшили.

Тут Мирошников снова не выдержал, понимая, что Клавдия перед ним стоит нисколько не убитая, а очень даже живая, так что, максимум, что могло случиться, это потеря корзинки с продуктами.

– Клава, так что ты кричала, что убивают? Он же только корзинку дергал, да и люди вокруг были.

Глаза экономки налились слезами.

– Все так обнакновенно кричат, и я кричала. Откель я знала, что он только грамотки хочет в корзинку бросить. Не понимаю я в них ничего. На стол твой положила, у тебя такие же видела, ты над ними ночами сидишь – убиваешься, без сна и отдыха. Опять задачу тебе принесла економка окаянная, пока ишшо не убитая.

Константин глубоко вздохнул, буркнул: «Спасибо, посмотрю», и пошел к себе. Дойдя до стола, он увидел аккуратно сложенную стопку листов, исписанных знакомым убористым почерком, и вязаный клочок, изображающий гроздь рябины.

На громкий крик хозяина Клавдия примчалась тотчас же.

– Клава, что это за человек на базаре был? Он с тобой разговаривал? Ты хорошо его рассмотрела? Куда он потом пошел?

Растерянная экономка, которая поняла, что хозяин встревожен, неуверенно начала говорить:

– Так я ж тебе так и обсказала: глазищи – во, усищи…

– Клава, мне нужны точные приметы. Как был одет? Какой рост? Возраст? Что ты еще можешь вспомнить?

Мирошников долго мучился с Клавдией, которая в конце уже совсем перестала понимать вопросы хозяина. Единственное, что она вспомнила, это солдатскую шинель на незнакомце. Наконец Константин махнул рукой и отправил расстроенную прислугу спать.

– Все, Клава, иди. Очень хорошо, что ты мне принесла эти бумаги, но все же постарайся еще что-нибудь вспомнить про человека в шинели. Иди пока, не мешай. Я буду читать.

***

Опус второй.

Коммерческий тракт – важная деловая артерия и большая удача для селений, через которые проходит. Александровская слобода не была исключением. Выгодное местоположение давало возможности и сулило перспективы. Всегда очень важно вовремя узнать полезную информацию. Издавна самым надежным местом, где можно было почерпнуть полезные новости, оказывался трактир. А его владелец, если он был умным и дальновидным, становился держателем известий и слухов, а значит, полезным человеком, который и нужную мысль вовремя подкинет, и совет даст, и нужную весточку передаст.

Именно таким был трактирщик Аким, которого за великий ум и прозорливость именовали всегда по батюшке – Аким Филиппыч. Отдыхал ли когда Аким Филиппыч, нет ли – никто не ведал. Он всегда был на своем месте, невероятно быстро перемещаясь по территории заведения, двора, сараев и конюшен. Казалось, что он был одновременно во всех местах, раздавая задания, осматривая заболевшего коня, принимая возы с продуктами, распоряжаясь на кухне.

Тем не менее, его также постоянно видели за небольшой конторкой в большой едальной зале. Он шуршал страницами огромного гроссбуха, зорко осматривал всех входящих, наблюдал за порядком, негромкими командами подстегивал девок, подающих на столы, и всегда был готов подсесть к уважаемому гостю, чтобы потолковать о ценах на пшеницу, о качестве кожи или капризах погоды. А чуть понизив голос, мог обсудить кандидатуру невесты для сына уважаемого посетителя, детали большого заказа на пиво или возможности получить деньги в рост. Все мог Аким Филиппыч.

Но в тот день было как-то неспокойно. То тут, то там вспыхивали жаркие споры, трактирный вышибала Пахомка Береза уже несколько раз усмирял стихийно возникшие драчки, и вон опять в дальнем углу собрались мужички-возчики и что-то жарко обсуждали вместо того, чтобы смирно, обжигаясь и торопясь, хлебать щи с мясом. И сын Акимов рядом отирался, жадно слушал, что говорят взрослые. Непорядок.

Аким закрыл толстенный фолиант, куда записывал свои расходы и доходы, убрал его в ящик конторки и неспешно направился в угол, где сгрудилось уже человек десять. Никто не ел и не пил, а это неправильно, это убыток трактиру.

Беседа была такая горячая, что даже появление хозяина, всеми уважаемого Акима Филиппыча, не заставило говорунов замолчать, только сын Акимов шмыгнул из зала, увидев подходящего отца. Верховодил здесь Викулка Шнырок, однорукий солдат из деревни Письмянка. Аким застал самые горячие речи.

– Был я давеча у кума в Акташе. Неспокойно там, братцы. Ох, неспокойно. При мне приезжали люди государевы, да читали манифест от государыни Екатерины, будто бы не царь Петр Федорович в Оренбурге обитает, а совсем даже простой мужик, то ли казак, то ли еще ктой-то. И звать его то ли Омелько, то ли Пугач. Писарь с рудника стращал, чтоб не прельщались обманным прелестным письмам, да не шли к тому самозванцу.

Да тут так опчество зашумело, нашлись мужички, которые кричать начали, что веры нет таким засланцам, как писарь ентот, а в Оренбурге совсем даже всамделишный царь-государь обитает. Его обманным образом от власти отстранили, а на трон взгромоздилась Катька блудная.

Теперь царь-батюшка верные войска собирает, кто поможет трон вернуть, да потом им дарует вольность, да земли плодородные. А еще налоги отменит и мздоимцев повесит. Нечего им землю поганить, да людям пакости чинить. Воля будет, мужики, – так кричали. Тут приезжие да писарь как взъерепенились, да заарестовать всех захотели. Только нас-то больше было, отбились.

В разговор вступил, степенно поглаживая окладистую бороду, проезжий купчина Трифон Иванов:

– А к нам в Бугульму прибыли войска государыни, да с генералом-аншефом Бибиковым во главе. Очень сурьезный такой генерал, хошь и молодой. Говорят, годов сорок ему, или малость больше. Только вокруг его ставки так и снуют посыльные, так и снуют. Войска туда-сюда гоняют. Солдатики говорили, что победы несметные одёрживают, татарские и башкирские отряды кромсают, как маслице режут.

Лицо Викулки налилось бордовым цветом:

– Врешь, купчина! Войска царя-батюшки направились к Самаре. Все подчистую примыкают к ним, готовые присягнуть Петру Федоровичу, невинно лишенному престола. Всех как есть дармоедов и мздоимцев на деревьях вздергивают, да народцу простому волю обещают. Помещичьи усадьбы пылают, шоб ни единого духа извергов не осталось. Робяты хлеб у извергов забирают, да скотину по домам разбирают. В ополчения людишки собираются, по одному человеку с каждых пяти душ. А там и башкирцы к ним примкнули, они хоробрые робяты, на коняшках своих лихо скачут, да в бою больно ярятся, удержу не знают.

– А у нас в Бугульме…

– А у вас в Бугульме, – перебил купчину Викула, – даром что войска регулярные стоят, зато войска царя-батюшки кругом ходили, да в соседних селениях всех как есть подняли. Если кто не подчинялся, тех навек успокаивали, шоб не мешали истинному властителю в его делах праведных. Я сам слышал, что в Бавлах казаки своего атамана посадили на цепь, шоб к царю-батюшке отвезти. А в Нагайбаке мужички со своим воеводой расправились.

– И в Нагайбаке? – к говорившим протиснулся невысокий мужичок. – Так у меня там дочерь живет, замуж туда отдал. Там тоже волнуются мужички?

Викулка довольно засмеялся:

– Генералишка Фрейман направил в Нагайбак для усмирения своих башкирцев, так они своего командира заломали, да к царю-батюшке перешли. Лихие молодцы! В Акташе и Заинске наши уже стоят, Заинск и Кунгур от Казани отрезали. Мензелинск, Елабуга – все ждут, когда власть сменится, да обозы с продовольствием, которое добывают у помещиков и купцов отбирают, шлют в войска.

– И штош, мил человек? Так уж войска государыни и откатились? Али дюжат? – вступил в разговор Аким Филиппыч. – Намедни проходили у нас государевы войска. Так гутарили, что они сильно потрепали смутьянов.

– Тут, Филиппыч, врать не буду, не приучен врать-то, – солидно ответил хозяину Викула, – генерал-то Бибиков, даром что молод, немного потеснил наших.

– А и правильно, что врать не хочешь. Так-то он селение Сухарево взял под свою руку, да три деревеньки, которые мятежниками были заняты, полностью порушил, да пожог. Потом направился к Заинску. По дороге встренулся с атаманом Аренкулом Асеевым, да побил его воинство. Потом по дороге к Заинску еще один отряд встренул. И их он побил, да пушки их забрал. А в Заинске предателей, которые городишко сдали, отправил в Секретную комиссию в Казань.

Аким ударил открытой ладонью по скамье:

– Дьячков, которые кричали многолетие Омельке тому Пугачу, высекли нещадно. Переметнувшихся солдатиков сквозь строй прогнали. И многие тогда к генералу с повинной явились. Так что не завирайся, мил человек.

Ежели снидать пришел, тогда сядь и ешь, как божий человек. Только не смущай людишек пустой болтовней. Насытишь живот, и иди своей дорогой. Расходись, мужики, не гневите господа. Моя Нюрка такие наваристые щи с говядинкой сварганила. Братья татаре, вам такое можно. Не обидите своего Магомеда. Сядайте, сядайте, мужики. Айда хлебать варево.

Мужики, тихонько переговариваясь, разошлись по разным столам, девки-подавальщицы шустро забегали между едальной залой и кухней, и вскоре в зале установилась обычная атмосфера, присущая любому трактиру в любой точке Российской Империи. Даже подстрекатель Викула вместе со своим товарищем в углу взялись за ложки.

Аким Филиппыч вздохнул с облегчением, вышел на улицу, посмотрел, как старшенький сын, опора и надежа, доливает воду в поилку для лошадей, затем вернулся в дом. Все было спокойно. Аким снова встал за свою конторку и достал из ящика толстенную книжищу. Он открыл ее на нужной странице и, изредка поглядывая на подстрекателя Викулку, продолжил писать то, на чем остановился:

– И рассказал сей государев человек, что мятежники захватили многие города и селения Казанской губернии. Особливое место занимала при этом Бугульминская слобода. Будучи выгодно расположенной между Казанью, Уфой и Оренбургом, она была бы ценной добычей для восставших. Потому там активно действовали отряды Мусы Мустафина, Осипа Енгалычева и Аита Уразметева, присягнувших самозванцу.

Не зря именно здесь держал оборону генерал Фрейман. Отсюда после прибытия войск генерала-аншефа Бибикова генерал Фрейман был направлен под Татищеву крепость, где нанес такое серьезное поражение войскам Пугача, что от него откололись командиры восставших, как то Муса Мустафин, который тремя месяцами ранее присягнул самозванцу.

А по городам и весям объявляют манифесты правительственные – великодушные к верным слугам монархини нашей и справедливые к врагам престола:

– Приметами оный злодей Омелька: росту среднего, лицом смугл, волосы на голове и бороде темные-русые с сединою, во рту в верхней челюсти одного зуба нет, правая рука прострелена. И кто же оного злодея у кого присмотрит, донесет, а всего лучше если сам поймает и приведет, оный все то награждение получит, о которых в Высочайших Ея Императорского Величества манифестах объявлено. Напротиву же того, буде в каком селении оный злодей как принят и укрыт будет, то все оное селение, считая злодеями и сообщниками всех, военною рукою жестоко наказано будет и род оставшихся людей навеки злодеями и бунтовщиками признаемы будут.

***

Константин дочитал последние страницы, аккуратно поправил стопку листов, достал четки и задумался. Что-то из этой информации он знал. В частности, он знал, что генерал-аншеф Александр Ильич Бибиков был видным государственным и военным деятелем, участвовал в подавлении восстания в польских областях, в карательной экспедиции против восставших заводских крестьян Урала и Сибири, очень успешно противодействовал мятежу Емельяна Пугачева.

Вспомнилось, что действительно во время подавления пугачевской смуты его штаб базировался в Бугульме. Там же он в возрасте сорока четырех лет умер то ли от холеры, то ли отравленный агентом польских конфедератов. Это довольно широко известные факты, но они забылись, а вот сейчас всплыли в памяти Мирошникова.

Почему-то таинственный автор этого повествования счел необходимым в такой форме, практически из уст простых обывателей – посетителей трактира и его владельца, напомнить эти моменты истории. Более того, свой опус неизвестный автор направил опять ему, судебному следователю Мирошникову. Теперь вообще не было никаких сомнений, что получателем послания должен стать именно он. Один раз автор мог ошибиться, но вторая порция листков тоже попала именно к нему. Причем, доставлена она оказалась очень забавно. Мирошников фыркнул, вспомнив рассказ Клавдии про преступную случайность и криминального «илимента» с усишшами и глазишшами.

Смех смехом, но странный сочинитель вновь выбрал экзотический способ доставки корреспонденции. Он выследил экономку Константина, проследовал за ней на рынок, и только там решил подбросить листки. Он не сделал это посреди пустынной улицы, а именно в толпе, чтобы иметь возможность быстро затеряться среди людей.

Да и чисто психологический момент – отсутствие наблюдательности у Клавдии он явно просчитал, поняв, что она вряд ли запомнит его приметы. Возможно, поэтому он в своем облике сделал бросающиеся в глаза детали – большие усы и солдатскую шинель. Хотя может быть, он просто воспользовался чьими-то услугами, а не передавал бумаги сам.

Мирошников до сих пор помнил свое первое дело, которое вел в качестве следователя. Там преступник неоднократно пользовался помощью приятеля-забулдыги, спившегося актера провинциального театра.

Кстати, странная манера подкладывать вязаный клочок с изображением ягод рябины, которую использовал автор послания, тоже несла налет театральщины. Странный и опасный тип, убивший старушку и стащивший ее рукоделие.

События, легшие в основу странного повествования, так или иначе, имели отношение к персоне почившего государя Петра Федоровича. Но почему? Какая странная навязчивая мысль одолевала автора?

Неимоверно зевая, Мирошников разделся и улегся под одеяло. Надо было хоть немного поспать, а завтра с самого утра ехать к Горбунову, его тоже надо поставить в известность о появлении новых листков.

Конечно, все больше сочинение неизвестного автора походило на тайные теории дворцовых заговоров, которые разрабатывали господа студенты в своих запрещенных обществах, но странная связь с персоной самого Мирошникова и неразгаданным убийством в Малиновке продолжала занимать мысли.