Возбужденный Константин то носился из угла в угол комнаты, взлохматив обычно аккуратно уложенные волосы, то по своей привычке пытался облачить услышанную невероятную историю в привычные схемы и таблицы, то выбегал на улицу и бродил по двору в ожидании посыльного из монастыря. Ничто не могло отвлечь его от мыслей о судьбе несчастной Маши и ее душевнобольного брата.

По логике вещей и в соответствии с Уложением о наказаниях выходило, что Маша виновна, потому как скрыла преступление и прятала преступника. Ее брата должны были изолировать в лечебном учреждении, ведь, скорее всего, мысль об убийстве у него зрела давно, когда они с дедом обсуждали предательство Серафимы. Василий был опасен для общества, но Маша не знала о страшных планах.

Сейчас настоящий преступник мертв. Его подстрекатель дед Клим – мертв. Даже Серафима, которая предала Клима, тоже мертва. Жива Мария, и ее могут заставить ответить за всех.

Вряд ли Василий, который почему-то хотел посвятить Константина в эту историю, представлял, что за его злодеяния отвечать придется сестре, весь грех которой был в огромной любви к брату и желании уберечь его. В его больной голове не было места для этой мысли. А Маша, увозя брата все дальше и дальше, только приближалась к тяжелой развязке.

Косточки на четках щелкали с немыслимой быстротой, пытаясь помочь хозяину решить задачу со многими неизвестными.

Лишь на следующий день за Константином пришли. Он надеялся сейчас же увидеть Машу, потому практически бежал к монастырю, но ему пришлось остановиться перед калиткой, немного подождать, а только потом проследовать в кабинет игуменьи.

Матушка Евфалия в кабинете оказалась не одна. Рядом с ней находился невысокий мужчина, всем видом напоминавший доктора, а в углу сидел странный лохматый мужчина с явными следами тяжелейшего похмелья. Он с трудом дрожащими руками налил себе в стакан воду, в три крупных глотка ее выпил и только потом поднял мутные глаза на вошедшего Мирошникова.

Недовольная матушка ворчала:

– Что делать с тобой, чадо скудоумное. Многомудрое, но скудоумное. Рассказывать тебе о вреде чрезмерного пития бесполезно. Оскверняешь дом, в котором обитают благочестивые монахини и послушницы, пребывающие в уединении и предающиеся молитвам. Давай соберись, да делом надо заняться.

Мужчина, похожий на доктора, согласно кивал головой, а второй мужчина загудел неожиданно густым голосом:

– Как всегда права, матушка Евфалия. Питие есть грех. Аз есмь грешник.

Игуменья отмахнулась от мужчины и обратилась к Мирошникову, указав ему на стул:

– Господин Мирошников, нам о многом надо поговорить. Видит Бог, я не зря вынуждена терпеть в стенах божьего дома эту заблудшую овцу, греховодника и распутника, которого зовут Ипполит Валерианович Баринов. По странному стечению обстоятельств он блестящий адвокат, о прочих ипостасях, которые ему присущи, я умолчу. И он, к сожалению, сейчас нужен.

Здесь также находится доктор Воробьев Иван Андреевич. Куда мир катится! Какой день подряд столько мужчин в женском монастыре.

– Очень приятно, – произнес Мирошников, пожимая неожиданно крепкую руку чуть привставшего при этом адвоката и мягкую белую руку доктора.

– Мне тоже приятственно, конечно. Вот матушка частенько ругается на меня, а ведь снова позвала к себе. Знать, дело какое-то хитрое требуется от заблудшей овцы, греховодника и распутника, а также от господина Касторкина, который здесь явно не только для того, чтобы пьянчугу к жизни возвращать, – продолжая говорить, адвокат снова потянулся к графину.

– Ипполит, прекрати обзываться. Придумал еще – Касторкин! – проворчал доктор.

– Могу еще назвать Пилюлькиным, если тебе так больше понравится, Ванька.

Матушка игуменья недовольно помахала перед носом рукой, отгоняя сивушные пары, и строго сказала:

– Все, Ипполит Валерианович. Кончай юродствовать. Есть очень серьезное дело, его надо быстро решить. Надеюсь на твой ум, который, к счастью, ты никак не можешь пропить, хотя очень стараешься. Видать, не зря Господь привел тебя в родной город, когда ты так нужен. Знать, так должно быть. А доктор – ну, доктор тоже здесь не так просто находится.

Адвокат дурашливо замахал руками, а потом с видом смирения сложил руки на коленях и прогудел:

– Слушаю, матушка.

– Вот и слушай, виноглот беспросветный.

Игуменья обратилась к Мирошникову:

– Буду с вами предельно честна. Я очень сожалею, что не стала интересоваться деталями дела, когда давала согласие Василию на ваш разговор с Машей, если вы здесь появитесь. Маша мне тогда сказала, что вы вряд ли ее найдете, а она запуталась и наделала много глупостей, которые будет теперь смиренно замаливать.

С такими решениями к нам часто попадают женщины. Многие из них становятся послушницами, живут некоторое время у нас, успокаиваются, принимают важные решения, а потом покидают нас. Это нормально, и я все прекрасно понимаю. Я думала, что у Марии просто какое-то любовное дело. Мирская жизнь полна соблазнов, особенно для молодых девушек.

Маша, сообщив о желании остаться в монастыре, первым делом решительно попросила разрешения поменять имя, поскольку мирское имя ей было тяжело носить, и она хотела начать жизнь заново. На сегодняшнем этапе ее послушания этого не требовалось, но мы пошли навстречу. Конечно, у бедной девочки, простите, бедной сестры, сложилась очень непростая ситуация. Она вчера рассказала мне всё… после чего ее в очередной раз свалила болезнь. Болезнь тяжелая, и даже в стенах монастыря она проявлялась уже несколько раз.

Несчастная сестра очень обостренно воспринимает свою неприглядную роль в этой истории. Она грешна перед людьми, перед людскими законами и перед Богом, но она раскаивается. Я готова назначить ей любое покаяние и окажу любую поддержку. Но слово игуменьи монастыря не будет иметь большого веса в суде, если он будет.

– И даже малый вес вряд ли будет иметь, – вмешался Ипполит.

– Тем более.

– Матушка, мы вчера не договорили с Машей… сестрой Иларией, но может…

Игуменья резко прервала Константина:

– Нет, вы больше с ней не увидитесь. Я не дозволяю. Говорить будете со мной и Ипполитом Валериановичем, которого я пригласила для обсуждения. Я не сильна в вопросах Уложения о наказаниях, а он преуспел в этих делах, ибо крючкотвор и краснобай, каких мало. В деле Марии много нюансов, а вы слишком заинтересованное лицо.

К сожалению, я не успела рассказать адвокату суть дела из-за его… из-за его непотребного состояния с самого раннего утра. Сейчас введу в курс дела, и будем думать. Что касается сестры Иларии, то она очень плохо себя чувствует. Мы делаем сами все возможное для помощи, а также приглашаем доктора Воробьева. Сейчас она находится под защитой Церкви, и мы здесь собрались, дабы совместно помочь ей.

Надо отдать должное игуменье Евфалии, обстоятельства дела она изложила четко и без лишних рассуждений. Ипполит Валерианович с первой секунды, как она заговорила, схватил карандаш и что-то принялся чиркать на бумаге, время от времени посматривая на Мирошникова. Первый вопрос, который он задал Константину после завершения рассказа, был:

– Константин Павлович, а как вы относитесь к Маше? Как мужчина.

Константин помедлил только секунду и твердо ответил:

– Я ее люблю и не хочу, чтобы она была наказана.

Ипполит Валерианович кивнул лохматой головой:

– Одобряю. К сожалению, наши законы не могут учесть все нюансы, хотя вы сами законник и знаете обязанность родственников поместить душевнобольного в лечебницу.

Доктор вновь утвердительно закивал головой и добавил:

– Душевнобольные, не склонные к агрессии, вполне могут жить в семьях.

Адвокат продолжил:

– Я так понимаю, про убийство речи никогда не шло, а Мария узнала о преступлении уже после его совершения. Значит, изначально ее вины нет в том, что сумасшедший братец грохнул старушку.

– Ипполит Валерианович!

– Что такое, матушка? Ах да, я постараюсь следить за своими языковыми экзерсисами. Так вот, я продолжаю. Даже если бы были живы дед и внук, суд ничего с ними не мог сделать, потому как доказать подстрекательство деда практически невозможно, а внук попадает только под требование о направлении в специальное учреждение, и то только при соответствующем поведении.

– Вот как? Есть такой порядок?

– Да, матушка. Остается девушка. Любовь к больному брату нигде не фигурирует в законах как смягчающее обстоятельство. Заставить присяжных заплакать и встать на сторону обвиняемой может только хорошая защита. То есть я.

– Для того я тебя сюда и позвала, греховодник ты сладкоголосый. Если я обращусь к архиерею, получится ли передать дело в церковный суд? Хотя я уже услышала некоторую важную информацию от вас с доктором.

– Нет, матушка, и ты сама знаешь про церковный суд. У нас уже был такой опыт с одной твоей протеже. Он скажет, что церковный суд только для решения внутрицерковный дел. Даже если архиерей по какой-то причине захочет помочь девушке, может найтись какой-то недоброжелатель, он заставит пересмотреть дело в мирском суде.

Мирошников добавил:

–Я даже думать не могу, что Маше предстанет перед судом, и что именно я буду способствовать этому. Перед любым судом, в том числе, церковным.

– Похвально. Люблю таких настоящих мужчин, которые готовы сделать все для своей женщины. Но вернемся к вопросу защиты. Прекрасный пример – господин Плевако, который выигрывает заведомо провальные дела, искусно манипулируя присяжными, что уж скрывать. Я тоже не лыком шит, матушка Евфалия не зря меня позвала, и я уже вижу, как построю свою речь, рассказывая о том, как она обожала братца, как они жили вдвоем без родителей, как она заменила больному мальчику отца и мать.

Эх, милые вы мои! Это такой восторг – нажимать на тончайшие струнки человеческих душ! Вызвать нужную эмоцию, заставить раскрыться самые глубоко запрятанные качества человеколюбия и всепрощения!

Да, Константин Павлович, матушка Евфалия, я заинтересован в этом деле, я буду его вести.

Матушка игуменья сидела в задумчивости, а взволнованный адвокат вдруг забыл о своем болезненном состоянии и носился по тесному кабинету, натыкаясь на предметы.

– Ипполит Валерианович, – Мирошников остановил стремительный бег воодушевленного законника, – но я настаиваю: Маши в суде не будет. Я не хочу, чтобы даже имя ее трепали.

– Конечно, конечно, оформим, что она находится в лазарете при монастыре, залечивает душевные раны после гибели братика и дедушки. Придумаем что-нибудь, – небрежно махнул рукой адвокат, – надо только добиться передачи дела в Москву. Там у меня больше возможностей, я все организую. Константин Павлович, со своей стороны оформляйте материалы в суд. Оправдаем заблудшую барышню, нажмем на нужные рычаги.

– Ипполит Валерианович, ты тут такие картины рисуешь, но дело в том, что Маша сама пришла в монастырь с мыслями о покаянии, поскольку осознает свой грех. Это ее решение, о чем бы тут ни думал Константин Павлович. И ей действительно лучше остаться в монастыре. Да и есть тут некоторые обстоятельства… Господь так распорядился…

– Говори, матушка. Мне нужно знать все.

– Подожди, Ипполит.

Мирошников, который никак не разделял энтузиазма Ипполита Валериановича, поднял глаза на игуменью.

– Матушка, мне нужно поговорить с Машей. У меня есть свой вариант, я надеюсь ее убедить.

– Какой вариант, смею спросить? – игуменья с самым воинственным видом встала напротив Мирошникова.

– Я уеду с ней. В Сибирь, на Дальний Восток, в Китай. Я смогу заработать нам на жизнь. Но я не хочу, чтобы трепали ее имя в суде, или хоть кому-то пришла в голову идея ее наказать. Маша только должна согласиться на такой выход.

– Эка ж вы придумали, – возмущенная игуменья всплеснула руками, – одна жизнь себе испортила, теперь еще один хочет того же! Не будет моего благословения Маше на такой шаг! Да и вообще не по-божески это, невозможен такой вариант. Неужели Всевышний нас затем здесь всех свел, чтобы вы всю жизнь в бегах провели?

Он хочет, чтобы мы умыслили выход из ситуации, а Ипполитка дело говорит: сердца людские надо смягчить, тогда суд не только по букве закона будет, а по любви. Раба божия Илария по мирским законам должна оказалась ни в чем не виновной. Любовь сестринская к убогому умом брату – то благо. А то, что скрывала виновного, – отмолит она тот грех.

Да и вам вместе… не быть вам вместе, Константин Павлович. Она пришла в монастырь, чтобы остаться здесь. И это самое правильное, вы поверьте. Всевышний ее спасает тем, что вложил в ее голову такое решение.

– Матушка игуменья, я должен поговорить с Машей. Я не верю, что она хочет провести всю жизнь в монастыре в отмолении греха. Она молодая красивая девушка, я ее люблю. Ей жить надо. Я заберу ее с собой, – Константин говорил максимально сдержанно, до боли стиснув зубы, и не давая себе скатиться в крик.

– Не гневи бога, Константин Павлович, – игуменья строго посмотрела на Мирошникова и повторила, – не гневи бога. Нельзя, она больна. Очень больна. Ее место здесь.

В разговор вступил молчавший ранее Ипполит:

– Матушка, ты все же дай возможность им поговорить. А я уж с господином следователем по своему, по-юридически потолкую. Посидим мы вдвоем, авось выход и найдем. Не будем мы тебя своими разговорами крючкотворными от дел духовных отвлекать. Пусть поговорят, мужчина должен понять, чего хочет его женщина. Тебе ли этого не знать. Понимаю, ты хочешь добра девице, но может в этом разговоре будет самое большое добро, которое ты можешь сделать.

Игуменья помедлила, бросила быстрый взгляд на доктора и согласно кивнула. Потом повернулась к Константину и произнесла:

– Я вам еще не все сказала. Но раз так хотите увидеть ее – мужайтесь, вам многое придется еще пережить. Возможно, вам было бы лучше не настаивать на этой встрече. Потом поговорите с доктором Воробьевым, и это будет очень нелегкий разговор. Ах, бедное дитя! У нее, конечно, есть шанс, но он такой… Константин Павлович, он вам не понравится. Но на то, видать, божья воля и людские законы.

– Не пойму я вас, матушка. Позвольте мне поговорить с Машей, а потом все обсудим. Для меня главное знать, чего хочет она. Я сделаю все, чтобы она не появилась в суде.

Только доктор услышал тихие слова игуменьи:

– А она там вряд ли появится.

Доктор согласно кивнул.

***

У Константина мучительно сжалось сердце при виде Маши, лежавшей на скромной койке в монастырской лечебнице. Худенькое лицо казалось неестественно прозрачным и ясным, такими возвышенными и неземными рисуют мадонн. Тонкие пальчики лежавших поверх скудного одеяла рук нервно подергивались. Услышав, что в комнату вошли, девушка медленно открыла глаза.

– Константин Павлович, зачем вы здесь, – короткая фраза явно далась с трудом.

– Маша, как я мог не придти? – спазм в груди не давал говорить, а на глазах навернулись слезы.

Из-за спины Мирошникова вышла игуменья.

– Константин Павлович, у вас есть буквально пять минут. Сестра Илария очень слаба.

Константин увидел, как по щеке Маши поползла слеза, и он, едва сдерживаясь, попросил:

– Попрошу всех оставить нас. Прошу вас, выйдите все вон.

Игуменья хотела что-то сказать, но только тихо напомнила:

– Пять минут. И доктор обязательно будет рядом. Ты уж не обессудь, Константин Павлович, так надо, – и вышла в сопровождении монахини.

Константин подошел к кровати, опустился на колени и прижался головой к руке девушки. Он с трудом прошептал:

– Маша, девочка моя, как же так?

– Так вышло, Константин Павлович. Бог простит. Он знает, что я не желала никому зла.

Константин поднял голову и заговорил, вглядываясь в любимые глазки, еще не так давно веселые и лукавые, а сейчас печальные и тусклые:

–Я не успел сказать тебе в той, прошлой безмятежной жизни, что люблю тебя и буду любить и холить вечно. Любимая, мы уедем с тобой далеко-далеко. Мы уедем, и ты забудешь весь этот кошмар, снова станешь счастливой и радостной. Мы будем жить друг для друга и каждый день радоваться нашей встрече. Любимая, скажи только слово, и я сделаю все так, как надо. Я уже все придумал, все получится, я даже знаю, куда поедем. Нам будет хорошо вместе. Маша, скажи «да» и все в твоей жизни изменится. Скажи «да».

Голос Маши был совсем невесомым:

– Нет.

Константин даже отпрянул в сторону, не ожидая такого ответа.

– Но почему? Ты не веришь мне?

– Верю. Но я никогда не забуду, что я преступница… да, преступница. Преступница. Преступница.

С каждым разом голос Маши становился все громче и тверже, а сама она привстала на кровати и продолжала говорить, глядя пустыми глазами куда-то в угол:

– Преступница. Я – преступница. Не бедный ангел Вася, а я – преступница. Я не удержала его. Он упал со скалы. Ах, сколько крови! Бедный братик, тебе больно. Гнусные камни, какие они острые!

Константин попытался прижать девушку к себе, но она с неожиданной силой оттолкнула его и продолжила что-то шептать, только уже тихо, невнятно, время от времени громко выкрикивая: «Вася, братец! Держись, не упади. Я иду к тебе, я помогу! Маменька, я спасу нашего ангелочка. Какой же он миленький, мой братик. Агу, малыш, сейчас сестричка уложит тебя спать и споет колыбельную. Спи, Василек».

Она раскачивалась на кровати и дрожала, как от страшного холода.

Доктор, находившийся за спиной оцепеневшего и не верящего своим глазам и ушам Константина, положил ему руку на плечо:

– Вам пора. Как мы с матушкой и предполагали, ваша встреча опять спровоцировала приступ. Идите, я останусь с сестрой Иларией. Это просто несчастная сестра Илария, это не Маша. Увы, голубчик. С генами ничего не поделаешь. Если есть болезнь в роду, она чаще всего настигает. Идите, вам не нужно этого видеть.

– Но это же только последствие сильного стресса, это же пройдет, доктор!

– Крепитесь, молодой человек. Это безумие.

***

Мирошников потом часто пытался, но так и не смог восстановить в памяти ни долгий профессиональный разговор с прожженным адвокатом, ни жуткий запой и похмелье, в котором частенько оказываются мужчины, когда привычный, понятный мир рушится, и нет возможности помочь любимой женщине. Мужчине трудно чувствовать себя бессильным.

Потом была дорога домой, вынужденный отпуск, в который его выпроводили ввиду тяжкого состояния с формулировкой «Не сметь показываться на людях», затем приезд адвоката Ипполита, который планировал довести дело до конца.

Вроде все теперь казалось простым и ясным. Мария не просто больна, а душевно больна, что делало ее неподсудной. Злой семейный рок. Клеймо.

Кажется, можно тихо закрыть дело, поскольку по делу помещицы Сысоевой дееспособных обвиняемых нет. Но следовало сделать это так, чтобы никогда никому не пришло в голову достать дело из архива. Константин очень сильно надеялся на полное выздоровление Маши, несмотря на заверения доктора Воробьева, что это невозможно. Значит, все же нужно закрытое заседание суда и полное оправдательное решение.

Было получено разрешение доктору Воробьеву подготовить медицинское заключение по состоянию Марии с предоставлением во врачебную управу для утверждения.

Ипполит и Константин вдвоем допоздна сидели за бумагами, сочиняя формулировки, строча запросы и прошения и без устали гоняя испуганную Клавдию варить кофе, потому как на пьяную голову дела не сделаешь, а кофеин хоть ненадолго, но помогал вернуть ясность ума. Ипполит при этом кричал, что он бывает крайне красноречив, находясь в суде подшофе, но Константин отвешивал ему при этом подзатыльник и орал, что не даст защищать любимую Машу какому-то забулдыге подзаборному, тем более, что нетрезвый юристишка ради красного словца может наговорить в суде лишнего.

Ипполит с пьяной настойчивостью доказывал, что он гарантирует гипнотический эффект своей речи на присяжных – по сути, простых обывателей. А лояльный судья и не самый убедительный обвинитель довершат дело, один – вольно, другой – невольно.

Константину казалось, что в жизни нет ничего важнее дела Маши. Все остальное для него стало незначительным и ненужным. Ничтожным.

Но даже надежная как скала Клавдия не смогла остановить супругу предводителя дворянства, прибывшую с важной миссией спасти завидного жениха от какого-то любовного фиаско, о котором ей рассказал супруг. Решительная Анна Ивановна ворвалась в кабинет и попыталась сообщить, что свет клином не сошелся на даме, которая отвергла уважаемого Константина Павловича. А как раз сейчас у нее есть на примете…

Тут даже молчавший в недоумении Ипполит попытался возразить, но Константин опередил и высказал, наконец, все, что хотел сказать о непрошенных советчиках и дурной привычке совать носы в чужие дела. Потом было стыдно и пришлось извиняться и перед самой Анной Ивановной, и перед ее супругом, но это было потом.