Калитка в монастырской ограде отворилась и появилась Маша. Она шла к Константину летящей, стремительной походкой. Скромная одежда послушницы казалась бальным нарядом, в котором юная дебютантка отправилась на свой первый бал. Неужели это та, всего час назад казавшаяся страдающей и скорбящей?

Однако стоило Константину броситься навстречу к любимой, как все очень быстро изменилось: Маша отпрянула в сторону, ее глазки погасли, а ручки судорожно прижали к груди небольшой сверток. И голос, которым она обратилась к Константину, был сух и строг:

– Константин Павлович, не переходите, пожалуйста, границ приличия. Я вас прошу.

Мирошников немного смутился:

– Да, конечно, Маша. Мария Тимофеевна. Наша встреча оказалась такой удивительной, что я действительно от растерянности неприлично себя веду. Куда пойдем? Где сможем поговорить?

– У меня здесь одна дорога, Константин Павлович. Следуйте за мной. И… и еще: надеюсь, вы будете держать себя в руках. Прошу вас пока помолчать, мне надо сосредоточиться. Идемте.

Девушка резко повернулась и пошла прочь от монастыря. Теперь фигурка в строгом монашеском одеянии совсем не напоминала ту Машу, которую Константин знал менее года назад. Отстраненный тон и полностью закрытый пуританский наряд превращал девушку… в сестру Иларию – целомудренную, аскетичную и холодную.

Мирошников следовал за стремительно идущей Машей и даже не смотрел по сторонам. Очнулся он только на кладбище. Здесь девушка замедлила шаг, пропустила медленно двигавшуюся похоронную процессию и некоторое время шла в конце группы людей, потом на одной развилке резко повернула в сторону и проговорила, видно, для Мирошникова:

– Пойдем в обход.

Через пару минут Мария остановилась около очень ухоженной, довольно свежей могилы. На надгробном камне значилось: Куприянов Василий Тимофевич. Обескураженный Константин спросил:

– Маша, что случилось с Василием? Неужели у него была настолько неизлечимая болезнь? Я помню, он был достаточно бодр.

Холодно-печальный голос ответил:

– У Васеньки с детства был целый букет заболеваний. Он с переменным успехом лечил то одно, то другое, иногда даже чувствовал себя неплохо, но в какой-то момент случилось обострение душевной болезни. Быстрое развитие болезни усугубило течение других заболеваний, дотоле дремавших. В последнее время он был очень плох. Однажды пошел один совсем недалеко в гору и сорвался с невысокого обрыва.

Мария подошла к могиле, достала из кармана белый платочек и протерла имя на надгробном камне. Потом вырвала несколько совсем крохотных травинок, едва пробившихся из земли, и выбросила их в стоявшее неподалеку ведро, предназначенное для мусора.

Мирошников молчал, понимая, что Маша пришла к брату, и сейчас общается с ним. Потом Маша села на лавочку, показала Константину рукой присесть рядом и начала рассказ. Голос девушки был отстраненным, она как будто говорила о чужом человеке. Но было понятно, это своего рода защита, чтобы не заплакать.

– Мне надо вам многое рассказать. Я бы очень не хотела этого делать, но Вася просил, да и вы уже здесь. Теперь я просто обязана все рассказать.

Когда не стало родителей, а у Васи участились приступы, и ухудшилось общее состояние, мы уехали в Кисловодск. Там мы остановились у нашего деда с материнской стороны – родного брата нашей бабушки. Наша бабушка в девичестве была Бессонова. Имя ее брата Клим Бессонов.

– Что? – Мирошников не мог сдержать удивленный возглас.

– Да, – Мария утвердительно кивнула головой, – Клим Бессонов наш дед.

– Он жив?

– Месяц назад скоропостижно умер, совсем немного пережил Васю, хотя казался вполне бодрым до последнего. Он был вынужден постоянно следить за своим здоровьем и потому давно жил на водах, чтобы поддерживать себя. Слабое здоровье у мужчин рода, видимо, семейное. Но сейчас его время все же пришло. Я не ездила на похороны, потому что считаю его в некотором роде ответственным за преждевременную смерть Васи и еще за ряд обстоятельств, о которых сейчас расскажу. Да и нахождение в монастыре не предполагает разъезды по личным делам.

– Я очень сожалею, Маша.

Машинально разглаживая ткань подрясника на колене, Маша продолжала:

– В моей жизни есть многое достойное сожалений. Итак, мы приехали в Кисловодск, и Вася очень подружился с дедушкой. Они постоянно разговаривали о жизни, часто ходили вместе гулять. Дед ухаживал за Васей, когда ему было плохо. Брат говорил, что дед показывал ему свои дневники, рассказывал про жизнь, диктовал какие-то истории. Очень скоро стало понятно, что Вася стал жить жизнью деда. Они наперебой вдвоем что-то обсуждали, предполагали, как надо было поступить, кого следовало наказать, с кем дружить.

Я сначала не придавала значения этой близкой связи, считала эту дружбу естественным и прекрасным обстоятельством. Но Вася стал заговариваться, в бессознательном состоянии при обострении болезней называл себя Климом, с кем-то воевал, называл конкретные имена. Доктор, который пользовал его, становился все более и более мрачным и говорил, что наблюдает ухудшение симптомов его душевной болезни и даже предлагал поместить его в специальное заведение. Но поместить любимого брата в клинику для душевнобольных было выше моих сил.

О полном выздоровлении речь уже не шла, только об облегчении тяжелых проявлений, при которых никоим образом не должны были страдать родные и близкие.

Тем временем брат бессознательно стал копировать деда во всем – подражал походке, манере речи, перенимал привычные жесты. Он становился молодым дедом Климом.

Константин непроизвольно хлопнул себя по лбу, вспоминая материалы своего следствия. Многое становилось понятным. Садовник Ипат, кажется, ничего не выдумывал, рассказывая о том, что видел молодого Клима. Маша бросила на следователя вопросительный взгляд, а потом продолжила:

– Это становилось очень страшно. Казалось, брат примерял на себя прожитую жизнь деда. Я начала роптать, а однажды поставила вопрос очень резко: мы уезжаем.

Брат сначала сопротивлялся, обижался на меня. Потом внезапно дед принял мою сторону. Он сказал, что это неплохая идея, и даже назвал место, куда есть смысл поехать. Я ему решила уступить хотя бы в этом. Так мы стали дачниками в поместье Коротково.

Впрочем, Константина Павлович, вам наверно есть смысл почитать Васино собственноручное письмо. Он его писал по рассказам деда Клима. Так вам будет кое-что понятнее.

Маша развернула принесенный сверток и достала конверт. С первого взгляда стало ясно, кто автор послания.

Константин немного растерянно взглянул на Машу и открыл письмо, из которого выпал кусок женского вязания. Гроздь рябины.

***

Опус шестой и, возможно, последний.

Кто бы мог подумать, что нежная Серафима, которой в жизни так досталось от мужчин, окажется такой стервой.

Не успели мы выехать за границы уезда, как начались злоключения. Нам повстречалась настоящая банда. До этого мы даже не думали, что в наш просвещенный век бывает такая напасть, однако мы действительно оказались в окружении вооруженных людей. Они собирались нас ограбить и убить, а потом решили еще воспользоваться Симой как женщиной. Я сопротивлялся как мог, Сима рыдала и уговаривала бандитов не трогать ее. В конце концов, она пообещала раскрыть мою тайну в обмен на наши жизни.

Мне такое не пришло в голову, а вот она красочно описала нашу цель, куда мы стремились. И атаману банды очень понравилась идея. Он решил нам поверить и вынудил нас дать бандитскую клятву, что мы его не предадим и расскажем все нам известное. В обмен он пообещал сохранить наши жизни и оплатить поиски.

Очень не хотелось умирать, поэтому я тоже ухватился за эту возможность спастись. Что касается семейной тайны – даже я сам не был уверен в правдивости старинного предания и в том, что мы доберемся до сокровищ, поэтому не счел нужным раньше времени переживать.

Главное, нашим жизням пока ничто не угрожало, во всяком случае, до того, как мы обнаружим тайник.

У меня было не так много ориентиров, по которым мы могли найти клад – только карта, по памяти нарисованная моим предком Бессонкой, название ближайшего города Бугульма и название хутора Малобугульминский. Где-то там во времена пугачевского бунта оказались спрятаны сокровища.

Поиски оказались нелегкой задачей. С момента, когда Бессонка по памяти рисовал эту карту, прошло слишком много лет. Многое изменилось, разросся город, и его улочки убежали далеко и высоко в ту гору, в которой находилась пещера. Хорошо, что все же существовал хутор Малобугульминский. Правда, пока было непонятно, это тот хутор, в котором оказался Бессонка, или возник другой в другом месте. Надо было хотя бы примерно понять, где мог находиться ближайший к той горе дом деда Федула.

Мы не отчаивались. Сняли в Бугульме домик и разбили округу на небольшие условные участки, каждый из которых тщательно обследовали. Начали мы с того района, где находился нынешний хутор Малобугульминский. Жили мы на те деньги, которые бандиты награбили до встречи с нами. Возможно, они иногда возвращались к своей прежней деятельности, но нас не задействовали, потому что по заключенному нами договору обеспечивать финансовую состоятельность нашего предприятия должны были именно они.

Отношения в банде строились по-разному. Некоторые из бандитов откровенно не верили нам, постоянно говорили, что мы их обманываем, никаких сокровищ нет, а мы только проедаем награбленные деньги. Но нам с Симой повезло в том, что атаман безоговорочно поверил в существование той пещеры, потому как он сам в детстве от кого-то слышал о существовании пугачевских сокровищ.

С теми членами банды, которые поднимали бучу, он расправлялся сам. В один прекрасный момент эти люди просто пропадали. Не исключаю, что он сам или его помощник их убивали. Во всяком случае, когда мы через долгих пять лет поисков обнаружили небольшую пещерку, в которой нашлись свидетельства давней перестрелки, а также заваленный проход из нее вглубь горы, нас осталось всего четыре человека: мы с Симой, атаман и его помощник Сенька. Нам предстояло выполнить большой объем работы: укрепить своды, чтобы они не обрушились, и добраться до внутренней пещеры.

Именно в то время я, наконец, понял, что Сима мне изменяет с атаманом. Сначала она его очень боялась, но постепенно отношения становились все теплее и теплее. Я вовремя не обратил на это внимание, поскольку привык к мысли, что она его смертельно боится. Но когда они бросились друг другу на шею и принялись обниматься и целоваться при виде несомненных признаков завершения поисков, мне стало все понятно. Я был взбешен и потребовал объяснений.

Все же у Симы остались ко мне какие-то чувства, и она не дала этому зверю убить меня, хотя я был избит до бессознательного состояния. Очнулся я уже в нашем домике. Я был чуть живой, но кто-то перевязал меня и оставил рядом на лавке кружку с водой. Я не знаю, сколько времени лежал без памяти, но иногда сознание ненадолго возвращалось. Мне было очень плохо, я не мог даже встать, а мои соучастники не появлялись.

Не знаю, сколько времени прошло, но однажды поздно вечером все вернулись, очень радостные и возбужденные. Они привезли на телеге какие-то сундуки и мешки и занесли их в дом. Сима сказала, что они нашли и выкопали все спрятанное в двух ямах. Что-то испортилось, кажется, истлели меха и ткани, но зато серебро, золото, драгоценные камни, церковная утварь, ювелирные изделия сохранились неплохо, их надо было только почистить.

Атаман и его помощник меня игнорировали, а Сима иногда подходила, меняла повязки, кормила и все время говорила, что она очень хорошо сделала, когда поверила мне и этой карте. Потом мне стало опять плохо, видимо, начался жар. Очнувшись, я уже не увидел никого в доме. Они удрали, но попытались сыграть в благородство и выделили мне долю из сокровищ. Мерзавцы оставили в сундуке только то, что не смогли бы сами продать без риска нарваться на вопросы. В основном, это была церковная утварь.

Еще они оставили немного хлеба и кувшин воды, а Сима написала записку «Прости, нам нужно расстаться, я полюбила другого». Я даже не знаю, как тогда выжил. Думаю, это просто чудо. Господь спас меня.

Конечно, я потом искал Симу, приезжал в ее родные края, но она появилась в тех местах позже и одна, без атамана. Я не знал, что делать с сокровищами, они меня тяготили, но я боялся их кому-то показать. Наконец с трудом продал маленькую серебряную чашу из сокровищ, выдав ее за древнюю вазу, оплатил банковскую ячейку и оставил там все добро. Оно мне было противно.

***

Мирошников дочитал послание и поднял глаза на Машу.

– Значит, они бросили его – больного и беспомощного?

– Бросили, – голос Марии был по-прежнему сух, – он очень нескоро из последних сил смог выползти на крыльцо, там его кто-то заметил. Последствия тех ранений его сопровождали всю жизнь, усугубляя врожденные болезни. Потому он и жил постоянно в Кисловодске.

Я тоже знала эту историю, жалела деда, но считала, что дело прошлое, надо жить дальше. К сожалению, Вася очень близко к сердцу принял эти рассказы, особо его задело предательство Серафимы и заинтересовали сокровища, спрятанные в банковской ячейке. Я не знаю, с какой целью, но они с дедом пришли к мысли найти Серафиму. Возможно, они уже знали о ее возвращении в родные края. Зачем это было им нужно – я не представляю. Во всяком случае, я узнала, что Сима жила где-то в той местности, только поселившись в Коротково.

Там Вася стал более активным, жизнерадостным, целыми днями гулял, долго потом ходил по своей комнате и сосредоточенно размышлял. Я была рада улучшению его состояния. Радость моя продолжалась до того дня, когда очень возбужденный Вася пришел домой поздно вечером и с порога заявил, что все сложилось наилучшим образом, он смог убить презренную Серафиму.

Заметив невольное движение Константина к ней, девушка вскинула руку в предостерегающем жесте и продолжила:

– Да-да, Константин Павлович, можете считать дело закрытым. Страшное злодеяние совершил именно он. Но хуже всего то, что моим первым и единственным желанием в этой ситуации было спасти брата.

Я дурной человек, Константин Павлович. Я делала все, чтобы никто ни в чем его не заподозрил. Я покрывала убийцу.

Маша тяжело сглотнула, сделала знак Константину молчать, и продолжила все тем же сухим, немного безжизненным тоном:

– Я стала соучастницей, поскольку покрывала преступника. У меня была смутная надежда, что он ошибся, что убийство – плод его больного воображения. Но он же мне с большим воодушевлением в подробностях рассказывал обстоятельства преступления. Я все не верила, тогда мы решили доплыть на лодке до Малиновки и там все разузнать, жива ли хозяйка.

Маша снова остановилась, не в силах говорить, потом продолжила:

– Внезапно Вася повернул лодку к берегу, выскочил из нее и куда-то побежал по берегу. Видимо, он что-то или кого-то увидел. Я принялась грести, но я не настолько хороша в этом деле, поэтому какое-то время не могла сладить с лодкой, и увидела Васю не сразу. Он стоял на берегу над лежащим мужчиной. Это были вы, Константин Павлович. Он сказал, что это следователь, который должен арестовать его за убийство.

Нет мне прощения, ведь я сделала все, чтобы никто не заподозрил моего брата ни в убийстве Серафимы, ни в покушении на вас. Мне пришлось стать довольно хорошей артисткой и ужасной врушкой. Ужасной профессиональной врушкой.

Мирошников сидел, обхватив голову руками. Он был не в силах поверить в слова Маши, а она справилась с очередным спазмом в груди, мешающим говорить, и продолжила:

– Я была одна с душевнобольным братом, самым любимым и родным человеком на всем белом свете, и не знала, что делать. Вам наверняка трудно меня понять, я столько наделала ошибок. После того, как Вася совершил это злодеяние, мне казалось, он успокоился, как будто исполнил жуткое предназначение, но зато выздоровел. Он очень разумно разговаривал, сопровождал иногда меня в выездах, но чаще всего сидел в саду на нашей даче. Иногда он уходил к себе и говорил мне не мешать ему, потому что он будет писать. Я действительно видела его пишущим.

Как оказалось, совершив один раз преступление, перейдя грань дозволенного, брат не смог остановиться. Ему понравилось ходить по краю. Я ничего не знала о появлении в городе «рябинового вора». Но, видимо, Васе было трудно носить в себе состояние восторга после очередного неразгаданного преступления, поэтому он мне все же похвастался своими «подвигами», это случилось накануне нашего отъезда из Коротково. Судя по его словам, ему очень весело было водить всех за нос, у него это очень хорошо получалось, потому что он гений.

Константин Павлович, я опять испугалась. Я отчаянно боялась за него, за себя, за вас, за всех. Потому мы так быстро и тайно уехали. Даже не буду рассказывать, как мы меняли экипажи, направление движения, представлялись разными именами, я носила мужское платье. Вася часто болел, было очень страшно показывать его докторам, потому как он мог сказать что-то лишнее.

Мне даже разговаривать с Васей стало тяжело. Он очень возбужденно рассказывал такие страшные вещи, как он забирался в чужие дома, как убегал, как подсматривал за действиями полиции. Еще он, оказывается, познакомился с каким-то мужланом, и они стали разбойничать вдвоем.

Когда он случайно в разговоре вспомнил про этого мужлана, то очень на меня рассердился, что я увезла его из города, поскольку Жак, как он его называл, остался без атамана. Как я поняла, он представлял себя атаманом банды, видимо, под впечатлением рассказа деда об атамане банды, с которой они связались. Правда, Васенька очень скоро забыл про этого Жака. Он тогда уже мало информации мог удерживать в голове. Болезнь развивалась, и связно он теперь мог говорить только про свои злодеяния. Я очень боялась, что кто-то услышит его откровения, поэтому часто меняла место жительства и старалась не заводить знакомства.

В это время я сама начала сильно опасаться Васю, потому что даже меня он иногда не узнавал, а в таком состоянии был страшен. Все короче становились те периоды, когда болезнь немного отпускала, когда брат начинал переживать о своих преступлениях, он даже хотел прийти в полицию покаяться. Еще когда мы жили в Коротково, у него возникла идея сделать вас своим исповедником. Он говорил, что будет в письмах понемногу рассказывать обо всем.

Я читала те письма, которые он вам отправлял, мне они казались совсем разрозненными, не несущими никакой информации. Просто бред, по сути. Я не понимала, какие подсказки он вам давал, чтобы вы узнали истину, но, видимо, я была не права. Все же они вас привели сюда.

Константин вдруг подал голос:

– Как же он переправлял мне эти письма? Они всегда попадали ко мне самым странным образом.

Мария пожала плечами.

– Сначала, кажется, этот Жак относил, а потом наша тетка организовывала. Я ей отправляла, а она что-то придумывала. Наша тетка у вас в городе живет.

– Тетка? У нас в городе?

– Да, младшая сестра нашего отца Варвара, по мужу Кольцова. Она недавно приехала в ваш город по совету все того же деда Клима.

– Варвара Кольцова. Да, конечно, я ее знаю, и это многие загадки объясняет. Маша, а почему вы оказались в Бугульме, зачем приехали?

– Вася настоял. Его воспаленный мозг счел очень забавной идею жить в этом городе, обладать знаниями о найденных сокровищах, о которых не знал больше никто. Он с геройским видом ходил по городу. Поскольку было уже не скрыть его душевную болезнь, то никто не реагировал на эти страшные рассказы. Ах, Константин Павлович! Невозможно передать, как тяжело жить с душевнобольным человеком, остатки мыслей которого крутятся вокруг совершенного им преступления.

Хлынули долго сдерживаемые слезы. Растерянный Константин снова попытался обнять и утешить Машу, но она оттолкнула его и побежала прочь. Догнать девушку не составило труда, но она не останавливалась, а бежала туда, где надеялась найти утешение и покой – в монастырь.

Послушница, отворившая калитку, не пустила Мирошникова, сказав, что матушка не давала на его счет никаких указаний, а мужчине нечего делать в женском монастыре.

По ее словам, игуменья по делам выехала из монастыря и обещала вернуться только к вечеру. Пришлось писать записку, что разговор с Машей не доведен до конца. Константин в самых почтительных словах просил матушку дать дозволение на следующую встречу.

Довольно поздно вечером принесли записку от матушки Евфалии. Она просила не настаивать на скорой встрече, поскольку сестра Илария занемогла. Разговор состоится, но пока неясно когда. Следовало подождать.