Садовник Ипат клялся всеми святыми, что виденное им привидение – это барин, с которым хозяйка отправилась в бега много лет назад.

Садырин, видавший многое на своем веку, даже вздрогнул, когда призванный к ответу садовник принялся колотить огромной ручищей по колену и орать:

– Он ето был! Я патрет его хорошо помню и рожу евойную снулую узнал! Вот те хрест, пристав! Идет весь как есть белый, ажно синий, как тот подснежный цветок по весне! И рубаха белая, и штаны белые. И руки ко мне тянет, а зенки ажно как у слизня какого. И холод от его, холод мертвецкий! И пёрхает сам так страшно – кха-кха!

Садырину с трудом удалось успокоить разбушевавшегося садовника, которого, наконец, хоть кто-то начал слушать. Итоги довольно длинного разговора можно уместить в два предложения:

1. Это был тот самый Клим Бессонов, только привидение.

2. Выглядел он так же, как почти пятьдесят лет назад – молодой, худой, высокий.

Вот это было совсем из области фантастики. Следователь и пристав долго сидели и прокручивали эти два обстоятельства и не могли взять в толк, как такое может быть. Даже возникла шальная мысль, что у Симы и Клима был сын, но Садырин точно помнил, как старушка всегда переживала из-за отсутствия у нее детей.

В общем, отработка этой версии ничего вразумительного не дала. Не на шутку заведенный Мирошников решил не ждать очередного послания автора, поскольку оно могло появиться не скоро, а отправиться туда, куда все эти послания постоянно подталкивали, – в Бугульму. Интуиция подсказывала, что все описываемые действия должны были завершиться именно там.

Что он будет искать в Бугульме, к кому поедет, он не знал. Просто ситуация, которая длилась более полугода, угнетала. Любая новая информация делала ее не проще для понимания, а запутывала все больше и больше.

– Еще не хватало, чтобы по городу шныряли привидения, да впечатлительных садовников под забором подкарауливали, – бурчал Мирошников, согласовывая с руководством отлучку из города по служебной надобности. Полицмейстер Горбунов с сочувствием смотрел на него и говорил:

– Да бросьте вы, Константин Павлович, эту ерундень. Давно пора закрыть дело, да и шут с ним. Что вы так переживаете. Дело уже давнее, дождемся следующего письма, может, там уже все понятно будет. Скорее всего, автор какой-то писака непризнанный. Сидит и в меланхолии цидульки свои пишет, да вам подбрасывает, потому что вы реагируете на них. Плюньте да разотрите. Так вы сейчас привидения пойдете ловить! И с каким вопросом вы в Бугульму явитесь? Подскажите, люди добрые, где тут рябиновые воры водятся?

– Зря смеетесь, Аркадий Михайлович, мне даже рекомендательное письмо обещано к тамошней игуменье монастыря. Вообще похожу, поспрашиваю, может архив какой-то есть. Посмотрю документы, связанные с пугачевскими временами.

– Ну как знаете Константин Павлович. Надеюсь, вы вернетесь с вором и убийцей в наручниках.

Мирошников хохотнул:

– Надеюсь, вы меня не призываете собственноручно его конвоировать.

***

Перед визитом в библиотеку Мирошников не забыл зайти в лавку к мяснику и купил угощение для кота Вольтера. Рахель на рабочем месте не оказалось, она должна была скоро появиться. Посетители тоже не толпились, поэтому Бронислав Бенедиктович с удовольствием принял приятного гостя.

С кошачьим гостинцем он поступил жестоко, решив, что принесенный кусок слишком большой, потому рыжему досталась только часть подношения. Все остальное хозяин обещал ему выдать в следующий раз, приговаривая:

– И не надо на меня такими жалостливыми глазами смотреть! Ты посмотри, какой ты упитанный. Нельзя так много есть, кто тогда будет ловить мышей? Ты на них скоро совсем не будешь смотреть. Тогда придется брать на службу другого кота-мышатника, а тебя списывать на улицу. Ты этого хочешь?

Нет, как раз этого Вольтер точно не хотел, поэтому смирился и принялся очень аккуратно и интеллигентно откусывать от выделенной порции. Оставив кота наслаждаться едой, занялись делом. Библиотекарь был настроен решительно и тут же приготовил письменные принадлежности.

Бронислав Бенедиктович составлял письмо игуменье бугульминского Казанско-Богородицкого монастыря матушке Евфалии, а Мирошников со всей возможной серьезностью допрашивал отобедавшего кота Вольтера о семейной жизни и причине обилия котят рыжей масти в округе.

Очень скоро у Константина появилось странное ощущение, что кот сильно заинтересовался пуговицами на его сюртуке только затем, чтобы не слушать глупых вопросов. Во всяком случае, раньше Константин не замечал за ним таких игривых настроений, а сейчас кот всерьез занялся гербовыми матовыми позолоченными пуговицами.

– Ах ты, хитрый котяра! Увиливаешь от ответа! Оставь в покое мои пуговицы и отвечай на поставленные вопросы. Отвечай правду и только правду. Когда ты успеваешь? Ты же все время на службе по охране от мышей здесь, в библиотеке. Я до сегодняшнего дня даже не видел, как ты ешь. Когда успеваешь хулиганить, да по бабам кошачьим бегать?

– Константин Павлович, даже я этого не знаю, – библиотекарь поднял голову от конторки, – удивительный мужской талант у стервеца. Вольтер, оставь пуговицы господина следователя в покое, упаси Бог проглотить такую штуку. Вообще отдам тебя ветеринару, замучила твоя рыжая шерсть всюду. Пусть разбирается звериный доктор, а я все же возьму себе другого кота-мышатника.

Вольтер, который лежал на коленях Мирошникова, вдруг вскочил и мягко запрыгнул на конторку. Библиотекарь замахал руками, отгоняя кота и приговаривая:

– Ну, умнейшее ты создание! Так и кажется, что все понимаешь, философ кошачий. Иди-иди отсюда, не мешай писать, не отдам я тебя никому, ты же знаешь, толстый бездельник. Убери свой хвост, размажешь послание матушке Евфалии. Она с тобой не знакома, может и рассердиться, а господину следователю очень нужно с ней поговорить.

К приходу Рахель письмо было дописано, а Вольтер переместился на колени к Мирошникову, показывая, что этот двуногий – его человек. Увидев девушку, Константин немедленно поднялся, и стало видно, что его форменный темно-зеленый сюртук весь в рыжих волосках.

Под укоризненным взглядом Вольтера, которого в очередной раз согнали с удобных колен и лишили интересной игрушки в виде пуговиц, Мирошников отряхнул сюртук, а потом попросил библиотекаря отпустить Рахель сходить с ним в кондитерскую мадам Кольцовой.

– Бронислав Бенедиктович, очень хочу подкупить вас, чтобы вы разрешили Рахель уйти со мной, и обещаю заказать для вас ваши любимые кренделечки на завтра. На какое время сделать заказ?

– Ах, какой вы коварный, Константин Павлович! – засмеялся старичок-библиотекарь. – Можно подумать, без кренделечков я бы не отпустил Рахель! Но с кренделечками, конечно, все гораздо приятнее. Ладно, принимаю ваш хитроумный подкуп. Попросите на завтра к часу-двум пополудни прислать. Рахель, там вроде мадам Кольцова шербет обещала начать готовить. Если уже есть, обязательно попробуй.

***

Мадам Кольцова встретила Константина и Рахель как любимых гостей. Рахель даже удивилась такой бурной реакции. Их немедленно усадили за самый удобный столик, а мадам Кольцова сама принесла заказанный ими кофе и пирожные. Она уже собралась отойти от столика, пожелав получить удовольствие от угощения, но Константин остановил ее и спросил, передала ли она его слова благодарности неизвестному дарителю кренделечков на дом. Мадам чуть помедлила, а потом принялась уверять:

– Конечно же, Константин Павлович. Желание наших клиентов для нас всегда закон. Вы же теперь можете приходить хоть каждый день. Если хотите, я буду оставлять для вас столик в определенное время.

– Увы, Варвара Владимировна. Я дня через два уеду на короткое время. Разве что Рахель будет приходить одна или с кем-нибудь.

– Вот как? Вы уезжаете? Далеко ли, смею спросить?

– Не очень далеко. Поволжский регион, город Бугульма. Не слышали о таком?

Вот сейчас мадам не смогла скрыть странную смесь эмоций на лице, но быстро справилась и ответила:

– Пожалуй, нет, не знаю. Велика Россия. Отдыхайте, получайте удовольствие, а мне пора идти. Дела не ждут.

И хозяйка кондитерской с энтузиазмом переключилась на вошедших посетителей.

***

Закончив оформлять изрядную порцию бумаг, Мирошников потянулся с чувством хорошо проделанной работы и подошел к окну. День был снова пасмурный, и сильный ветер заставлял прохожих ёжиться и быстрее бежать в теплое помещение. Почти под окнами кабинета дворник с крайне удивленным видом разговорил с приставом Михальчуком. Было видно, как дворник передал тому какой-то конверт и пошел со своей метлой к дому через дорогу.

Константин проделал несколько приседаний и отжиманий от подоконника, энергично растер ноющий затылок и снова уселся за стол, придвинув очередную стопку бумаг. До отъезда надо было сделать максимум работы. В рабочем кабинете сидеть за бумагами можно хоть до ночи. Все же электрическое освещение – это хорошо. Клавдия почему-то прекратила донимать его этим вопросом, возможно решив, что упрямого хозяина не переупрямить. Однако сам Мирошников задумывался о новой квартире все чаще и чаще. Поймав себя в очередной раз на мысли о жилье, он даже недовольно фыркнул:

– Вот ведь бабы! Пусть она хоть прислуга, а все равно умудряется поселить в мозгу навязчивые мысли.

Он снова недовольно покрутил головой и немного ослабил узел галстука. В это время раздался стук в дверь. Дежурный канцелярист положил на край стола небольшой конверт:

– Ваше благородие, тут Михальчук передал. Ему дворник из дома напротив передал, он нашел конверт на пороге дворницкой. Тут написано, что вам, потому и принес.

– Спасибо, Плотников, иди.

Мирошников едва дождался, когда канцелярист выйдет, чтобы вскрыть конверт. Не стоило и гадать, так экстравагантно к нему приходила только корреспонденция от таинственного автора. Казалось, автор с каждым разом предпринимал все больше и больше мер, чтобы запутать свои следы. Как и в прошлый раз, на конверте отсутствовал штемпель почтового ведомства, только крупными, почти печатными буквами было выведено: Его благородию господину следователю Константину Павловичу Мирошникову.

В конверте не было ничего необычного: изрядно осыпавшееся вязание и два исписанных листа. Это послание тоже оказалось коротким.

***

Опус пятый.

Как я выжил, не знаю. Очнулся, когда отряд, который нас нагнал, уже собирался уходить. Я слышал, как кто-то важный отчаянно ругался на заваленный проход в пещеру, который откопать не получилось. Только чуть было не погубили своих людей, когда начал обрушаться свод и все еле успели выскочить.

Я из последних сил сдерживался, чтобы не застонать от боли, и понимал, что меня не помилуют, если обнаружат. Приходилось терпеть и слушать.

Двое мужчин матерно ругались на наш отряд и на заваленный проход. Они решили сообщить командирам о нашем уничтоженном отряде и заваленном грузе. Кто-то из них сказал, что надо вернуться с мастеровыми людьми и укрепить свод, а пока нельзя в пещере находиться.

Потом кто-то другой спросил, надо ли хоронить бунтовщиков. Командир сказал, что своих похоронили, а хоронить отступников – слишком много для них чести. Мне это было на руку, потому как могли обнаружить меня живым.

Когда отряд уехал, я с трудом выбрался из своего сильно заваленного угла. Рядом лежали мои бывшие товарищи, только никто из них уже не встанет и не скажет:

– А ну, Бессонка, расскажи чей-нить из сказок. Ты же изрядный умелец.

Все были мертвые.

Меня видать только оглушило, потому как ран на себе я не нашел, только сильно болела голова, в ушах стоял звон и сильно шатало при ходьбе. Почти целый день я копал одну большую яму, куда потом стаскал всех моих бывших товарищей: и дядьку Фазыла, и Проньку, и Михея, и Пимена, и нашего командира Азата. Всех, кого смог найти, я стаскал в эту яму и закопал. Потом соорудил из двух палок крест, дабы люди знали, что здесь похоронены божьи люди. И неважно, что нехристей много было среди них. Все одно – все люди-человеки, все под одним небом ходили и хотели жить хорошо, а не получилось.

Пришла ночь, я заночевал в пещере, даже не боялся, что свод обвалится. Утром поклонился свежей могиле и пошел прочь вниз по горочке. Идти было не легко, но и не трудно. Просто голодно, хотелось пить и плакать. Я шел и все время думал про батюшку и матушку, которые оплакивают своего непутевого сыночка, а сыночек пока живой. Повезло сыночку, потому как в отряде его берегли и вперед не давали высовываться. И вот все померли, а я живой остался.

Куда идти я не знал, просто шел и шел, куда глаза глядят. К ночи вышел к какому-то селению. Очень обрадовался, когда увидел засеянные поля и дома. Домов было немного. Как я дотащился до самого крайнего, я и не помню. Просто дотащился и упал возле плетня. Последнее, что слышал, это лай собак, а потом старческий голос:

– А ну замолчь, Хват! Чё брешешь, чё там увидел?

Дедка Федул меня и спас. Выходил, выкормил, вылечил. Я долго потом шума сильного боялся и людей с ружьями тоже.

Тогда и узнал, что ноги привели меня на хутор Малобугульминский, который мы проезжали с обозом. Значит, находился я совсем недалеко от Бугульмы и от родного дома.

Дедке Федулу я сказал, что меня испугали военные, которые с кем-то воевали, а я попал как кур в ощип в их свалку. Я решил никому ничего не говорить про наш обоз, и как мы защищались в пещере. Только дедка Федул говорил, что я часто ночью кричу о том, как в меня кто-то стреляет, а я прячусь. Дедка меня очень жалел и ругался на тех, кому мирно не живется. По его рассказам, в Бугульме стоит много царицыных войск, и они часто куда-то выступают с пушками.

Когда мне стало немного лучше, мы с дедкой съездили в Бугульму, и я смог сходить в церковь и поблагодарить боженьку, что сохранил мне жизнь, не дал погибнуть в молодые годы.

Потом я сходил в трактир, где харчевались пришедшие по тракту обозы. Я хотел узнать про моего батюшку, потому как очень хотелось домой. От обозных я узнал, что трактир разрушили и пожгли мятежные войска. Про родителей мне сказали, что их уже нет, потому как батюшка не хотел давать трактир на разграбление. Тогда его подняли на вилы и носили на тех вилах вокруг дома, пока не испустил дух. И матушка начала кричать и ругаться на убивцев, так ее тоже прибили.

Я тогда опять заболел, потому как получилось, что сбежал из дома и примкнул к тем войскам, которые убили батюшку и матушку. Мне тогда казалось, что не сбеги я из дома, ничего плохого не случилось бы, и все осталось бы, как прежде, и батюшка сидел бы в своем углу за конторкой, а матушка за кухаркой присматривала бы, да масло сбивала. Я проклинал свою глупость и тех командиров, которые послали нас с обозом. Если бы мы не поехали с обозом Азата, то наверно все живы остались.

Дедка Федул меня снова к себе в избу привез, да за мной ухаживал, а потом назвал сыном, потому как моих родителей не стало. Так я и остался у него. А там и война крестьянская закончилась.

***

Мирошников аккуратно сложил листы и задумался. Все же действительно следовало ехать. Только очень много лет прошло, никаких следов того дядьки Федула и его названного сына уже не найдешь. Искать следы разрушенного трактира тоже бессмысленно.

Удивительно, но очередное послание пришло так скоро, хотя между предыдущими письмами проходило много времени. Почему-то казалось, что развязка близка.

Засунув письмо в карман шинели, Мирошников вернулся к делам, которые хотел завершить до отъезда.