Доктор Старовойтов был непреклонен. Он настоятельно требовал от Константина Павловича соблюдения постельного режима. Мирошников возражал и говорил, что чувствует себя уже нормально. В конце концов, сошлись на том, что доктор разрешил работать дома.

Почти тотчас рабочий стол Константина Павловича заполнился бумагами, но у входной двери квартиры командовала Клавдия. Она самолично принимала решение, кого к хозяину пропускать, а кого нет. Длился этот произвол недолго, пока о нем не узнал Константин. Он попытался образумить зарвавшуюся экономку, но доктор оказался на стороне Клавдии. Пришлось все-таки ограничить поток посетителей. Всем, кому, по мнению экономки, не следовало добиваться аудиенции, она сурово говорила, что «хозяин только чуть не помер, а значить, должон отдыхать, а не лясы точить, и подождут ваши криминальные илименты».

Именно так она отказала в визите даже супруге предводителя дворянства. Об этом Мирошников узнал гораздо позже, когда разбирал полученные за время болезни личные послания. Анна Ивановна сказалась очень разочарованной, ведь ей не удалось засвидетельствовать почтение господину следователю, поскольку «страж дверей», то есть Клавдия, сказала, что «женщин и дамочков вообще не велено пущщать». Такого запрета Мирошников не делал, но был благодарен своевольной экономке, которая оградила его от нежелательного визита.

Также предводительница написала, что поскольку последний разговор случился, когда уважаемый Константин Павлович был уже болен, она не сердится на его недостаточную учтивость и надеется на скорейшее возвращение к обсуждению важного вопроса. И тут же докучливая советчица расписала тепло и уют, которыми его окружила бы жена, о чем она много раз уже ему рассказывала.

В общем, хотите вы, или не хотите, уважаемый Константин Павлович, но жену мы вам обеспечим – читалось между строк.

Константин скрипнул зубами и порвал письмо на мелкие кусочки. Отвечать не хотелось. Пусть это будет неприличным, но еще более неприлично совать свой нос в чужие дела.

Куда важнее было написать Рахель, чтобы она не беспокоилась и перестала присылать ежедневно крендельки с маком мадам Кольцовой. Они, конечно, замечательные, но он чувствовал себя немного неловко от такой трогательной заботы. В ответ он получил коротенькую записку от удивленной девушки. Оказалось, она не знала о его болезни и ничего не присылала ему.

Вот это было странно, поскольку только Рахель и библиотекарь знали, что крендельки Константину очень понравились. Заподозрить Бронислава Бенедиктовича в заботе как-то не получалось. Он, конечно, очень милый, но вряд ли способен на такие поступки в отношении мужчины.

***

Весна, наконец, очень решительно взяла на себя управление погодой и настроением людей, когда доктор Старовойтов счел Мирошникова здоровым. Светило яркое солнце, дворники вели ожесточенную борьбу с остатками снега, а птицы веселым щебетом возвещали всех о приходе тепла и радости.

Константин с удовольствием шел пешком на службу, вдыхая еще немного морозный утренний воздух и слушая оживленный говор ворон. Казалось, в стае назревал скандал. Внезапно группа ворон шумно взлетела и куда-то направилась, не прекращая громко каркать. Даже такая немудрящая причина вызвала улыбку на лице.

Отвечая на приветствия коллег Мирошников чувствовал себя счастливым. Он снова был здоров и готов вершить правое дело. Канцелярист тут же принес ему в кабинет кучу бумаг, но это не смогло испортить прекрасного настроения.

Целый день прошел в суете, а вечером Константин направился в кондитерскую мадам Кольцовой. Хотелось выяснить, кто из ее клиентов на протяжении почти двух недель ежедневно заказывал доставку сладостей на его адрес.

Хозяйка кондитерской радостно всплеснула руками, завидев его:

– Сударь, вы снова к нам пришли! Я очень рада, значит, вам понравились наши изделия.

– Благодарю, сударыня. У вас прекрасная память на посетителей, я ведь всего один раз был у вас.

Все же Мирошников не мог не отметить, что мадам Кольцова обладала завораживающе приятным смехом, и было очень трудно отвести взор от пикантно колыхавшейся при этом груди. Не оставляло ощущение, что вся верхняя часть пышной фигуры исполняет свой танец, призывный и волнующий. Еще в первый визит в кондитерскую Мирошников отметил эту соблазнительную особенность и увидел, как посетители-мужчины реагировали на очаровательную хозяйку.

Отсмеявшись, Кольцова объяснила.

– Сударь, как я могла не заметить такого видного мужчину. Конечно, я вас запомнила, – потом снова засмеялась и закончила, – тем более, вы были с мадемуазель Ицкович, которую я довольно давно знаю. Она с мужчинами у нас еще не появлялась.

Мирошников почему-то смутился и позволил хозяйке увлечь себя к свободному столику. Заказанный кофе с пирожными ему принесла девушка-официантка, но он попросил, чтобы подошла мадам.

Кольцова подошла, когда Мирошников уже почти выпил кофе. Он попросил хозяйку присесть за стол и задал вопрос, стараясь не опускать взгляд на выдающуюся деталь фигуры:

– Э-э-э, Варвара Владимировна, я недавно был болен, и кто-то взялся за труд присылать мне на дом ваши прекрасные маковые кренделечки. Мне хотелось бы поблагодарить заботливого анонима. Не могли бы вы сказать, кто этот доброхот.

Ему показалось, или Кольцова слегка смутилась, услышав вопрос. Тем не менее, она снова завораживающе засмеялась и проговорила:

– Нет-нет, сударь. Меня просили о всемерной анонимности. Я вам не могу ничего сказать. Но если хотите, могу передать ваши слова благодарности и просьбу больше не беспокоиться, поскольку вы совершенно здоровы и можете сами выбирать, какие лакомства хотите отведать.

– Но хоть скажите, мужчина это или женщина?

– Константин Павлович, даже не уговаривайте меня. Мой рот на замке! – и мадам Кольцова прикрыла ладошкой ротик, демонстрируя, как крепко он закрыт.

– Кстати, я вас уведомляю, очень скоро у нас появится новинка. Я собираюсь начать делать восточное лакомство, называемое шербет. Я предприняла меры к закупке необходимых ингредиентов. Планирую делать шербет пока только с орехами и изюмом, хотя вариантов много. Вы не представляете, какое это лакомство!

Судя по тому, с каким рвением мадам принялась переводить разговор на другую тему, Мирошников понял, что она твердо намерена не отвечать на вопрос. Нехорошо ставить женщину в неловкую ситуацию, когда она ничем не может помочь и отчаянно сопротивляется нажиму. Поэтому Константин дождался легкой паузы в словесном потоке, поблагодарил за полученное гастрономическое удовольствие и откланялся, обещав приходить как можно чаще.

Наутро Мирошникова ждал сюрприз. На его имя пришло письмо «в собственные руки». Такую корреспонденцию канцелярия не вскрывала, поэтому ее просто принесли в кабинет и положили на стол. Письмо пролежало почти до обеда, поскольку никак не доходили руки. Только после обеда Константин распечатал конверт и только присвистнул от удивления.

В письме лежали аккуратно свернутые листы и вязанное, изрядно осыпавшееся, изображение грозди рябины. Растрепанное изделие Константин убрал в сторону и принялся за чтение.

***

Опус четвертый.      

До места добрались ночью. Проехали стороной мимо незнакомого хутора, который Азат назвал Малобугульминским, потом вскарабкались по горе куда-то высоко, потому что звезды казались совсем близко. Наш командир Азат все время просил продержаться еще немного, потому как скоро будет отдых. Завидев приметную рощицу деревьев, он радостно объявил, что ехать еще с полверсты, не больше. Если бы не он, я бы ни за что не нашел вход в пещеру, которая спряталась за колючим кустарником. Сам вход был загорожен двумя валунами. Пришлось поднапрячься, чтобы растащить валуны. Меня направили набрать сухих веток и сделать факелы.

Азат первым забрался в лаз, оттуда сразу выскочили какие-то зверюшки и летучие мыши. Видно, он их спугнул. Потом он вылез и заставил мужиков забраться в ту пещеру, а сам с другими мужиками принялся разгружать мешки и сундуки с подводы и передавать их в пещеру. Мужики в пещере должны были стаскивать все в одну кучу.

Когда все выгрузили, Азат сказал всем отдыхать, а сам отогнал подводу и лошадей подальше и бросил их там. Когда он вернулся, немного поели из того, что осталось, а потом потащили добро дальше по длинному лазу. Мы шли легко, в полный рост, только надо было нести факелы, потому как очень скоро свет от входа совсем стал невиден. Мы прошли несколько ответвлений от главного хода, но Азат туда не свернул, а сказал запомнить правильную дорогу.

Мужики роптали, что устали, а Азат только подгонял и обещал скорый отдых. Постепенно лаз становился все ниже и ниже, а когда мужики стали несогласно браниться, проход очень быстро расширился и мы вошли в небольшую круглую пещеру. Азат сказал, что здесь будем располагаться. Потом крикнул мне:

– Бессонка, подь со мной. Поможешь еще.

Мы с ним вернулись ко входу в пещеру, там постарались подкатить ближе большие камни, чтобы лаз не сразу бросался в глаза, потом Азат забрался в ямину и сказал мне забросать ее снаружи ветками, а потом залезть вовнутрь через малую щелку. Он сказал, как я самый маленький в команде, мне это проще сделать, чем другим.

Потом мы вернулись в круглую пещеру к мужикам. Там почти все уже спали, только раненые Андриашка и Талгатка не спали, а стонали, мучились от ран. Азат принялся копать яму у дальней стены, я ему помогал, копали долго. Земля оказалась мягкой, поэтому было довольно легко. Яма получилась большая, мы туда затолкали привезенные сундуки и мешки.

Некоторые узлы развязывались, а мешки рвались, тогда из них вываливались серебряная посуда, церковная утварь, какие-то красивые вещицы. Азат сказал ничего не спрашивать, а только работать. Потом Азат принялся копать другую яму, а я наверно уснул, потому что когда проснулся, привезенного добра уже не было, и ям было не видно. Видимо, Азату помогал кто-то из мужиков.

Мужики уже проснулись, а неутомимый Азат говорил быть готовыми биться, если нас найдут. На улице оказалось уже опять темно. При свете факелов мы устроили на входе место для стрельбы, приготовили боеприпас, какой остался. Старик-татарин Фазыл сказал, что останется на страже пока. Я лег рядом с ним, он сказал мне отдыхать.

Проснулся я от криков:

– Регулярные! Нашли нас окаянные! Готовсь, робяты. Знать, пришел наш остатний час.

Азат надрывался:

– Не боись, родимые! Не посрамим царя-батюшку. Не подведем командира нашего, славного Салавата Юлаева!

Что тут началось! Выстрелы, крики, пули попадали в стены, поднялась пыль, стало тяжело дышать, убили дядьку Фазыла, вместо него у лаза с ружьем стал кто-то другой. Но пуль у наших оставалось очень мало.

Потом регулярные подожгли кусты, которые росли у лаза в пещеру, к нам потянуло удушливым дымом. Почти все были ранены. Только Азат да я были целые. Он сказал, чтобы мужики стояли насмерть, сам схватил какой-то узел и бросился по проходу. Через некоторое время в глубине прохода раздался взрыв, на нас посыпался песок, и вскоре показался чумазый Азат.

Мужики кричали:

– Ты что, ирод! Взорвал никак проход? Там же Андриашка с Талгаткой раненые лежали!

А он только лыбился и кричал:

– Ничто, братцы! В атаку! Вперед! За царя-батюшку!

И сам выхватил сабельку и ринулся через дыру на улицу. Только он выскочил, как его пуля зацепила, и он упал, как подкошенный.

А я сидел в углу и не знал, куда деваться. Мне казалось невозможным выбраться. Я только шептал все молитвы, какие знал, а потом просил прощения у батюшки, что не послушался и удрал из дома. Сгину теперь, никто и не узнает. Даже сделать ничего не могу, потому как воевать уже нечем. Один маленький нож в рукаве – и ничего больше. Прощайте, маманя и папаня. Не поминайте сына своего Бессонку лихом.

***

Собственно, что-то вроде этого можно было ожидать. Случился бой, а потом правительственные войска продолжили преследовать отряд. Стала понятна цель этих мужиков под руководством некоего Азата. Они везли в узлах, мешках и сундуках наворованное добро. Судя по перечислению парня Бессонки, возможно, добро было церковное или из богатых усадеб. Единственное из этого непонятное: это сам Пугачев отправил отряд прятать добро в условленном месте, или кто из его командиров, тот же Салават Юлаев, для себя уворовал, да под шумок решил увезти, чтобы не отняли.

Теперь – парень Бессонка. Очень просто из имени Бессонка получается фамилия Бессонов. Если вспомнить опус второй, то там рассказывалось, что у трактирщика Акима Филиппыча был сын, который любил послушать мужицкие разговоры. Скорее всего, это как раз Бессонка и был. Наслушался парень горячих разговоров, да удрал к бунтовщикам.

И значит, вывод один. Автор сих опусов – потомок того самого Бессонки, который каким-то образом умудрился выжить и рассказать эту историю. Поскольку истории пугачевского восстания больше ста лет, то возможно это семейная легенда, переходящая из поколения в поколение. Кто-то легенду записал, и этот кто-то, возможно, имеет фамилию Бессонов. И тут интересно вплетается история Клима Бессонова, лихого студента, который увез мужнюю жену Серафиму от живого мужа.

Та-а-ак. А не Клим ли Бессонов пишет эти опусы? Хотя, конечно, ему по примерным подсчетам должно быть сейчас больше семидесяти лет, если он жив до сих пор. Может, даже гораздо больше годочков сейчас было бы шустрому любовнику.

Но подкладывать вырезанные рябинки во время грабежей начал вор, которого назвали именно из-за этого «рябиновый воришка». Все говорило о том, что вор изобретательный, гибкий, остроумный и изворотливый. Трудно на его месте представить семидесятилетнего мужчину.

Более того, вязание с рябинкой попало в руки остроумцу после хладнокровного убийства Серафимы. А потом еще было покушение на берегу реки. Брат и сестра Куприяновы видели во время покушения невысокого, коренастого мужчину. Помещики Петуховы говорили, что они запомнили Клима высоким и худым.

Информации все больше и больше. Вариантов все больше и больше. Но стройная система не складывалась.

Мирошников достал из кармана четки, походил по комнате, отщелкивая каждый шаг косточкой четок и крутя в голове стишки-нескладушки:

Сима, Сима, Серафима,

Все улики явно мимо.

Не у каждой Серафимы

Все мужья неуловимы.

Затем собрал бумаги в конверт и отправился домой, надеясь дома, в тиши кабинета еще подумать над странной историей.

Если верно предположение Садырина, то у странного автора осталась еще одна вырезанная рябинка. Возможно, последний лоскуток прольет свет на таинственную историю.

***

Пристав Садырин, которого Мирошников вызвал к себе для обсуждения послания, опять вспомнил садовника Ипата.

– Ваше благородие, я, пожалуй, сегодня в Малиновку съезжу. Помните, Ипат все время говорил про какое-то привидение? Может, он видел Клима и воспринял его как привидение, ведь было объявлено, что Клим умер. Хотя Лида очень невнятно говорила, что хозяйка объявила Клима умершим. Может, не умер он? Встретить его живым для Ипата было все одно, как встретить привидение.

– Может быть, Харитон Иванович, может быть, – оживленно проговорил Мирошников, потирая руки, – давай, съезди. Ты лучше этого Ипата понимаешь, тебе и карты в руки. Да-да, он говорил про привидение, бродившее вокруг барского дома. Можно ли в темноте принять мужчину в возрасте за более молодого? Хотя, конечно, уж больно стар должен быть тот Клим. Возможно, Ипат не сильно трезвый был в тот момент.

– Съезжу, ваше благородие. Почему-то не пришло в голову мысль узнать, чье привидение он видел, казалось, бредит мужик. Съезжу. Зато уверены уже будем. Вот только зачем убивать бывшую полюбовницу?

– А если Клим был не один, и убил его сообщник?

– И это может быть, ваше благородие.

– Ну ладно. Давай не будем увлекаться этой идеей, пока не допросишь Ипата. Как вернешься – сразу ко мне.

Пристав Садырин давно ушел, а Мирошников все так же мерил шагами кабинет, обдумывая новые обстоятельства.

Никто не догадывался, что результаты поездки Садырина усложнят ситуацию еще больше.