Поскольку Садырин не предполагал, что Сыч примет их у себя дома, он не предупредил Мирошникова о существовании голубого домика. Поэтому Константину пришлось изрядно постараться, чтобы не показать своего удивления при виде странного оазиса благополучия и достатка в центре трущоб.

Гостеприимный хозяин, похожий на зажиточного купца, добродушно шутил с Садыриным, поминая его кума, и балагурил про задержавшуюся в этом году весну. Все было так, как будто в гости к хлебосольному главе семейства заглянули его давние любимые друзья.

Очень приятная моложавая жена Сыча только ненадолго появилась перед гостями, но муж ее отослал, сказав идти в свою комнату, а прибывшим шепнул, что супруга на сносях и тяжело себя чувствует.

По дороге в гостиную глава дома провел гостей по небольшой картинной галерее. Практически все они изображали пейзажи или бытовые зарисовки и поражали мастерством. Казалось, что писал эти картины маститый художник. На это замечание Мирошникова Иван ответил добродушным смехом:

– Помилуйте, Константин Павлович! Какие маститые художники! Откуда деньги на дорогие картины у бедного горожанина, живущего на Атамановке!

Садырин не выдержал и довольно громко фыркнул, глядя на сытого, довольного жителя этой самой Атамановки, а Сыч продолжил:

– Не поверите! Но это все работы двух нищих молодых художников. Я их здесь в одной из ночлежек нашел. Спились совсем мастера, на холсты и краски совсем денег не было. Ну, они где клочок бумаги найдут, так принимаются просто карандашом или мелом малевать. Я увидел, мне понравилось. Поселил их в комнатке, одел-обул, всякой утвари для художеств прикупил. Они сначала обрадовались, за работу взялись, а потом опять по дружкам пошли пить-гулять. Мои ребята много раз пьяные шалманы разгоняли из их комнаты.

Я ногой на них притопну – пишут, да такую красоту пишут, что душа радуется. Вы посмотрите, каждая былиночка-травиночка как живая прописана, лица какие у людей выразительные! А эти мерзавцы притащат картину новую, денежку получат и идут гулеванить! Только отвернусь – они опять в какой-то дыре заработанные денежки пропивают. Уж не знаю, что с ними делать, хоть стражу приставляй. Даже выставку обещал устроить – никак не могут остепениться.

Да кого тут только нет в этих трущобах! Поэт есть, такие стишки сочиняет, куда там Жуковскому или Тютчеву! Тоже пьет, злодей этакий! Как очухается после пьянства беспробудного, так у кого-нибудь рубаху выпросит, да тащится на базар. Там его все знают. Даст какая-нибудь барыня копеечку, а он сразу стих сочиняет с ее именем! Бабы довольны, ходят потом, да хвастаются, что их любезные дружки такие вирши преподносят. Кавалеры тоже хитрые бывают, купят у стихотворца голоштанного стишки душещипательные, да еще попросят переписать их на красивой бумаге, а потом своим барышням дарят, как будто в любовном томлении сами сочинили.

А есть Степка и Епишка. Те – артисты. Как начнут спектакли представлять – хоть стой, хоть падай. Иной раз из классики что-то показывают, например Шекспира. Один за Ромео слова говорит, а второй за Джульетту. Заслушаешься этих стервецов!

Степка как затянет:

Как два смиренных пилигрима, губы

Лобзаньем смогут след греха смести.

А Епишка тонким голосом:

Любезный пилигрим, ты строг чрезмерно

К своей руке: лишь благочестье в ней.

Никаких театров с ними не надо. Но это только если им похмелиться дали. А если никто не угостит, то к ним лучше не подходить. Лаются аки безбожники нечестивые, богохульствуют, да в драку лезут.

Тогда если рядом окажется отлученный регент церковный Макарка, то они начинают друг на друга ругаться всяко бранными словами, да хулу возводить друг на друга. А потом Макар, если не свалится под стол, петь начинает. Ну и роскошный голосище, скажу я вам, бог человеку дал. Думал, на добро дает, на то, чтобы души прихожан брал свои пением и возносил к небесам. Ан, нет. Только срамословие и похабство из глотки луженой.

Всякие людишки есть в трущобах наших. Ох, всякие. Сюда легко попасть, да нелегко выбраться. Затягивает болотце слабых да неумных. Редко когда в лучшую жизнь уходят, чаще скатываются все ниже и ниже, пока на куче отбросов не окочурятся, да вон его кум, – Иван кивнул на Садырина, – не запишет в своих талмудах, дескать, помер раб божий. А то и вообще никто не узнает, в какой канаве прикопали беднягу. Эх, жизнь!

А какие танцоры есть в наших пенатах! Самый нищий мужик голоштанный, как разойдется, бывало! Да как пойдет вприсядку! Пыль до потолка! Пятками землю норовит пробить, а уж если хороший музыкант попадется, гармонист или балалаечник, так они такой концерт устроят! Куда там вашим театрам да балетам!

Уже в гостиной, разглядывая убранство уютного помещения, Мирошников спросил:

– А как вы не боитесь жить в таком месте? Здесь вполне можно быть ограбленным. Вот супруга у вас на сносях, как за нее не опасаетесь? Куда ей ходить гулять? Окружающая обстановка не очень приятна глазу женщины в таком положении.

Хозяин добродушно рассмеялся:

– Все у меня хорошо, Константин Павлович. Охрана да запоры такие, что ничего не страшно. Я сегодня вас ждал, поэтому вы легко прошли сюда. В другой день сюда мышь не проберется. Волкодавчики у меня отборные, чужого не пропустят. Молодцы дюжие день-деньской патрулируют вокруг. Супруга под охраной в город выбирается. От неприглядных видов за окном мой сад защищает. С ранней весны до поздней осени там такая красота – чистый парадиз!

– Но вы же явно можете позволить себе жить в более приятном месте.

– Не могу, – неожиданно отозвался Сыч, – здесь я себя чувствую более защищенным. В огромном мире за чертой Атамановки у меня много врагов. И там же существует ваше ведомство, которое редко что забывает.

Хозяин вдруг как будто спохватился и принялся деятельно рассаживать гостей за сервированный стол. Константин обратил внимание, что стол накрыт по всем правилам, как в очень хорошем ресторане. Стоило сесть на свои места, как двери отворились и появились официанты.

Угощали в доме «бедного жителя Атамановки» отменно. Дымилась стерляжья уха с островками жира, между которых подобием айсбергов выглядывали аппетитные куски рыбы. Важно возлежала индюшка, вскормленная грецкими орехами. Ее полагалось нарезать прямо на столе и подавать вместе с аппетитной кашей, плавающей в масле. Всюду были расставлены блюда с холодными закусками: нарезанной тонкими ломтями молочной телятиной с кавказскими специями, копченой рыбой, сочащейся жиром, салатами из свежих овощей.

Официанты, неслышно передвигавшиеся за спинами обедавших, безмолвно предлагали изысканные напитки: заморские вина, ароматные черносмородиновую, вишневую или малиновую настойки из бутылей, в которых плавали листочки, казавшиеся совсем свежими.

Садырин поначалу немного смущался, потому что не ожидал оказаться за столом рядом с более высоким по статусу Мирошниковым, а также с главой городского криминала. Но хозяин был добродушен и гостеприимен, следователь – невозмутим и флегматичен, потому Харитон Иванович тоже успокоился и отдал должное угощению.

За столом долго не задержались. Очень скоро Мирошников решительно отодвинул тарелку и серьезно спросил:

– Господин Сыч, благодарим за угощение, но хотелось бы знать, зачем пригласили к себе.

Сыч забавно развел руками.

– Хотелось посидеть за столом с приятными людьми! Неужели это запрещено?

Мирошников довольно сухо возразил:

– Надеюсь, вы шутите, и скоро…

Сыч не дал ему говорить и подхватил:

– Не шучу, просто не совсем уверен в том, что мои новости будут для вас полезны, – он снова развел руками, – надеялся тогда сгладить ваше разочарование славными настоечками. Их делают мне по специальному заказу. Впрочем, прошу в кабинет.

***

Кабинет Сыча, казалось, принадлежал любителю путешествий. Всюду висели карты, лежали корабельные принадлежности. Мирошников даже увидел морской компас, напоминавший тот, что красовался на его домашнем рабочем столе. В книжных шкафах можно было рассмотреть старинные книги, объемные справочники и научные труды.

Не очень вязался этот кабинет с образом главы преступного мира, которого Мирошников всегда рисовал себе в виде неопрятного грузного мужчины, похожего на пирата с перевязанным глазом, с пистолетами за поясом. Он не удивился бы увидеть на его плече попугая, требующего пиастры.

Не предлагая гостям присаживаться на диваны, Сыч провел их в дальний угол кабинета, где на ломберном столике под старым женским платком что-то лежало. Хозяин кабинета будничным движением сбросил платок, и гости увидели изрезанную вязаную накидку на кровать. Несколько сохранившихся фрагментов изображали грозди рябины.

– Откуда? – почти хором получилось у Мирошникова и Садырина.

– Узнали, господа? – Сыч удовлетворенно кивнул головой и продолжил. – Я даже потрудился и посчитал, сколько кусочков вырезано. Их несколько больше, чем фигурирует в полицейских сводках по вашему странному квартирному вору.

Останавливая справедливые вопросы, которые одновременно хотели задать законники, Сыч ответил:

– Не спрашивайте, господа, об источниках моего знания. У меня есть некоторые возможности узнавать кое-какие не слишком скрываемые тайны. Ничего сверхсекретного, только рутинные вопросы.

Потом продолжил:

– Так вот. Вырезанных кусочков чуть больше, чем появившихся в полицейских сводках. Но я знаю (опять прошу не интересоваться источниками), что вам, господин следователь, подобные подарки от остроумного воришки приходили лично. Таким образом, можно посчитать и понять, ждать ли вам в ближайшее время еще послания, если рябинки были вырезаны до того момента, как женская вязаная штучка оказалась в странном месте.

– В каком? – у следователя и пристава снова получилось проговорить синхронно.

– Тут история удивительная получилась. Верстах в пятидесяти от города есть придорожный постоялый двор с трактиром. Там останавливался перекусить один мой человек, который в курсе рябиновых событий. На этой тряпице лежала кошка с новорожденными котятами. Вот такой казус случился с бабским рукоделием. Совершеннейший курьез, можно сказать.

– Иван, как называется постоялый двор, по какой дороге?

– Вряд ли вы узнаете у хозяев больше, чем узнал мой человек. У него редкое чутье на ложь. Трактирщики вряд ли врут, он с ними поработал слегка, – Сыч чуть поморщился, – они действительно не могут назвать, когда это случилось, но точно снег уже лежал. То ли конец осени, то ли самое начало зимы. Трактирщики не очень уверены были, что правильно описывают людей. Говорят, возможно, путают, потому что уже давно все случилось, а мимо них столько людей каждый день проезжают.

Вроде у них на ночь останавливались двое молодых людей. Один, повыше ростом, казался сильно больным, второй, очень невысокий, за ним ухаживал, хотя сам казался не сильно здоровым. Тряпица эта осталась после их отъезда. В комнатах часто остается что-то после отъезда постояльцев, поэтому это не показалось удивительным. Люди небогатые ничем не разбрасываются, поэтому тряпица сначала оказалась в хозяйской кладовой, а потом вот кошке пригодилась.

– Фамилии, имена, куда ехали? – быстро проговорил Садырин.

– Ничего не смог мой человек узнать, – разведя руками, проговорил Сыч, – никаких записей о проезжающих на постоялом дворе не ведут. Заплатил за постой и харч – живи. Уехал – скатертью дорога. На карте могу указать, где Филя нашел улику вашу, но если он ничего не добился, то вы тоже вряд ли сможете. Я склонен верить, что они не кривят душой. Когда целыми днями народишко мимо едет – не до запоминаний. Хотя, конечно, записи какие-то могли бы и вести. Во многих постоялых придорожных дворах проезжающих, кто на ночь останавливается, в специальные книги записывают.

В общем, нечего мне вам больше сказать, господа полицейские. Потому и сказал, что возможно вам мало чем поможет эта находка.

– Однако, Иван, вы нам очень помогли. Мы все же наведаемся в этот трактир, может, еще что-то хозяева вспомнят. Накидку эту заберем с собой.

– Забирайте. Правда, она вся кошатиной провоняла. Но раз надо – берите.

– Иван, благодарим за прием и неожиданную находку. Но мы вынуждены откланяться, поскольку время позднее.

– Очень было приятно познакомиться, Константин Павлович. Обращайтесь, если что. Я сейчас распоряжусь, чтобы вас отвезли. Одни у нас не ходите ночью. Даже вон кум Харитона Ивановича и то не очень любит появляться здесь затемно.

***

Возвращались в удобном экипаже, почти всю дорогу молчали. Прощаясь с Мирошниковым возле его дома, Садырин неожиданно с большой экспрессией произнес:

– Ничего не понимаю, ваше благородие. Наверно, стар стал, ничего не понимаю, что теперь делать. Еще более запутанная ситуация получается. Я уже пересчитал вырезанные рябинки. С учетом ваших, которые вам лично были направлены, получается, у автора остаются еще три рябинки. Ждать еще три главы? Зачем они оставили эту накидку? Она больше не нужна?

– Думаю, так и есть. Даже уверен, что каждый шаг в этой истории просчитан. Этот трактир придорожный следует посетить на случай, если владельцы что-то все же вспомнили после отъезда человека Сыча. Но скорее всего поездка ничего не даст. Наш неведомый автор дописал свои опусы и разделил их на три партии.

– Очень это неприятно, когда ничего сделать не можешь. Одна задача – ждать.

Мирошников кивнул головой:

– Согласен, Харитон Иванович. Ждать и верить, когда-то странный автор решит нам все рассказать.

– Надеюсь, он нас не разочарует своими разгадками.

Экипаж Сыча Мирошников и Садырин отпустили, передав благодарность хозяину, а потом еще долго стояли во дворе. Удивленный дворник вышел во двор и принялся ради вида посыпать песком уже подмерзшую лужицу.

Наконец прорвалось сдерживаемое Константином недоумение:

– Харитон Иванович, а я не знал, что у Сыча такие хоромы в Атамановке.

– Да многие знают, только он редко кого туда зовет. И супругу свою обожаемую показал. Даже Горбунов к нему в «Казачок» ходит, когда надо, а я совсем мелкая сошка. Видать, Ваня на ваше благородие хотел посмотреть в нормальной обстановке. Вас он сегодня потчевал, для вас рассказывал о своих благодеяниях людишкам трущобным.

– Ты его давно лично знаешь?

– Давно, ваше благородие. Ловить даже приходилось. Только он хитрый, никогда не могли его ни в чем уличить. Все знали, какими методами он порядки наводит. Ручки по локоть в крови у доброхота атамановского. Самые большие да опасные группировки подчинил. Никто не знает, где искать их бывших главарей. Как в воду канули.

Он для вида оставил несколько шаек в городе, как будто самостоятельных, но в Атамановку их не пускает. В городе по другим адресам обретаются злодеи да хулиганы. Время от времени спектакли изображает, что воюет с ними. Зачем ему такая позиция – не знаю. Хитрый он, Ванька-то. Идеи каверзные в голове вынашивает.

Но врать не буду, с ним в городе спокойнее стало. Больших стычек не бывает, нет столько крови. Конечно, всех сорвиголов и башибузуков не усмиришь, на какие-то прегрешенья он вообще глаза закрывает. Может, считает, что совсем без убийц и воров не обойдешься. Кто его знает, этого хитрована?

– А откуда он взялся?

– Не докладывал он нам, ваше благородие, – хохотнул пристав, – только говаривали, что с Москвы прибыл. Там он с кем-то не поделил власть. А здесь пристроился хорошо. Авторитет сразу нажил. Видишь, женился даже, да взял не абы какую девицу, а дочку полковника кавалерийского. Не знаю, рад ли тесть такому зятю, но живут ведь! Он ее лелеет, кум рассказывает. Когда домик свой обустраивал, много полегло башибузуков, которые его удобство хотели нарушить и до Сычевого богатства и любимой жены добраться.

–Ну ладно, Харитон Иванович, спасибо за компанию. Надо ложиться отдыхать, будем ждать развития событий.

– Ваше благородие, ваша Клавдия ждет вас, смотрю. Огонек на кухоньке светится.

– Неугомонная эта Клавдия. Я тоже вижу этот огонек. Как бы она мне какую новость не припасла. Каждый день какие-то события с ней происходят. Бывай, Харитон Иванович.

Клавдия и сама не спала, и хозяина сна лишила. Сначала она напомнила ему про его же приказ докладывать обо всем, что случилось в доме. Константин приготовился к долгому рассказу и не ошибся. Пришлось выслушать жаркое повествование экономки сначала о том, какой прекрасный экипаж прибыл в их двор сразу после того, как он уехал на встречу с Сычом, затем о цвете и фасоне ливреи с богатым шитьем и галунами у кучера, а на закуску – о пышных усах и галантных манерах важного господина посланника. Мирошников давно уже понял, что усы – это особая тема у Клавдии, поэтому пришлось выслушать и эту информацию.

Величавый импозантный посланник оставил письмо в надушенном конверте. В нем оказалась записка от Анны Ивановны с упреками, что господин следователь опять забыл о том важном деле, которое они начали обсуждать. Записка содержала настоятельную просьбу явиться как можно скорее.

Константин раздраженно бросил письмо на стол. Он не знал, что отвечать этой непрошеной свахе.

Во сне опять пришла Машенька, которая подшучивала и подсмеивалась над непростой ситуацией. Константин умолял ее вернуться и спасти его от заботы супруги предводителя дворянства, а Маша отрицательно качала головой.