Неожиданная находка все равно давала тему для размышления. Не зря последнее полученное послание казалось незавершенным. Видимо, действительно было описание встречи с правительственными войсками. Вряд ли чем-то другим можно объяснить смерть еще и пушкаря. Ясно читалось, что он погиб среди прочих.

Все же была сеча, были погибшие, и отряд повстанцев старался уехать подальше, не желая продолжать столкновение. Куда торопил своих людей неведомый старшОй Азат Усманов? Что он должен был доставить?

Случайная ситуация с найденным клочком повествования напомнила о недочитанной библиотечной книге Александра Пушкина «История Пугачевского бунта». Прихватив с собой серый томик, Константин улегся в постель и погрузился в описание событий усмирения крестьянского бунта. Время от времени он откладывал книгу и пытался представить себя то на одной, то на другой противоборствующей стороне.

Мирошников уснул, читая главу пятую, но в его снах до самого утра возникали картины противостояний, отчаянных планов и рухнувших надежд.

Проснувшись утром, он обнаружил, что книга так и лежит на кровати под его правой рукой. Поднеся книгу к глазам, Константин прочитал фразы, на чтении которых остановился ночью:

«Бибиков с нетерпением ожидал сего перелома. Для ускорения военных действий выехал он из Казани и был встречен в Бугульме известием о совершенном поражении Пугачева. Он обрадовался несказанно. «То-то жернов с сердца свалился» (писал он от 26 марта жене своей)».

(А.Пушкин «История Пугачевского бунта»)

Книга была действительно интересной и содержательной, но никакой зацепки к расследованию Мирошников в ней не обнаружил. Книгу краеведа Рычкова он прочитал еще раньше и сделал несколько выписок из нее.

Быстро уйти на службу не получилось.

Клавдия сочла, что оказала хозяину большую пользу, когда узнала в арестованном обожателе Рахель Ицкович шустрого посыльного, поэтому она отказалась от молчаливого бойкота и завалила своего хозяина новостями всего квартала. Мирошников умело пропускал мимо ушей сплетни о приказчике из бакалейной лавки, ведомость прегрешений дворничихи, анонсы развития событий в семье дантиста Привалова, вести о прибавлении в семействе модистки Верочки и измышления о том, что Аннушка Парфенова, несомненно, покатилась по наклонной.

Константин уже привычно ожидал, что скоро услышит о новой претендентке на роль его супруги, как внезапно слух уловил имя пристава Садырина. Он немного резко прервал поток сообщений:

– Когда, говоришь, приходил Садырин?

– Дак говорю же, вчерась. Как я пришла из булочной, так он и припожаловал. Говорит: «где его благородие, дело есть у меня».

Краткое перемирие было нарушено, едва успев начаться.

– Клавдия, сколько раз говорил, всегда незамедлительно докладывай мне все касательно моей службы!

Обиженная экономка поджала губы:

– А когда отдыхать твоему благородию? Когда хозяйку в дом найтить? А они все ходють и ходють. Садырин ишшо приличный мужик. Такой весь добронравный и почтенный! А тот, что за им следом пришел, так весь человечишко биндюжный. Армяк дранный, а глаз огненный, так и зыркает, так и зыркает. Как неуважительно гаркнет: «Иде твой хозяин, бабища деревенская!»

А я такого терпеть не могу. Я уж сколь годов в городе живу, уже и не деревенская. И в церкву хожу, и в парк, где няньки да мамки с дитятками гуляють. И сарафан не деревенский. И хозяин у меня важный, с такими супостатами в един момент расправляется!

Клавдия явно могла еще долго рассказывать о своей обиде, надо было ее выводить из состояния уязвленного самолюбия, поэтому Константину пришлось прервать ее:

– Что еще сказал этот биндюжный человечишка? Может, мне по службе нужная весть?

Клавдия хлопнула ресницами и резко остановилась, потом проговорила, явно огорченная невниманием хозяина к ее проблемам:

– Ить какие у него дела, у оборванца каторжного! Всякую околесицу нес. Тарабарщину пустячную. Сказал, что сыч какой-то ждет тебя седня, и что за тобой прилетит синица, как стемнеет. Вот сам он деревенщина. Зачем это синице летать по ночам!

Мысленно посчитав про себя до пяти, Константин строго сказал:

– Клавдия, ты моя экономка и должна быть помощницей, а ты все портишь.

Экономка зашлась в возмущенном крике:

– Так я жешь помогаю. И дом содержу, и каклеты научилась готовить, и преступника седня указала! Что я портила?

– Клава, успокойся, не кричи. Но я тебе всегда говорю докладывать абсолютно все, что происходит.

– Так я ж и докладаю! Все утро докладала: и про Аньку блудницу, и про Верку мамзельку.

Мирошников устало прикрыл глаза и максимально отчетливо произнес:

– Еще раз повторяю: докладывать обо всем, что происходит в доме. Сразу докладывать, как только я прихожу со службы.

В ответ преувеличенно громко зазвенели ложки и ножи, обиженно звякнул кофейник, а сама экономка стремительно выскочила из комнаты.

Мирошников прошептал себе под нос:

– Уволю бестолковую бабу! Кто в этом городе не знает имя Ивана Сыча, главу преступного мира? Кажется, только она да младенцы несмышленые.

***

Садырина он увидел сразу, как подошел к своему кабинету. Пристав сидел на лавке и о чем-то сосредоточенно размышлял.

– Здоров, Харитон Иваныч. Мне сказали, что ты вчера заходил. Что хотел?

– Здравия желаю, вашбродь. Да весточку получил. Хотел с утра с вами обсудить.

– Ну, идем, идем, – продолжая разговаривать, следователь распахнул дверь кабинета, – присаживайся, не чинись. Говори, что за дело?

Пристав грузно сел на скрипнувший стул и продолжил:

– Так я вчера весточку получил от Ивана Сыча. Точно не знаю, но может, по Малиновке что-то накопал.

– По Малиновке? Интересно. Экономка мне сказала, ко мне тоже посыльный приходил. Сказал, должна синица прилететь, как стемнеет.

– Это он про Егорку Синичкина так. Не сильно авторитетный шпана, но частенько поручения Сыча исполняет. Значит, двоих нас ждет? Хорошо, если бы по делу Серафимы Гордеевны что-то нашлось. Все же беспокоит меня это дело.

Посланец ничего не говорил нам вместе ждать. Думаю, надо по домам сидеть. Если один Егорка придет, то он сначала за мной видать зайдет, потом за вами пойдем.

– Да, хорошо. Буду ждать вас вечером.

Садырин поднялся на стуле, собираясь уходить, и вдруг вспомнил:

– Да, вашбродь. Я тут недавно видел Ипата в городе. Помните такого? Садовником был у Симы?

– Помню, как же. Глуповатый мужик, как мне показалось.

– Умом не вышел, но растения любит и понимает, потому у него всегда все цветет и растет. За то его Сима любила и привечала. А сейчас владельцы другие. Ипат им не по нраву пришелся, так они его пристроили с бабами на базар ездить помогать. Где что-то поднесет, где подымет, где поохраняет, где воришкам ухи покрутит.

Дак вот я вчера был у городового Любочкина, у которого базар на участке, так там и увидел Ипата. Я его спросил, что он делает на базаре, тот свою обиду и высказал на нынешних хозяев малиновских. Долго чего-то бубнил, и снова я услышал у него про привидения. Помните, как он все время говорил о том, что видел привидение в тот день?

– Да-да, помню. Я решил, что это у него помутнение какое вышло.

– И я так думал. Он вчера как начал опять талдычить про приведение, я ему в шутку сказал: «Ты, Ипат, сильно привидений боишься? Так не ходи на кладбище, они там бродят ночами. В хозяйский двор они не заберутся. Там сиди».

А он мне отвечает так сердито: «А я на кладбище-то и не ходил тогда. За забором у хозяйки бродил Клим-покойник, с которым она в бега ударялась. Такой же худой, длинный и бледный хлопец, как тогда. Меня в тот год на двор барина Сысоева только взяли, совсем огольцом был, бегал на посылках. Так я Клима болящего с матушкой Серафимой Гордеевной видел и хорошо запомнил».

– Все равно ничего не понятно. Причем тут привидение. Если бы это действительно вдруг Клим живой оказался, то он уже стариком должен быть, а не хлопцем.

Садырин закряхтел:

– Это да. Только он уж так настойчиво поминал это привидение.

– Сколько лет прошло. Неужели он так хорошо помнит того молодчика? Перепутал с кем-то, мало ли кто из деревенских бродил вечером, может молодежь по кустам малины в любовь игралась. Парни как взрослеть начинают, так быстро вытягиваются, становятся худыми да длинными. А садовнику в голову ударило воспоминание о Климе на фоне несчастья с барыней. Я так все это понял во время следствия.

– Так оно наверно и есть. Заговаривается мужик. Потому видать новым хозяевам и не по нраву пришелся. Ну, так я пошел. Ожидайте вечером, вашбродь.

***

Конечно, в городе практически все знали, что преступный мир в значительной степени контролируется Иваном Сычом. Когда и откуда он появился в городе, никто не знал, но почти десять последних лет так или иначе это имя было на слуху. И именно эти десять лет стали периодом укрупнения преступных группировок. Мелкие банды сливались в более значительные образования, причем, во главе их оказывались не самые оголтелые личности.

Каким-то удивительным образом особые головорезы в ходе этих переделок оказывались уничтоженными. Прежде достаточно часто возникавшие кровавые стычки банда на банду возникали все реже и реже. Спокойнее стало в городе. Что-то на окраинах, конечно, бурлило, но в самом городе особых бесчинств и беспокойства обывателям давно не наблюдалось.

Значительная часть этих преступных сообществ квартировала в районе Атамановка.

На самой границе между Атамановкой, в которой не любили оказываться законопослушные граждане, и вполне пристойным районом Божедомка, прилегающим к пристани и монастырю, находился трехэтажный приземистый дом. Фасад его выходил на Божедомку, на втором этаже находился ресторан «Казачок», из внутренних помещений ресторана можно было пройти на третий этаж с недорогими «номерами». В подвальные помещения ходили или через почти всегда запертую изнутри дверь на первом этаже, или со двора. А вот с надворной стороны была уже Атамановка – грязная, дикая, разгульная.

Все знали, что «Казачок» принадлежит Ивану Сычу. Все посетители ресторана и номеров наверху находились под его покровительством все время, пока находились на территории. Хулиганства там не позволялись. Порядок постоянно поддерживали дюжие молодцы, которые не церемонились с теми, кто вел себя непотребно. Самые неистовые нарушители иногда призывались во внутренние комнаты, оттуда мужички вылетали мигом поумневшие, а некоторые – поседевшие.

Напротив входа в ресторан были установлены газовые фонари, ярко освещавшие двери заведения. Кучера и извозчики, привозившие седоков в заведение, или дожидавшиеся хмельных посетителей после бурных застолий, давно знали, никто из обитателей Атамановки их не тронет. Они спокойно стояли на освещенном пятачке территории, не опасаясь атамановских жителей. Даже обитатели крайних домов Божедомки чувствовали себя в большей безопасности, чем где-либо в другом районе, потому как Иван Сыч предпочитал быть в ладах с соседями.

Зато Атамановка казалась дном общества. В любую погоду, при любом ветре отвратительные запахи гниения, нищеты, грязи не покидали жителей трущоб. Грязные, убогие двух и трехэтажные дома, образующие длинные кривые улицы, служили ночлежками. В них за сущие гроши любой мог снять для себя угол, нары или целую комнату для размещения мелких промыслов. Не всем были известны владельцы этих доходных домов, но получали они громадные барыши.

Поддерживать свое хозяйство в приличном состоянии здесь не требовалось. Обшарпанных стен, дырявых крыш, узких подслеповатых окошек было достаточно для того, чтобы считаться жильем. Разбитые лестницы с отсутствующими или разбитыми ступенями никого не смущали точно так же, как не смущали раскуроченные или совсем выломанные двери. Большинству местных жителей было нечего скрывать. А у тех, кто хотел что-то спрятать, были другие возможности и другие места обитания, ценою подороже.

Даже ясным днем в этих ночлежках царил полумрак, а когда солнце садилось, то передвигаться по кривым коридорам и разгромленным лестницами могли только местные постоянные жители, которым для этого не требовался даже свет лучины. Новичку было жутко в этих затхлых смрадных помещениях, когда казалось непонятным, то ли крыса прошмыгнула мимо, то ли лихой человек крадется; то ли ждать перо в бок, то ли в кишащий крысами подвал провалишься, не нащупав следующую ступеньку.

Процветали в Атамановке трактиры и харчевни самого низкого пошиба. Занимали они в основном первые этажи нескладных домишек, но абсолютно у всех были задействованы подвалы. Кроме кладовых для продуктов, в них еще были тайные комнаты, имевшие запоры изнутри. Что там происходило – не все знали, но общество в тех закутках собиралось очень пестрое. В одни такие комнаты заносили огромные узлы с вещами, в других собирались картежники и играли день-деньской по-крупному. По узким кривым коридорчикам в таких подвалах разносились сладкие дурманящие ароматы, от которых кружилась голова и начинались удивительные видения.

Практически из каждого такого подвала была возможность ускользнуть на улицу через слуховые окна или тайные лазы, минуя общий зал, где в зловонии, гуле, гаме пропивали с трудом нажитые медяки обычные посетители. Это было сделано еще в те давние годы, когда царил никем не регулированный разгул преступности, а полиция довольно часто устраивала облавы.

В настоящее время такие облавы проходили крайне редко, только если произошло нечто совсем экстраординарное. Даже такое довольно шаткое равновесие, когда город жил своей жизнью, а Атамановка не устраивала особых бесчинств, было выгодно всем.

Для тех, кто не мог себе позволить попировать в таких злачных местах, существовало то пространство, которое с большой натяжкой можно было назвать местным базаром. На довольно значительном пятачке с утра до позднего вечера толпились люди. Кто-то продавал, кто-то покупал – все как на базаре в любом городке.

Только не было в этой толпе галдящих людей ни круглощеких румяных купчих, ни хитрых приказчиков, ни озабоченных кухарок, пришедших за свежим маслицем или мясом, ни смешливых крестьянок. Лишь одетый в отрепья, потерявший человеческий вид сброд. Босота и быдло. Нищие и проститутки. Убийцы и воры. И над всей местностью стоял смрадный запах отбросов.

Одна часть этого сборища предлагала на продажу свои обноски, вторая меняла страшные обноски на еще более страшные, а еще одна часть торговала съестным. Над толпой неслись пронзительные крики женщин-торговок: «А вот свининка-рванинка, печенка-селезенка! Налетай! Порадуй брюхо! Студень свежий коровий! Только вчера мычал, да седни бабка Параска сготовила студеньку наваристого!

Что уж там было, в этих замызганных котлах, источающих зловоние, никто не скажет!

Совсем недалеко от этого места сборища местных жителей, среди мрачных ночлежек, как неведомый цветок, красовался небольшой двухэтажный дом, выкрашенный голубой краской. Казалось, он попал сюда случайно, и очень боится страшного соседства. Окружал домик небольшой садик. Что совершенно странно – никто не сидел под забором, прислонившись спиной к ажурной решетке, никто не рвался за забор, позарившись на красоту и видимое богатство, никто не заглядывал во двор. В садике была чистота и порядок, туда не проникала грязь окружающего пространства.

Местные жители, шантрапа и голь перекатная даже не помышляли приблизиться к домику, казавшемуся таким беззащитным. Все знали, кто живет в этом доме. Все знали, что охраняют его страшные псы, а вдоль забора день и ночь ходят вооруженные бойцы.

Самой большой защитой от злых людей служило знание, что в домике живет Иван Сыч. Ни для кого не было секретом, дела он делает в ресторане «Казачок», а в голубом доме живет, отдыхает, содержит свою любимую семью и принимает только самых дорогих гостей.

Городовым в районе Атамановка был кум Садырина, потому Харитон Иванович знал многое, что там происходило, и уж точно знал о привычках хозяина. Поэтому он немного удивился, когда провожатый Егорка Синичкин, перебросившись парой слов с внушительного вида амбалами, не завел их в рабочий кабинет хозяина в «Казачке», а провел мимо и углубился в мрачные переулки легендарного места.

Когда непривычный к местным реалиям Мирошников несколько раз споткнулся, один из амбалов зажег факел. Идти стало проще, но все равно страшно, потому что в неверном свете факела окружающая действительность казалась еще более таинственной и ужасной. Было совершенно очевидно, что у них достаточно серьезное сопровождение, которое не даст в обиду гостей хозяина, но ощущение холодка по спине при виде пробегавших мимо теней не отпускало его всю дорогу. Константин четко понимал, без сопровождения он не прошел бы здесь и десятка метров. Не помог бы даже револьвер, который он судорожно сжимал в кармане пальто.