Видя, как навстречу к нему в ворохе юбок и кружев плывет хозяйка дома, Мирошников нацепил на лицо улыбку и мысленно построил перед собой бревенчатую защитную стену, как учили на лекциях по психологии в университете. За этой стеной следовало прятаться от негативных выпадов оппонента и его же неблагоприятных эманаций. Этот совет старенького профессора он хорошо помнил, но чаще всего забывал использовать. Сейчас же стена требовалась не просто бревенчатая, а каменная, бетонная, способная вынести сокрушительные удары дамы, желающей сотворить счастье тому, кто ее ни о чем не просил.

– Ах, Константин Павлович! Как я рада вас видеть! Хочу вас попенять за то, что так редко к нам заглядываете. Мы скучаем без вас, очаровательный наш законник! – хозяйка, одарив жеманной улыбкой, подхватила гостя под руку и потащила к диванчику.

– Хорошо, что мой супруг не знает об этом, но я часто думаю о вас,– хихикнула предводительница, – как же вам живется одному. Приемных дней для визитов у вас нет, обитаете на съемной квартире. Скучно, наверно?

Мирошников мысленно затащил на выстроенную бревенчатую стену небольшую пушечку и груду ядер. Выглядело солидно. Во всяком случае, пока противник не применил свое припасенное оружие.

– Ах, Анна Ивановна, голубушка! Я весь в работе с утра до самого вечера. Домой прихожу только приклонить ухо к подушке. Да вы и сами, несомненно, осведомлены о криминальных элементах, которые не дают покоя жителям нашего прекрасного города. Ваш почтенный супруг, конечно, вам все рассказывает, ведь вы славитесь природной проницательностью ума и даете ему ценные советы, помогающие принимать особо мудрые решения.

Высказав такой витиеватый пассаж и завершив его топорным комплиментом в адрес хозяйки, Мирошников надеялся перенести разговор на нее саму. А пока обсуждается персона премудрой хозяйки, можно было рассчитывать на то, что заглянет еще кто-то с визитом, и заботливая предводительница будет вынуждена изменить свои планы.

Наскоро придуманный план не очень сработал. Наживку, конечно, хозяйка проглотила, немного зарумянилась от удовольствия, нарочито скромно потупила глазки, но очень быстро спохватилась и проговорила:

– Не передать словами, как многотрудна служба моего супруга, и я как верная спутница жизни всемерно помогаю ему по мере моих слабых сил.

Только Мирошников мысленно себя похвалил за удачный прием, как Анна Ивановна элегантно провела контрвыстрел:

– Конечно, очень много неотложных задач надо решить, и одним из самых серьезных дел я считаю создание лично для вас приятной домашней среды. И не спорьте, Константин Павлович. Только семейный мужчина может чувствовать себя полностью удовлетворенным жизнью. Только мужчина, который чувствует за собой надежный тыл, может в полной мере посвятить себя работе. И только семейный мужчина является основой нашего общества.

Пока Анна Ивановна взволнованно произносила эту пламенную речь, явно ощущая себя трибуном, вершителем судеб, Константин мысленно затащил на свою невидимую стену еще одну пушечку, побольше.

Что-либо ответить Анна Ивановна не дала. Она стремительно вскочила со своего дивана и бросилась к маленькому столику, на котором лежала небольшая записная книжица.

– Вот, Константин Павлович! Я провела огромную работу, переписала всех сколько-нибудь достойных незамужних девиц в городе и записала все, что может быть полезно о них знать. Я понимаю, вы мужчина видный и достойный, вам какая-либо средненькая невеста не подойдет. Поэтому я выделила всего несколько кандидаток, которых мы сейчас с вами обсудим и примем совместное решение.

Мирошников потерял дар речи. Предводительница так основательно подготовилась к встрече и так была воодушевлена, что все слова вылетели из головы. Следователь, перед которым робели преступники, рецидивисты, воры, убийцы, вдруг почувствовал себя беззащитным перед энергичной женщиной, решившей вмешаться в его жизнь.

Первая фраза, вылетевшая из его уст, была неловкой и хилой:

– Э-э-э, голубушка Анна Ивановна, но я не готов.

– А кто готов? – энергично возразила самопровозглашенная сваха. – Думаете, мой супруг собирался жениться? Он был записной холостяк, пока дело в свои руки не взяла моя маменька. И что? Женился и теперь счастлив!

Она решительно открыла свою книжицу:

– Я не слушаю ваших возражений, сударь. У меня два списка. Один список из кандидаток, которые принесут солидное приданое, другой – из тех, кого можно назвать бесприданницами, но у всех титулы. И я всегда на вашей стороне, поэтому поверьте, что все кандидатки достаточно милы. Из них только Ирочка Медведева не очень симпатична, но приданое за ней дают очень немалое. Я чуть позже про нее скажу отдельно.

Итак, претендентка первая. Вряд ли Варенька Журова принесет приятную копеечку в дом, но ее предки принимали активное участие во многих событиях и имели награды, почести, их знавали государи. Но дедушка Вареньки был мот изрядный. Из богатого хозяйства сейчас осталось очень небольшое имение.

Следом была Машенька Столетова. Анна Ивановна считала, что она хороша собой, только отец больно уж игрок и кутежник. Никто точно не знает, сколько он сможет дать за дочерью.

Потом Анна Ивановна в одиночестве обсудила купца Лихолетова и его двух дочек. Конечно, сначала полагается выходить замуж старшей дочке, но у Лихолетовых старшая дочка не слишком хороша собой, зато младшая Лушенька – просто прелесть. Уж такая умница и красавица, гимназию отлично закончила и музыкантша хорошая. Папенька в дочках души не чает, поэтому с приданым постарается, хотя, конечно, будет настаивать на замужестве старшей дочки.

Было невозможно это слушать. Мирошников пытался вставить хоть слово в напористую речь Анны Ивановны, но тщетно. Ему оставалось только держать мысленную свою бревенчатую стену, укрепленную артиллерией. Атаку печенегов эта стена наверняка бы выдержала, но Анна Ивановна казалась куда более опасной соперницей.

Изможденного Константина спас хозяин дома. Он вошел энергично и уже с порога громогласно заявил:

– Душенька, у нас Константин Павлович? Я его заберу у тебя, ты уж прости, но дело безотлагательное. Только он мне поможет.

Анна Ивановна недовольно посмотрела на мужа, но была вынуждена любезно ответить:

– Милый, ну конечно. У вас столько серьезных дел. Мы с Константином Павловичем непременно поговорим в следующий раз.

Мирошников раскланивался с хозяйкой, бормотал какие-то слова благодарности и был счастлив сбежать. Он с удовольствием последовал за хозяином дома, чувствуя, как осыпается возведенная им мысленная фортеция, которая пока не пригодилась.

Зря радовался и зря раньше времени убирал свою защиту. Зайдя вместе с гостем в кабинет, предводитель дворянства начал все с того же вопроса:

– Знаю, что моя супруга задумала тебя женить, Константин Павлович. Оно, конечно, благое дело, – хозяин кабинета смущенно почесал нос, – но там же была какая-то пассия у тебя. Куда делась? Я видел вас вместе. Она чисто цветочек полевой – такая миленькая! Просто шарман! Лакомый кусочек, уж прости старика.

***

Это был очень тяжелый вечер. Семейство Неклюдовых сначала мучило его по поводу женитьбы каждый поодиночке, потом истерзанного следователя заставили остаться на поздний ужин, а за столом пытки продолжились. В конце концов, Константин просто прекратил сопротивляться, вытащил из кармана четки и принялся их перебирать, старательно абстрагируясь от разговоров и сосредотачиваясь на мысли о том, что надо заменить нить на четках, иначе они рассыплются.

Мысленно поставил себе план пойти с этой целью к Ицковичу. Потом вспомнил, что сегодня у Ицковича другие проблемы были. В общем, оказалось, думать о посторонних вещах, когда собеседники увлечены разговором, вполне можно.

Возвращаясь домой на извозчике, Константин вполголоса нещадно ругался на себя, что создает видимость собственной слабости, раз люди имеют наглость бесцеремонно вторгаться в его личную жизнь.

Дома он вновь проигнорировал Клавдию, заперся в своей комнате и в полном бессилии рухнул на кровать. Ужаснее всего был сон, в котором Машенька опять плакала, протягивала к нему руки и ускользала, когда он пытался ее схватить.

Проснулся он совершенно невыспавшимся, поэтому опять в дурном настроении. С трудом удалось сконцентрироваться на мысли о пропущенном накануне завтраке, из-за чего болел желудок. Только таким образом удалось загнать себя за обеденный стол.

Константин уже был готов выходить на службу, когда мягко тренькнул дверной колокольчик. За дверью оказался посыльный из участка, который сообщил, что господина следователя ждут в лавке Ицковича, где сейчас находится обидчик ювелира. Жить стало как-то веселее.

В столовой семьи Ицкович опять было людно. Раздавался громкий голос Михальчука, который грозно распекал несчастного ювелира. В углу стоял невысокий худой юноша, поминутно шмыгавший носом и поправлявший что-то в своем скудном одеянии.

Как оказалось, нехитрая выдумка Мирошникова сработала. Ночью рядом со странным соломенным изделием появилась темная фигура, которая попыталась это изделие снять. Стражник, оставленный наблюдать за домом, засвистел в полицейский свисток и бросился к человеку. Тот в испуге дернулся и бросился бежать, стражник за ним. Вскоре к бежавшей группе присоединились городовые, заливисто зазвенели свистки, пугая обывателей, послышались громкие крики, во дворах надрывались собаки. В общем, поспать в ту ночь не всем удалось. Преследуемый не смог долго держать нужный темп, заплутался в проходных дворах и выскочил из одного из них прямо в руки ночному городовому.

– Да он и не противился, вашбродь, – рассказывал один из участников ночной погони, – Сразу остановился, как будто и не бёг только что.

Парня уже первично допросили. Все оказалось до смешного банально. Проткнутое красное соломенное сердце, которое Ицкович счел символом своего горячего грудного насоса, как оказалось, означало сердце, пронзенное стрелой Амура. Таким незамысловатым образом стоявший в углу молодой человек хотел показать даме своего сердца Рахель, что он ранен стрелой озорного сына богини Венеры, известного еще как Эрот. Попросту говоря, создатель странной конструкции оказался влюбленным в барышню Ицкович.

Находящийся здесь же ювелир был шокирован и что-то беспрестанно нашептывал Рахель, стоя у окна. Девушка казалась не столько сконфуженной, сколько сердитой. Когда Мирошников подошел, чтобы поприветствовать хозяев, она возмущенно проговорила:

– Сударь, я этого странного влюбленного впервые вижу. Не знаю, как я ему умудрилась внушить некие чувства. А уж как он пришел к мысли таким образом манифестировать их, вообще невозможно оценить. Бедного папу так расстроил. Мама болела.

Бедный папа был молчалив и растерян до такой степени, что разговаривал совершенно нормальным языком, не пытаясь вворачивать несусветные выражения.

– Господин следователь, я право смущен. В первую очередь тем, что дочь действительно выросла, и в нее влюбляются молодые люди. Почему-то я впервые прочувствовал этот факт. Пусть объяснение нелепо, но Рахель внушила сему юноше чувства.

И мне так неловко, ведь столько людей видели этот… конфуз. Право, мне неловко. Даже не знаю, как это все оценивать. Простите старого еврея, если что не так.

Пообщавшись еще пару минут с хозяевами, Мирошников распорядился везти несчастного влюбленного в участок для снятия показаний. Честно говоря, показания можно было снять и на месте, но хотелось, чтобы парень прочувствовал ответственность за свои поступки. Мирошников прекрасно понимал, что особо предъявить ему нечего, но определенный урок надо было дать. Хоть и мелкое хулиганство совершил, но отвлек людей от работы, напугал семью.

На улице Мирошников несколько секунд понаблюдал за тем, как совсем растерянного парня выводят из дома подшучивающие полицейские, с удовольствием втянул носом морозный утренний воздух и собрался ехать в участок. В этот момент он почувствовал, как кто-то энергично дергает его за рукав. Оглянувшись, он увидел свою экономку Клавдию, которая возбужденно шептала:

– Он! Это он, Киститин Палыч! Вот те крест!

Она несколько раз истово размашисто перекрестилась.

– Кто он, Клавдия? Говори толком!

– Энтот, который бумажки твои важные приносил на фатеру. Ты еще спрашивал. Я хорошо запомнила его: и армяк старый, и малахай такой, – Клавдия покрутила руками, показывая силуэты головного убора.

– Уверена? Ты же говорила, темно было.

– Вот те крест, хозяин! Все ж я следовательская економка. Понимание имею, что шутковать нельзя.

Мирошников окликнул пристава:

– Погоди, Михальчук, а домой к этому страшному государственному преступнику ездили?

Михальчук с улыбкой подкрутил ус, явно довольный обескураженным видом стоявшего на крыльце докучливого ювелира, и весело произнес:

– К этому самому страшному преступнику что ли? Угрозе нации? Врагу любимого Моисеем народа?

При этих словах парень ощутимо съежился, видимо, и впрямь почувствовав себя жутким преступником, по которому плачет каторга. А Ицкович растерянно огляделся по сторонам, кажется, ожидая увидеть Моисея.

– Нет, ваше благородие. Его в подворотне словили, он не успел добежать до своих подельников в опасном бандитском логове, – Михальчук грозно выкатил глаза и с трудом скрыл улыбку на лице.

– Вот что, Михальчук, давай к нему сразу заедем. Посмотреть кое-что надо.

Обидчик семейства Ицкович обитал в совсем крохотной убогой комнатке. Обыск занял считанные минуты. Результатом был небольшой измятый кусочек листа исписанной бумаги, на котором Мирошников сразу узнал почерк своего неизвестного корреспондента.

Безответно влюбленный парень Фадейка Коняхин уже изрядно напугался и поверил в собственную преступность и тяжкую ответственность. Он не сразу понял, что господина страшного следователя интересует даже не то, откуда он добыл опасную стрелу для своей любовной композиции, а где он взял листы бумаги, куда дел остальные.

По словам горе-преступника, все было достаточно прозаично. К нему на улице подошел мужчина, который предложил заработать. Требовалось отнести бумаги по указанному адресу и убежать, чтобы не догнали. Мужчина ожидал его за два дома до жилища Мирошникова, там он расплатился честь по чести. Парень охотно взялся за это нехитрое дело за малую денежку, заодно ему пришло в голову разжиться несколькими листами бумаги, исписанной только с одной стороны. Для этого он часть этих бумаг просто спрятал в карман.

Украденные листы парень использовал для растопки и походов в лавку и заворачивал купленный хлеб. Никакой другой ценности эти бумаги для Фадейки не несли. Как выяснилось, он даже не прочитал, что в них было написано, хотя был грамотен и вполне мог полюбопытствовать.

С точки зрения простого обывателя кража листов была мелочью. Но для Мирошникова вина Фадея Коняхина казалась безмерной, ведь в пропавших листах вполне могла оказаться разгадка всей этой странной ситуации.

Вряд ли Фадейка сейчас обманывал. И на интеллигентные вопросы Мирошникова, и на не слишком дружелюбные расспросы Михальчука, который понял, что у нелепого возмутителя спокойствия есть большой грех перед его благородием, он отвечал одно и то же.

– Да, взял. Простите Христа ради, бес попутал. Не читал, ваше благородие. Маменька не велела нос совать в чужие дела.

О том, что маменька должна была велеть не брать чужого, речи не было.

– Лучше бы ты полюбопытствовал, любитель чернокудрых еврейских девушек, – раздраженно думал Константин, подзывая к себе извозчика, – лучше бы полюбопытствовал и сейчас хоть что-то мог рассказать. Альфонс уездный. Обольститель женский. Постановщик театральный.

Мирошникова можно было понять. На запачканном сажей клочке бумаги было всего несколько предложений.

***

Отрывок из опуса третьего.

К вечеру преставился еще и пушкарь Муса. Его наскоро похоронили на берегу какого-то небольшого озера, названия которого никто не знал. Других стрельцов-умельцев у нас не осталось, поэтому пришлось пушечку утопить в том же озере, чтобы она не досталась регулярным войскам. Хорошо, ночь выдалась ясной, и нам удалось еще немного проехать, потому как наш старшой Азат Усманов торопился доставить…