Утром, еще только проснувшись, Константин уже знал, что день будет тяжелым. И дело было даже не в том, что Машенька во сне куда-то удалялась, плача и скорбно заламывая руки, за окном визгливо орала на дворничиху соседская кухарка, а вдали заливисто трезвонил свисток городового. Не стоило себя обманывать: дело было в визите к предводительнице Анне Ивановне, время которого неумолимо приближалось.

Константин поймал себя на малодушной мысли, что небольшое бескровное преступление подальше от города ему было бы кстати. Во всяком случае, оно бы объяснило невозможность его присутствия в условленный час.

В сильно раздраженном состоянии он отказался завтракать, игнорируя явное желание Клавдии прервать ее затянувшийся молчаливый бойкот. Потом долго стоял перед зеркалом, потому как двойной узел банта галстука топорщился непристойным образом. По дороге на службу Константин поскользнулся на подмерзшей за ночь лужице возле самых ворот, за что был сильно обруган дворник. Леонтий не на шутку удивился не столько факту нагоняя, сколько тому, что нагоняй был получен от всегда вежливого и приветливого господина следователя.

В общем, в это утро за Мирошниковым стелился целый хвост несвойственных ему поступков в ответ на обычные действия и происшествия. В довершении всего, письмоводитель случайно поставил большую кляксу на пришедшее на имя Константина письмо и с трудом поймал запущенное в его сторону пишущее перо.

К еще большему расстройству следователя, полицейская сводка за сутки была на редкость благополучна. Не было зафиксировано никаких убийств, кражи случились только самые банальные, уличные грабежи не отличались жестокостью и наглостью, фигурировало всего несколько пьяных драк, да случилась жалоба на соседей, которые себя слишком громко вели, выясняя отношения.

Днем, погруженный в обычные рутинные обязанности Мирошников обычно забывал о личных вопросах. Но сегодня почему-то вся подборка дел, передаваемых в суд, так или иначе имела отношение к семейным разбирательствам. В большинстве своем, они были на тему драк, пьянства и дебоширства в кругу семьи. Оформляя документы, Мирошников тихонько брюзжал:

– Это семейство тоже наверняка какая-то сваха свела, черт бы ее побрал. Жили бы и жили эти люди поодиночке, горя не знали, а тут заставили их жить вместе, а они не могут терпеть друг друга.

Видимо, на фоне плохого настроения и отсутствия завтрака начал побаливать желудок, чего никогда ранее не было. Константин немного испугался такого непривычного состояния. Его воображение разыгралось, он вдруг живо представил, как идет по улице, вдруг его скручивает приступ боли, он падает на землю, а вокруг собирается толпа простых мужиков и баб, которые стоят и равнодушно ждут, когда же он помрет. Даже вдруг послышался голос, похожий на голос Клавдии, которая так жалостливо говорила:

– Ить, голодный с утра. Ушел из дома даже кофию не выкушавши. Ему бы супчику похлебать, моя маменька завсегда давала папеньке жидкую похлебку, когда он с похмела животом маялся».

На этом Мирошников очнулся от странного состояния и увидел, что вся страница заключения по заявлению Агафьи Титовой изрисована узнаваемыми женскими профилями. Машенька Куприянова не отпускала, возвращаясь всегда, стоило ему хоть на мгновение снизить самоконтроль.

Когда в кабинет вошел прокурор Мишин, свидетельства минутной слабости были уже ликвидированы, бумаги по делу Агафьи Титовой размещены в стопке для передачи в суд, а сам Мирошников стоял у окна и методично отщелкивал косточки четок.

– А что, Константин Павлович, у меня сейчас небольшой перерывчик между заседаниями. Не изволите ли пойти перекусить, ибо ничто так не дает сил стоять на страже правопорядка, как хорошая порция черепахового супа мадам Пятковой.

Идея была неплоха, потому что завтрак утром и впрямь остался нетронутым, и к одиннадцати часам последствия этой неосмотрительности уже ощущались.

***

Суп и впрямь был хорош, поэтому Константин вернулся в кабинет уже в более благодушном состоянии, а еще через полчаса в дверях кабинета стоял посыльный из полицейского участка с сообщением, что прибежал мальчишка с запиской от ювелира господина Ицковича, у которого произошло что-то страшно криминальное. Если господин следователь изволит, то он может подойти в лавку.

Когда Мирошников вошел в столовую дома Ицковичей, в которой происходил опрос потерпевшего, он был буквально оглушен красочной речью пострадавшего ювелира-лавочника, который с самым драматичным выражением лица давал показания прибывшему приставу Михальчуку:

– Ой-вэй, господин главный пристав, защитник всех добропорядочных граждан, которые с удовольствием платят налоги, какими бы несправедливыми и непомерными они не были. Все на благо государства и царя-батюшки, чтоб он был здоров и не кашлял, и да продлит боженька его прекрасное правление, чтобы мы все делали улыбки на лицах и радовались! Ой, доброго дня, господин судебный следователь Мирошников, который все расследует и всем негодяям сделает шахер-махер!

Михальчук, недовольно сопя, прервал пламенную речь:

– Подождите, господин Ицкович.

Затем обратился к Мирошникову:

– Ваше благородие, изволите вы опрос вести, или мне продолжить?

– Нет, продолжайте вы. Я послушаю пока.

– Слушаюсь, ваше благородие. Господин Ицкович, объясните подробно, что случилось?

Ицкович, чье выступление оборвали на полуслове, с энтузиазмом продолжил:

– Таки я и говорю, что я скромный ювелир, который делает свой гешефт и никого не трогает. И мой папа так делал, и мой дедушка так жил, пусть земля им будет пухом. Я имел за счастье держать эту лавочку, всю дорогу мечтал, что нахожусь под защитой закона и не думал иметь такой бледный вид среди здесь!

Тут Ицкович, задохнувшись от переполнявших его эмоций, на секунду замолчал, чем воспользовался Михальчук:

– Господин ювелир, прошу вас рассказывать четко и не отвлекаться на посторонние разговоры.

– Я вас умоляю, господин страж порядка! Кто я такой, чтобы высказывать посторонние мысли, когда вся полиция таки здесь и готова миня спасать?

Звук, который издал Михальчук, явно изображал недовольство.

Ицкович продолжил:

– Таки жил я в этом благословенном городе и делал красоту людям, чтобы они имели счастье и красивый вид. А если какой-то шмендрик имеет сказать, что я получал за это прибыль, то я вам так скажу: вы бы видели эти прибыли! Это слезы, как говорила моя покойная бабушка Фрума.

– Ближе к делу, господин ювелир, – снова не выдержал Михальчук, виновато поглядывая на Мирошникова, опасаясь, что зря побеспокоили господина следователя.

– Не делайте мине грустно! Я уже весь здесь и мой рассказ тоже. Я вам рассказывал за вырванные годы, которые старина Хаим делал красоту людям! И что же я вижу здесь и сейчас? – Ицкович завершил этот патетический пассаж и замер.

– Что вы видите? – Константин решил помочь багровому от возмущения Михальчуку.

Ицкович стремительно бросился к Мирошникову, вздымая руки:

– Все пропало! Чтоб вы знали – мине угрожают! Кому-то надо, чтобы честный еврей имел бледный вид и грустное сердце! А мы великий народ, который не напугаешь большой толпой сорок лет ходить по пустыне, чтобы вернуть себе утраченные земли, но иметь больную голову за чьи-то угрозы – таки нет!

– Мы правильно поняли, господин Ицкович, что вам кто-то угрожает? Кто и как это делает? – Михальчук снова не выдержал.

Ювелир стремительно развернулся к приставу:

– Да, я имею вам сказать! И это делает мине больно! Все! Уже спрашивайте свои вопросы, а я вам дам ответы!

Мирошников снова пришел на выручку вытирающему пот со лба Михальчуку:

– Давай, Михальчук, я задам свои вопросы.

– Слушаюсь, ваше благородие, – пристав отошел в сторону.

Мирошников еще помнил свою злосчастную покупку кольца и повернулся к ювелиру, помятуя, что не стоит идти на поводу у старого прохиндея, лучше сразу вывести его из образа хрестоматийного представителя великого, но немного обиженного народа.

– Господин Ицкович, вы призвали столько людей к себе, желая сообщить нечто важное. И вот мы здесь, а возможно мы кому-то сейчас нужнее. Поэтому отвечайте строго на вопросы и не тратьте наше время. Если будете ходить вокруг да около, придется забрать вас в участок, в камере обычно лишние слова теряются, а остается только главное.

Ицкович жалостливо пискнул:

– Шо такоэ. Зачем в участок. Я и так среди здесь всё скажу таким любезным блюстителям порядка, шоб они были здоровы и не кашляли.

– Отлично, господин Ицкович, – Мирошников ковал железо пока горячо, – говорите все с самого начала, но только не со времен Моисея, как бы те славные события не были дороги вам и всему еврейскому народу. Михальчук, ведите опрос.

Проведенная Константином профилактическая работа помогла. В следующие несколько минут основная информация была получена без особых усилий и закипания нервов.

Выяснилось, что несколько раз за последнее время Хаим замечал чьи-то мужские следы на снегу в палисадничке у дома. Снег почти растаял, история со следами забылась. Однако сегодня перепуганные домочадцы почтенного ювелира увидели нечто страшное.

Поутру на заборе прямо напротив столовой, находившейся на первом этаже жилой половины дома, был замечен мешок из выцветшего ситчика красного цвета, выполненный в виде стилизованного сердца и набитый соломой. И это красное сердце было проткнуто справа налево, сверху вниз длинной ржавой спицей.

Сначала эту ситуацию тяжело пережили внутри семьи. Стало плохо спутнице жизни Ицковича и пришлось вызвать доктора (а знаете, господа блюстители порядка, сколько среди здесь стоит доктор!). Правда, под шумок Хаим озвучил доктору все личные проблемы с организмом, получил консультацию и рецепт на пилюли для жены и микстуру для себя. Поскольку все же заплатили за один вызов, то получилось не так уж дорого. Чтоб вы знали, это всегда приятно честному гражданину.

Потом в магазин пришел очень богатый клиент, а таких предпочитал обслуживать сам хозяин. Подготовка к свадьбе всегда очень затратное дело, и тут скупиться нельзя. Эту мысль ювелир с успехом донес до покупателя и чуть позже записал в книгу солидную выручку, довольно потирая ручки.

Потом вспомнили о пропущенном из-за страшных событий завтраке и поели шакшуку, которая давно остыла! Тем временем дошел до нужного состояния замоченный на ночь нут, взялись готовить хумус, а хумус ждать не любит, когда его соберутся кушать. Немного пришедшая в себя супруга ювелира принялась готовить форшмак, его пришлось съесть, потому что невозможно спокойно жить, когда форшмак уже готов, но еще не съеден, это каждому понятно.

Так что, мальчика с панической запиской послали в участок далеко после полудня. Но семейство не забыло сохранить для следствия страшный объект, потому как им сделали нервы, и теперь за это кто-то будет должен иметь бледный вид.

Хаим рассказал эту душераздирающую историю и, скорбно поджав губы, пригласил господ на улицу. Там рядом со странной конструкцией, укрытой рогожкой, стоял и переминался с ноги на ногу тощий подросток. Получив знак от ювелира, он радостно бросился прочь. А Ицкович решительным, но очень артистичным движением сбросился рогожку на землю и эмоционально возвестил:

– И это сделало мне сегодня нервы и счет от доктора. Чтоб вы знали – я этого не оставлю!

Оригинальное сооружение и впрямь выглядело пугающе. Большое вкривь-вкось сшитое тряпочное сердце, имевшее блекло-красный цвет, оказалось набито соломой. То, что Ицкович называл спицей, было невесть откуда взятой стрелой со ржавым наконечником и почти лысым опереньем. Удивительный объект был привязан за эту стрелу к столбику забора.

На глазах Ицковича выступили неподдельные слезы, и он трагически возвестил:

– Замолчи мой рот, но это конец! Миня изгоняют из этого города, который так приятен большому еврейскому сердцу! Через почему это здесь? Кто этот биндюжник, который взял моду делать бледный вид честному еврею! Я хочу видеть портрет его лица, шоб плюнуть в наглые глаза.

Михальчук, который озадаченно ходил вокруг странного украшения забора, озадаченно протянул:

– И что это должно означать?

– Как что! Как что! Они пронзили мое большое доброе сердце, и оно скоро перестанет биться. Я еще не поссорился со своими мозгами, возьмите глаза в руки – здесь все понятно.

– Ицкович, прекратите свою трагедь разыгрывать, – у Михальчука вырвалось с трудом сдерживаемое раздражение.

Не ожидавший отпора ювелир захлопал глазами, потом покорно заявил, придав своему лицу вид раскаяния:

– Замолчи мой рот, не грусти сердце. Сиди и не спрашивай вопросы, сын великого народа, которому всякий хочет сделать больно.

Михальчук раздраженно отмахнулся от Хаима и подошел к Мирошникову:

– Забавный розыгрыш, господин следователь.

– Думаешь, это розыгрыш?

– Думаю, да. Скорее всего, постарался кто-то из коллег, которому надоели выходки нашего чувствительного потерпевшего.

– Вот что, у меня идея, я ее выскажу Горбунову сейчас. Думаю, есть смысл последить сегодня и завтра ночью за домом Хаима. Даже предлагаю это странное чучело-нечучело не убирать. Может, к нему ночью в удивлении вернется создатель, который наверняка где-то со стороны наблюдает за нашей суетой. Скорее всего, он очень удивится, если его шедевр останется висеть.

Михальчук довольно хохотнул:

– Это можно. Если начальство прикажет, то последим. Вы уж там поспособствуйте, ваше благородие. Наши ребята любят, когда весело, а сегодняшняя ночная смена вообще любители этого дела, им только дай поржать. Этому ювелирных дел мастеру полезно переживать, да иметь бледный вид. Пусть смотрит на чучелку эту и себя на ее месте представляет. Хуже горькой редьки надоел, каждую неделю что-то у него случается! Все окрестные негоцианты столько проблем не доставляют, сколько он один! Значится, повеселимся сегодня с ребятами, ваше благородие.

– Не переусердствуйте, Михальчук. Впрочем, если будет что-то интересное, сообщите мне.

– Сделаем, ваше благородие.

Остроумный Михальчук нарочито сурово проинформировал пострадавшего коммерсанта о распоряжении господина судебного следователя. Особо серьезно предупредил о том, что в случае непослушания и порчи вещественных доказательств и улик, как высокопарно было поименовано творение из выцветшего ситца, соломы и бесхвостой стрелы, виновный в порче будет наказан и оштрафован. Мысль о штрафе должна была не дать Ицковичу даже мысли убрать это страшилище, которое уже привлекло большую толпу зевак. Развлекаться, так по полной!

Конечно, нехорошо потешаться над человеком, но какая-то частичка внутри Константина удовлетворенно и мстительно потирала ручки, видя ювелира, обескураженного его решением. Все же в тот день, когда уехала и пропала Машенька, именно Ицкович задержал его очень надолго. Возможно, не будь Хаим таким говорливым, Константин успел бы застать отъезд любимой. И косточки четок полетели с немыслимой быстротой, гася нахлынувшие неприятные эмоции.

***

Обидно, но Ицкович не оправдал возложенных на него надежд и не обеспечил Мирошникову алиби на этот вечер. Ехать к предводительнице придется.

Константин вернулся в кабинет, передал в канцелярию подготовленные для передачи в суд дела. Потом отправил с посыльным записку Горбунову о своем решении провести небольшой следственный эксперимент с удивительным творением чьих-то не слишком мастеровитых рук. Аркадий Михайлович сам горазд пошутить, должен оценить юмор.

Константин дал себе волю и сдержанно похихикал над Ицковичем и его нелепым случаем и отправился домой переодеваться, чтобы ехать с визитом в дом предводителя дворянства. Ехать пришлось снова мимо лавки Ицковича. В свете газовых фонарей можно было рассмотреть, что Хаим все же не рискнул воспротивиться распоряжению и не снял свое пугало, и толпа глазеющих обывателей не уменьшилась.

Клавдия изнывала от долгого молчания, но сдерживалась изо всех сил и не проронила ни слова, помогая хозяину облачиться в одежду для визитов. Огладив хозяина и смахнув с него невидимые пылинки, она вроде уже приготовилась что-то сказать, но не получилось, поскольку Константин демонстративно отвернулся. Мирошников видел, что экономке очень хочется поговорить, но не шел навстречу, надеясь хотя бы на короткое затишье дома. Никогда он не думал, что будет так счастлив просто помолчать перед неприятным визитом.

Дом предводителя дворянства светился яркими огнями электрического освещения, как будто проходило какое-то значительное событие, но это была иллюзия. В доме ждали только его. Мирошников еще на миг задумался о квартире в доме с электричеством, потом решительно двинулся ко входу, где уже стоял лакей в ливрее.