Не сказать, что Константин был доволен результатами своей поездки к Петуховым, но совершенно бесполезной она тоже не стала.

Если не думать о пострадавших от общения с калиной рецепторах, если отбросить в сторону всю лишнюю информацию, которой супруги пытались нагрузить следователя, если забыть о жертве, принесенной делу, в виде выпитого омерзительного кофе и съеденного куска пирога, незатейливая семейная история стала понятна.

Правда, пирог и кофе долго не могли угомониться в желудке Константина и делали попытки остаться где-то на колдобистой дороге. Только к вечеру стало лучше.

Итак, жили-были две сестры Феклиста и Феодора. Феклиста вышла замуж за помещика Петухова и осела в его имении, а младшая сестра Феодора вышла замуж за небогатого купчину Бессонова и жила где-то недалеко от Рязани.

Сестры Феодора и Феклиста большой грамотностью не отличались, практически не общались, исключая большие церковные праздники, на которые иногда присылали друг другу короткие послания с пожеланиями долгого лета.

У супругов Бессоновых родились дети: старший Клим и младшая Ольга. Об этом Феклиста знала, но младшую племянницу никогда не видела. А Клим однажды приезжал, привозил записку от матери, которая просила пустить сыночка на жительство на лето, поскольку в Петербурге, где учился оный, климат был неподходящим, и сынок занемог. Тогда же она написала, что младшая дочка вышла замуж и вроде уже ждала ребенка.

Петуховы, как добрые родственники, племянника приветили, пустили за маленькую денежку пожить в старом флигеле. Квелый племяш отличился, увез соседку от живого мужа в неведомые края. Феклиста напряглась, написала ругательное письмо сестрице по поводу недостойного воспитания, та ответила. За короткое время сестрицы написали столько писем друг другу, сколько не писали за все время, припомнили друг другу все детские прегрешения и умудрились поссориться так сильно, что с тех пор ни разу не общались.

Таким образом, легкомысленный поступок Серафимы Гордеевны оказал влияние и на родственные отношения сестер. На сегодняшний день сестрица Феклиста даже не знала, жива ли Феодора, поскольку родители сестер, этот последний источник информации, умерли. Тем более, она ничего не знала о племянниках. Клима после его безрассудного бегства с соседкой она не видела. Жив ли он, мог ли появиться в округе в ближайшее время, тоже не знала.

В свое время в праведном гневе Феклиста уничтожила все письма от сестры, и на сегодняшний день могла сообщить только то, что сестрица проживала где-то недалеко от Рязани. В силу необременительного образования, она даже плохо представляла, где сей город находится.

Но как некоторую зацепку можно было использовать эту информацию. Предстояло сделать несколько запросов в Рязань.

Вернувшись от Петуховых в город, Мирошников узнал еще одну сногсшибательную новость: работники банка выяснили, что неведомому Климу Бессонову принадлежали еще две ячейки в банке. Все они были открыты почти одновременно совсем недавно. Поскольку аренда даже одной ячейки на длительный срок – дело очень затратное, то господин Бессонов – достаточно богатый клиент.

Только вот доподлинно непонятными казались два обстоятельства – один ли это человек, или случайно в одном банке сошлись три Клима Бессонова, причем, один из них был то ли ограблен, то ли прервал договор раньше оговоренного срока, причем так, что работники банка об этом даже не помнили.

– Сколько Климов нонче развелось, – прокомментировал эту ситуацию пристав Садырин, зашедший узнать о результатах поездки к Петуховым.

В Рязань понеслись телеграммы с просьбой найти находящихся в родстве Феодору, Ивана, Клима и Ольгу Бессоновых.

***

Следователю не давала покоя вторая часть сочинения неизвестного автора. Он ее читал много раз, обсуждал с заинтересованными полицейскими чинами, но очень скоро стал склоняться к выводам, сделанным Горбуновым, что это просто бред сумасшедшего, который просто свихнулся на теме странных обстоятельств вокруг персоны почившего Государя и лже-Петров Федоровичей.

Необъяснимые обстоятельства, связанные с банковской ячейкой были для полицмейстера важнее, потому что розыск неведомых Климов Бессоновых не давал результата. Уволившиеся из банка два сотрудника, которые один за другим ведали ранее ячейками, таинственным образом тоже исчезли. Про одного из них по фамилии Иванов соседи говорили, что он был тяжело болен и, кажется, уехал на воды на Кавказ.

Такие сведения были почти равносильны тому, что искомый гражданин растворился в многочисленных кавказских местечках. Обычно там постоянное движение болящих, которые нигде не регистрируются, проживая в частном секторе, не посещая лечебные учреждения и надеясь лишь только на благотворное влияние воздуха и воды. Никто не отслеживал, кто приехал, кто уехал.

Второй бывший служащий погиб во время испытания изобретенного им летательного аппарата. Про него в банке говорили, что он запросто мог забыть закрыть ячейку или не сообщить важную информацию начальству, потому как был постоянно в мечтаниях о своих изобретениях. Честно говоря, руководство банка не сильно расстроилось, избавившись по такой скорбной причине от рассеянного работника.

Все равно по всем южным округам по полицейским инстанциям понеслись запросы с просьбой найти Иннокентия Иванова. Горбунов ругался, говорил, что его ведомство целыми днями только пишет запросы, которые ничего не дают. Писанина отнимала кучу времени, а эффект от этих запросов нулевой.

Когда Константин иногда напоминал усатому стражу порядка о зависших расследованиях, тот недовольно пыжился, пыхтел, сморкался в большой клетчатый платок, а потом, явно чуть сдерживаясь, отвечал:

– Милостивый государь, Константин Павлович, нет у меня людей. Нет. Вы и без меня знаете, какие дела творятся. Мои парни без сна, без отдыха работают. Забудьте уж об этих загадках, Христом богом прошу. Забудьте, голуба душа. Не знаю я, какие кренделя там еще можно придумать. Закрывать надо дела, да и вся недолга. Стыдно мне, старой полицейской ищейке. То ли нюх потерял, то ли такой преступник нынче пошел сильно заковыристый.

Вскоре все же был получен долгожданный ответ из полицейского управления в Рязани на запрос о Бессоновых. В письме сообщалось, что указанные в запросе горожане действительно долгое время проживали на подведомственной им территории, но затем супруги Бессоновы скончались, лавка купца Бессонова была продана вдовой, ненадолго пережившей супруга. Дети Бессоновых выехали из города, их следы утеряны. Оборвалась очередная ниточка, за которую можно было дернуть.

И даже эта информация утонула в ворохе новых дел, которые навалились в преддверии весны. Казалось, все криминальные элементы очнулись от летаргического зимнего сна и потянулись совершать свои темные дела.

Мирошников просматривал каждое утро сводки и в который раз поражался, как дешева иной раз оказывалась человеческая жизнь. Погибнуть из-за того, что твои заношенные ботинки приглянулись какому-то представителю городских трущоб, было обычным делом.

Иногда нападала хандра из-за обилия грязи и крови, из-за того, как однотипно и безжалостно решает свои вопросы преступный мир. Константин вспоминал, каким идеалистом он был еще совсем недавно, когда надеялся всеми силами способствовать искоренению преступности. Он надеялся стать рупором правосудия, от которого зависело многое. Он тогда мечтал, как на выходе из зала суда, где он будет выступать с порицанием криминала, его будут ждать толпы восхищенных поклонников, которым будут близки его мысли. По итогу злодеи должны были непременно каяться, а воры возвращать награбленное.

Но годы шли, криминальных дел не становилось меньше, а рецидивисты встречались почти постоянно. Надежд на то, что мир с его помощью может стать светлее, оставалось все меньше и меньше.

Иногда в минуты некоторого отчаяния он говорил сам себе:

– Костик, ну что может зависеть от тебя? Что ты можешь? Ты очень посредственный специалист и зря получаешь жалованье. На твоем пути было два интересных, нестандартных дела, а ты ничего не смог сделать: ни убийцу старушки Сысоевой найти, хотя сам в той ситуации пострадал, ни историю с рябиновым ворюгой расследовать. Даже понять, зачем тебе опусы присылает неизвестный автор, и то не можешь. Самую лучшую девушку в мире – и ту упустил бездарно!

Однажды как раз в такую минуту депрессии ему под руку попалась Клавдия с неуместным вопросом про то, когда хозяин снимет другую «фатеру», потому как ее новая приятельница, с которой она познакомилась на базаре, очень сильно хвалила дом, где живут ее хозяева. Рассказ о том, что в тот прекрасном доме есть «листричества» и не нужно лампы и свечи жечь, совсем покорил Клавдию, и она намерилась заинтересовать хозяина возможностью снять жилье в доме с такой диковиной.

В ответ на хитрый заход своей экономки, что керосин нынче дорог и нужно жить в доме с «листричествой», Мирошников вспылил и пообещал уехать в деревню, где надо будет жить при лучине, копаться в огороде и доить корову.

Обиженная Клавдия, которая в родительском доме и накопалась, и надоилась, ушла в свой закуток, повздыхала там и заключила: «Хозяйка нужна барину. Ишь, какой нервенный стал!»

Сказано это было слишком громко, и Константин за тонкой стенкой услышал. Чуть оторопев из-за того, какие выводы делает глупая баба, он прикрикнул: «Уволю!».

Зря, наверно. К строптивой прислуге он уже привык, менять ее не собирался. Действительно, нервный стал.

После этого в очередной раз в доме Мирошникова на несколько дней воцарилось напряженное молчание. Клавдия, давно раскусившая характер своего мягкосердечного хозяина, потихоньку гнула свою линию. Она молча и аккуратно выполняла свою работу, но так всегда случалось, что лампы она заправляла, когда хозяин был дома. Упрямая прислуга подолгу держала флягу с керосином открытой, чтобы запах керосина пропитывал комнаты, иногда немного его разливала на пол и долго не вытирала. Маленькие неудобства нагнетали обстановку.

У Мирошникова рабочий кабинет находился в здании, в котором уже было проведено электричество, он без Клавы понимал и то, что электричество – это удобно, и то, что надо менять квартиру, но связанных с этим хлопот он боялся и не хотел.

Он понимал, что нужно будет искать квартиру… таких с электричеством мало в городе… надо смотреть варианты… а в прежней квартире такой уютный кабинет… договариваться о цене… конечно, это дорого. Надо бы узнать, сколько просят за такие квартиры, но… не сейчас, позже, если дурная Клавка не спалит дом этим керосином. Да и жалованье, не сказать, чтоб сильно великое было. Электричество – это, конечно, прогресс, но уж очень дорогой. Наверно.

Вот если бы была супруга… Машенька… Тогда конечно. А сейчас – и так хорошо.

На этом этапе обычно все думы о смене квартиры заканчивались. Молчаливый бойкот со стороны Клавдии был уже привычным и, по правде говоря, Константин не очень сильно из-за него переживал. Вообще не переживал.

Поэтому когда в кабинете на столе рядом с компасом вдруг оказался сверток, а в нем несколько листков бумаги, исписанных знакомым почерком, и неаккуратно вырезанный кусочек женского вязания в виде грозди рябины, он понял, что придется потрудиться, чтобы добиться у своей экономки связного рассказа о путях появления этого послания.

Но прежде нужно было почитать написанное, тем более, что текст оказался очень небольшим.

***

Опус третий

Самое лучшее время в дальнем походе – это, конечно вечер, когда кони уже распряжены, обтерты и отправлены пастись. Тогда весело разгорается уютный костерок, в котле кипит вода из ручья, а записной кашевар Афонька налаживается готовить ароматный кулеш, заправленный добрым куском сала.

Можно улечься на землю и смотреть на яркие звезды на черном небосводе, ожидая своей порции ароматного хлёбова. Рядом лежат в блаженном отдыхе ставшие уже почти родными мужики. Почти все что-то делают привычное и необходимое в походе: кто чинит развалившуюся обувь, кто прилаживает новую заплату на порты, кто помешивает в котле большой ложкой, кто чистит доставшуюся от врага пистоль или доброе ружьишко, кто точит неведомо как попавшую в руки казацкую удалую сабельку. Все благостно, тепло и душевно.

А после еды, после того, как съедена последняя ложка наваристого кулеша, можно снова растянуться на теплой земле и негромко разговаривать о том, о сем, о житейском. Очень часто мужики говорили о своих семьях, оставшихся в деревнях, о том, что надо вернуться до уборки урожая, о том, что государь-батюшка обещал всем по коровке и лошадке, а это такая подмога в хозяйстве, что э-ге-гей!

Говорили о том, что теперь всех мздоимцев батюшка велит извести на корню, а значит, придет счастливая спокойная жизнь, когда мужику остается только землю пахать, да хлеб растить. Лепота!

А царь-батюшка к мужику-то душевный больно. Понимает чаяния мужицкие, да и сам крепкий да удалой. Одежды царские носит только порядку ради. Говорит, что нельзя ему иначе. А сам он здоровый – ох, здоровый! Всякий-разный его одолеть не сможет. Ни холод, ни жара, ни голод его не берут – все переможет батюшка. А уж как лошадушек любит-лелеет, сам не гнушается обихаживать. Да в походе любит быть в обычной казацкой одежке.

Потом говорили о своем, домашнем. Мужики рассказывали, у кого какая жена умелица да искусница, дочки все как на подбор красавицы, а сыны – могучие богатыри. Балагур Андриашка Казанский по заведенному им самим обычаю принимался свататься к девам на выданье – ко всем сразу, оттого мужики покатывались со смеху и шутили, что у того женилка не выросла, хотя, конечно, Андриашка свой мужик, надежный, и стреляет метко. А о чем еще разговаривать у костра, когда уже почти дошли до пункта назначения, куда направили обоз лихие командиры и славный атаман Салават Юлаев – городок Бугульма, что стоит на речке Бугульминке.

А зачем и почему нужно обоз туда гнать никто не знал, кроме старшОго Азата Усманова, который только сам разговаривал о том с атаманом Салаватом. Азат следил за сохранностью груза, все время что-то подвязывал, подправлял, чтобы ничего не вывалилось. Когда у одной телеги сломалась ось, он самолично разгружал какие-то мешки, а потом снова загружал.

И пушечку небольшую им в обоз выдали. Она ехала на отдельной телеге, но при случае ее можно было спустить на землю и стрелять по врагам небольшими ядрами. Кто мог напасть на обоз – не говорили, но пушкарь Муса все время пушечку свою обихаживал, и вообще был на особом положении в отряде.

Когда Муса был особенно благодушен, удалось рассмотреть жуткую монстрину. Совсем близко Муса все равно не подпускал, но все же увидели странные письмена SIBIR6 KB|1725. Пушкарь, красуясь своим особым положением, говорил иноземными словами: торель, цапфа. Оно, конечно, важная штука, и громыхает сильно.

А еще у костра пели – негромко, душевно, ладно выводя мелодию. Пели о родных местах и простых человеческих радостях. Особенно в последнее время полюбилась песня, которую, как говорили мужики, частенько самолично поет у костра государь-батюшка Петр Федорович.

Не шуми, мати зеленая дубравушка,

Не мешай ты думу думать добру молодцу,

Как заутро добру молодцу во допрос идти

Перед грозного судьи, самого царя… (народная песня)

Говорят, что царь-батюшка ко всему своему воинству обещался быть милостивым, а судить да казнить только воров, которые Катьке богомерзкой присягнули, да грабили простой люд. Их батюшка обещал на первом попавшем суку вздергивать, а награбленное добро раздавать своим верным слугам, которые не щадя живота своего помогают отобрать трон высокий у супружницы неверной.

Самодержец, говорят, нравом кроток, но умен и хоробр, как богатырь русский! И все у него будет праведно и счастливо на царствие, а верных слуг своих он никогда не забудет.

***

Константин перевернул последний листок короткого послания, чисто автоматически постучал по корпусу своего компаса и задумался, глядя на прыгающую стрелку. Казалось, стрелка куда-то ведет, хочет показать правильное направление. Было четкое ощущение, что послание оборвано, что этот довольно лиричный отрывок должен был предварять нечто эпичное. Он просто видел, как автор послания пишет о том, как на отдыхавших у костра мужиков напали, завязалась сеча. Поскольку у костра сидели явно негодники-повстанцы, значит, напасть должны были регулярные войска. Что тогда могло произойти с бедными мужиками, которых обманул проходимец Емелька?

После каждого таинственного послания вопросов становилось все больше и больше. Уже во втором послании подряд упоминался город Бугульма. Если Константину не изменяла память, то этот небольшой город находился то ли в Казанской, то ли Уфимской, то ли Самарской губернии.

Больше ничего Константин вспомнить не мог и громко закричал, призывая экономку:

– Клавдия, зайди ко мне!

На лице моментально появившейся в дверях Клавдии, которая явно готовилась к тому, что ее позовут, была написано полнейшее равнодушие. На такие спектакли Мирошников уже давно не реагировал, поэтому просто спросил:

– Клавдия, давай максимально подробно расскажи мне, как появились эти бумаги?

Последовало высокомерное:

– Посыльный принес.

Понимая, что опять придется вытягивать из бабы нужную информацию, Мирошников почти спокойно продолжил:

– Как выглядел посыльный?

– Никак. Парень.

Чувствуя, что начинает заводиться, Мирошников достал из кармана четки. Он постучал их костяшками, выравнивая свое дыхание, и продолжил задавать вопросы:

– Какого возраста парень? Во что одет? Что сказал? Почему нет конверта? Куда пошел посыльный?

Клавдия сдаваться не планировала:

– Не знаю. Штаны и драное пальто. Сказал, что для барина следователя. Конверта не было. Не видела.

Константин досчитал про себя до трех и максимально спокойно спросил:

– Как не знаешь, какого возраста? Вот если сравнивать с дворниковыми детьми, то примерно на кого из них по возрасту походил?

– На брата дворничихи Петьку.

– Понятно. Что-то еще сказал, кроме того, что для меня?

– Нет.

– И сразу ушел? В какую сторону? Налево? Направо? Куда?

Мстительная прислуга выпалила: «А я не видела куда. Темень же, хоть глаз выколи. Листричествы нет. А от керосинки света мало».

Мирошников обреченно махнул рукой, засовывая четки в карман:

– Иди, Клавдия, или я все же тебя уволю.