В нашей семье всегда было уважительное отношение к любой вере, к разным религиозным обрядам. Родители не обсуждали со мной эти темы специально, мое понимание складывалось из интуитивных ощущений на основе тех разговоров, которые происходили в семье.

Например, родители не допускали возможности иронизировать на тему веры, потешаться над религией, хотя в советских семьях такое поведение считалось нормальным. Я даже в эстрадных выступлениях того периода у некоторых советских артистов видел такого рода атеистические выпады, но с детства понимал, что так вести себя по отношению к вере – дурной тон.

У папы был одноклассник – глава всех православных церквей Латвии. Когда мы были в Риге, встречались с ним в его резиденции. Он стал верующим человеком, священником после какого-то странного совпадения, случая, который произошел с ним во время Великой Отечественной войны и спас ему жизнь.

У меня всегда была потребность в вере. Я верил в Бога, в высшую силу, чувствовал, что кто-то за мной наблюдает, отслеживает мои поступки, поощряет или наказывает за те или иные действия. Я ощущал это еще в раннем детстве и продолжаю чувствовать так до сих пор, но крестился и принял православие я в довольно зрелом возрасте.

У нас в семье никогда не придавали значения национальности. Кто я по национальности, узнал только лет в одиннадцать-двенадцать: что-то об этом нянька сказала. И моя дочка Полина к этому вопросу впервые прикоснулась только в школе. На уроке обсуждали национальности, и Поля сказала, что она русская. Позже дома, выслушав рассказ Полины, моя жена Лена пояснила, что та совсем не русская по национальности. Тогда в нашей семье и родилась шутка, что Поля либо укрейка, либо евринка (то есть украинка и еврейка). У нас интернациональная семья. И точно так же, как в семье моих родителей, вопросы национальных определений не особенно обсуждались.

Тому, что я довольно долгое время был некрещенным человеком, была причина. Когда я стал взрослым, избрав своей дорогой театр, стал понимать, что по духу я совершенно русский человек, человек русской культуры, которой я всю свою жизнь занимаюсь. Это мой путь.

Пришло понимание, что духовно мне неуютно от того, что я некрещенный… К тому моменту я уже не раз кого-то хоронил, нередко присутствовал при разных православных ритуалах и всякий раз в таких ситуациях сталкивался с тем, что людей некрещенных не включали в списки при молитвах и панихидах. И вдруг я понял, что мне очень не хочется быть неучтенным…

Вместе с тем мне очень не нравилось, как некоторые православные священники говорили о театре. Это совершенно не согласовывалось с моим представлением об искусстве. Довольно часто я слышал от них утверждения, что перевоплощение, да и театр в целом, – это греховное дело.

Хорошо помню некоторые интервью наших священнослужителей. На вопрос о светском искусстве, о театре они нередко отвечали стереотипно, что это «греховное дело», что «перевоплощение – это грех». И никто из журналистов не вступал с ними в полемику, не задавал уточняющих вопросов, не высказывал недоумения. Все молча кивали, не были способны обсудить эти темы на интеллектуальном, философском уровне.

Но разве перевоплощение бывает только в театре? Разве живописец, когда пишет подробный психологический портрет, не перевоплощается? А если автор пишет на библейский сюжет, разве он на время не перевоплощается в Христа, Понтия Пилата, Апостола?

Разве это запрещенные с точки зрения церкви вещи? На этот вопрос явно не может быть однозначного ответа.

В церковной среде постоянно возникает довольно много агрессивных побочных соображений, огульных, непродуманных, совершенно не имеющих отношения к Богу. Скорее, они относятся к политике, к конъюнктуре и вообще к довольно сомнительным с точки зрения духовной чистоты вещам…

Мне часто не нравится, как ведут себя высшие духовные чины. По телевизору нередко показывают трансляции с больших православных праздников – Пасхи или Рождества. Я телевизор давно не смотрю, но и в интернете все это попадается. Так вот, когда я эти трансляции вижу, всегда думаю, что на месте операторов не показывал бы крупным планом лица тех, кто ведет службу. Ну не могут так бегать глазки у по-настоящему верующего человека… Вот если на сцене играть такого персонажа, скажут: «Перебор». Скажут: «Ну зачем же так утрировать?» А в жизни ведь так и есть…

В театре, как и на любом поприще человеческом, есть место и божественному, и дьявольскому. И, кстати, сама церковь как человеческое поприще – это сфера, где может встречаться и то и другое.

Я нередко видел реализацию разного рода искушений некоторыми представителями церкви и при этом то и дело на поприще театра становился свидетелем таких высочайших примеров духовной силы, чистоты и служения, что это было сродни настоящей религии. Один из таких примеров – мой отец: то, что он делал, не имело ни малейшего отношения ни к чертовщине, ни к грехопадению.

Эти поверхностные утверждения про греховность в театре, не очень, на мой взгляд, грамотные, окружали меня повсюду. Я бы давно, наверное, совершил обряд крещения, если бы меня не удерживали эти примитивные рассуждения представителей церкви о греховности искусства и театра в частности.

Все изменилось, когда я встретил человека, который стал моим духовником, – это отец Исидор (Минаев). Он сам очень любил и любит театр, окончил Щукинское училище, в нем же в свое время преподавал. Не могу сказать, что сейчас мы с ним в очень близких отношениях, видимся довольно редко. Но я точно знаю, что он совершенно и навсегда увлечен театром, состоя при этом в достаточно высоком православном сане.

Отец Исидор, будучи человеком театральным, многое тогда мне пояснил и примирил меня с теми частными мнениями священнослужителей, которые питали мои сомнения.

Иногда я совершаю религиозные ритуалы, держу посты. Я не беспрекословно верю в некоторые православные установки типа загробной жизни, но точно могу сказать, что я истинно верующий человек. Я верю и не анализирую это. Вера необходима мне, я в ней нуждаюсь. Повторюсь, я убежден, что есть какая-то высшая инстанция, которая следит за моей и вообще за нашей жизнью. И в этой связи я и существую, это для меня необходимая вертикаль.

Для меня один из ключевых вопросов веры: как относиться к светскому искусству? Ведь искусство для меня – источник по-настоящему высоких идеалов. Что поддерживает нашу совесть, наше милосердие, наши духовные силы? Ответ очевиден: высокие произведения искусства.

Тут важно сказать, что в моей картине мира вера и высокое искусство в принципе соединяются. Для меня произведения искусства служат подтверждением, развитием, подкреплением самых главных постулатов веры, однако я не могу сказать, что православная церковь влияет на меня таким же образом. Она часто вызывает у меня много вопросов, несогласий, а иногда, честно говоря, даже протестов.

Не могу сказать, что, находясь в церкви, всегда испытываю высокие чувства. Может быть, потому что я довольно наблюдательный человек: и по природе своей, и по профессии. Думаю даже, что я неплохой психолог. А еще нередко вижу в церкви то, что мешает мне проникнуться безоговорочным доверием к тому или иному священнику или ритуалу. Мне гораздо спокойнее и естественнее верить в Бога, минуя церковные обряды.

А с тем, как в артистах, в спектаклях проявляется энергия свыше, божественная сила духа, я сталкиваюсь часто. Для меня это и есть чудо театра, когда, играя, чувствуешь, что тебя действительно ведет какая-то высокая стихия. Конечно, в театре много и другого – противоположного. Идеальных среди нас нет, потому что наша работа связана с нервами, раздражением, душевным оголением.

Часто бывает так, что артист одарен, с этим не поспоришь, но при этом он совершенно отвратительно себя ведет, самым мерзким образом проявляет свой характер. Наблюдаешь за некоторыми людьми, чья профессия – искусство, и кажется, будто она совсем их не облагораживает.

Я немало вижу в людях театра мерзкого, мелкого, завистливого. С одной стороны, понимаю, что они бескожные, очень остро воспринимающие действительность. Даже у по-настоящему одаренных людей поведение может быть очень эгоистичным. И все же у истинно высоких талантов в состоянии творческого акта замечаешь, как вырастает некий второй этаж их существа, то, что Михаил Чехов называл состоянием «Я – творец».

Среди выдающихся примеров таких гениев я прежде всего назвал бы Пушкина. Он ведь по-человечески был далеко-далеко не идеальным. Гуляка, выпивоха, игрок и матерщинник, который не всегда вел себя безупречно.

Но, как и любого высочайше одаренного человека, только по житейским параметрам его судить нельзя. Пушкин в своих произведениях, в своих стихах мучительно и одновременно решительно размежевывался со своими пороками, горячо переживал собственное несовершенство, самобичевался, пытался поэзией искупить свои грехи, которые прекрасно знал и чувствовал. И у него получалось подниматься над самим собой на небывалые художественные и человеческие высоты.

В его поэзии возникал тот самый второй этаж; только вместе с ним и можно понять, ощутить истинную пушкинскую натуру. Именно об этом состоянии творческой души и сказано в его стихотворении «Поэт» 1827 года, которое я очень люблю и иногда исполняю со сцены.

Обычно на этой строфе все и останавливаются. Но посмотрите, что возникает дальше…

И вот тут у Пушкина вырастает тот самый второй этаж…

Вот в существовании этого второго этажа, вертикали высокого искусства для меня и скрыт путь спасения человека.

Ведь события в мире то и дело обращают нас к мысли, что зло, глупость, цинизм побеждают, что низкие начала в человеке сильнее, чем духовные. Взять хотя бы то, что сейчас в мире происходит. Я смотрю и думаю: да, зло побеждает. Мне очевидно, что истинная духовность не просто отступает, но находится в загоне, в угнетении. В связи с этим мне на ум приходят самые печальные мысли.

Например, о том, что человечеству, видимо, нужны какие-то страшные потрясения – только они могут вывести его из состояния либо взаимной ненависти и агрессии, либо благостности и благополучия. Из спячки совести, забвения духовных начал… Люди так привыкают к благополучию, удобству, комфорту, что всеми силами стараются это не потерять, ставят это превыше всего, выше духовных интересов.

Может быть, так вообще устроена жизнь, ведь так было и раньше. Все талантливые произведения, все хорошие книги, которые я читаю, так или иначе написаны про это. Даже какие-то счастливые финалы торжества справедливости, скажем, как в комедиях Островского, все равно носят характер исключения, пожелания, того, как должно было бы быть.

Получается, по крайне мере я так считаю, что настоящее искусство – это возможность спасения человека. Оно работает в унисон с религией, оно подспорье вере на образном, чувственно-интеллектуальном уровне. Искусство по сути своей служит вере, это путь к Богу, потому что это путь к совершенствованию человека.

Бывает и так, что человек занимается своим делом, скажем, искусством, по призванию, но со временем озлобляется… Про войну тоже говорят, что она кого-то делает лучше, а кого-то портит совсем. То, что в основе своей хорошо, становится лучше. Человек проходит через испытания и становится лучше, если глубоко проникнут духовным началом. Происходит закалка на прочность. Но если в человеке изначально есть какая-то гниль, то, соприкасаясь с искусством профессионально, он порой разваливается совсем.

У меня достаточно и в памяти, и перед глазами примеров того, как люди занимаются искусством и очищаются через него. По поводу себя точно это могу сказать. Я чувствую, что совершенствуюсь, занимаясь театром. Наверное, с возрастом я приобретаю и другие, противоположные качества, но все-таки в силу моего постоянного общения с театром, с его людьми, спектаклями, мне кажется, я мудрею.

Вполне допускаю, что ошибаюсь, но точно знаю, что раньше, например, был гораздо нетерпимее. Конечно, нетерпимость не всегда только лишь плохое свойство, какие-то принципиальные неприятия во мне и сейчас остались. И все же я убежден, что в общем и целом искусство действует на меня созидательно.

При этом мои занятия театром похожи на балансирование на натянутой под куполом проволоке. Мне кажется, что пропасть с обеих сторон очень велика. У меня одна репетиция может пройти так, что я разуверюсь в себе совершенно. Занимаясь театром, я всякий раз совершенно оголяюсь, душевно обнажаюсь, снимаю все защитные установки и приемы. Когда я репетирую, свалить меня на всю оставшуюся жизнь ничего не стоит.

Я всякий раз думаю: «Господи, репетиция – это так опасно для таких, как я!» У меня минимальный запас прочности на такие случаи. Я часто думаю, что каждый человек живет так, как для другого было бы практически невозможно. Вот если бы кто-то другой прожил день так, как живу я, он к вечеру просто помер бы. Потому что жить в такой зависимости от процессов творчества, в которой я существую, смертельно опасно.

Я не зря часто повторяю: у меня жизнь сложилась так, как сегодня вечером прошел спектакль. Если он прошел плохо, мне кажется, что я зря жил, что моя жизнь бессмысленна. Я буквально так думаю, без всякой экзальтации. У меня сильный характер, но я напрямую завишу от конкретного, ежедневного результата моей работы.

Спасает меня только занятость. Я человек долга, понимаю, что какие бы у меня ни были настроение и состояние, я должен сыграть вечерний спектакль, провести занятие со студентами. Эта необходимость меня часто спасает.

Отдыхаю я в привычном понимании этого слова только летом. Иногда случаются короткие каникулы зимой, в новогодние праздники. Никогда у меня не было нужды отдыхать раз в неделю. Мне не нужен специальный выходной. Я отдыхаю, сменяя род деятельности. Это совершенно нормально для меня. Сегодня или сейчас занимаюсь одним любимым делом, например педагогикой, а завтра или вечером – другим любимым делом: играю на сцене или репетирую спектакль как режиссер.

Мой папа был таким же, и подобное отношение к работе у меня, видимо, заложено на генном уровне. Аркадий Исаакович на отдыхе постоянно учил тексты: он работал в различных странах на разных языках, а это требовало невероятной работоспособности.

Когда я смотрю какие-то свои видео с отдыха, вижу, что на них я даже говорю как-то иначе, медленнее. На отдыхе я превращаюсь в лужу.

Вообще (это, конечно, не касается меня), почти каждый из наших великих драматургов, писателей, поэтов должен был отдать некоторое время праздности. У них бывали так называемые периоды безвременья. Не зря все они, даже будучи скорее бедными, чем богатыми, имели такие места, где можно было на время отрешиться от своих ежедневных дел. Островский делал это в Щелыково, Пушкин – в Михайловском, не говоря уже о творческой продуктивности его болдинского «террариума», где он сублимировал все свои горячие переживания в творчество.

В этой связи я вспоминаю один очень уместный, хоть и не бесспорный, «гарик» Игоря Губермана: