Мне повезло: я видел на сцене грандиозных артистов, моя жизнь была наполнена яркими впечатлениями таких встреч.

С Борисом Бабочкиным я был знаком благодаря родителям. Они с женой приезжали в Юрмалу в тот же дом отдыха, что и мы. Я тогда был молодым артистом «Современника», и на отдыхе мы ежедневно встречались. Я был и остаюсь его огромным поклонником. Фильм «Чапаев» – великое кино. Сейчас я понимаю, что для Бабочкина этот фильм был еще и проклятием. Его же буквально ассоциировали с Чапаевым, трудно воспринимали любые другие его роли. Он ведь был не только замечательным артистом широкого диапазона, но и высококлассным режиссером. Бабочкин вообще был очень самостоятельно мыслящей личностью в театре.

Он мне своей актерской индивидуальностью напоминает Олега Борисова. Оба были великими артистами на все времена. Их можно смотреть когда угодно.

Зрительское восприятие актерской игры часто очень связано со временем. Вот, например, мне кажется, Качалова сейчас воспринимать возможно только в его характерных ролях. Например, когда он играет Барона в «На дне». Через эту картавость, беззащитность он становится вневременным. Как только он герой, возникают странный нарциссизм и старомодный пафос, любование собственным голосом. Я вижу в этом жуткую несовременность.

Бабочкин и Борисов были артистами ядовитыми, жесткими, их роднила эта божественная желчность. Она не давала им пыльного пафоса, они никогда не теряли подлинности.

Борис Бабочкин был невероятно обаятельным в жизни человеком. У него было острое чувство юмора, суждения его всегда стояли ребром, не вписывались в общепринятые.

Например, о Михаиле Чехове, которого он знал лично, как и его учеников, всю его студию, он говорил: «Это какая-то ерунда! Я видел, как гениальный артист занимается с малоодаренными людьми, которые очень механически пытаются на себя перенести его приемы и упражнения, а потом называют себя учениками и последователями Михаила Чехова». Он считал, что система Михаила Чехова предполагала его, чеховскую, фантазию, его безумную личность! В общем, Бабочкин говорил обо всем этом очень саркастически.

Он и в Малом театре был поперек, у него ум был критически настроен. Он вообще по природе своей был оппозиционером, притом что был безумным патриотом Малого театра, говорил, что это лучшая в мире труппа. И действительно, в его время в Малом работали фантастические артисты: Пашенная, Массалитинова, Яблочкина, Ильинский, Турчанинова.

При этом саркастический взгляд Бабочкина распространялся и на самого себя. Он как будто был наполнен кислотой, но при этом оставался красивым человеком, обаятельным, элегантным. Как и Олег Борисов, в котором наравне со всеми его благородными качествами всегда была какая-то злинка, острота.

Олега Борисова я видел на сцене еще молодым актером, когда он только пришел в БДТ и играл Ганю Иволгина в «Идиоте» Товстоногова вместе со Смоктуновским. Я сам тогда еще только в девятом классе учился. Этот спектакль – одно из сильнейших театральных впечатлений моей жизни. Я такого успеха в драматическом театре никогда больше не встречал. Лебедев играл Рогожина, Юрский – Фердыщенко. Я тогда Олега Борисова сразу запомнил, потому что играл он замечательно!

Конечно, над всем этим действием как будто парил Мышкин Смоктуновского – это было что-то невиданное и неслыханное: так, как он, тогда не играли. От него исходило странное ощущение живого человека, который случайно попал на сцену. Он играл так тихо, что весь зал БДТ, особенно балкон, был направлен не только ушами, но и телами на сцену. Уже в первой сцене, когда его Мышкин ехал в поезде, у него смешно, как у ребенка, в такт вагонам стучали ботинки: «Дук-дук…» Помню, Епанчина играл Стржельчик, на нем были генеральские эполеты с бахромой. И вот Смоктуновский разговаривал с ним и прямо внутри фразы отвлекался на эту его эполетину и теребил ее кончиками пальцев: «Блю-блю-блю-блю». Боже мой, как это было странно и хорошо! Он теребил эту бахрому, интонация фразы съезжала, он договаривал невзрачно, и прямой ее смысл исчезал.

Еще был потрясающий момент, когда в сцене у Епанчиных все усаживались за стол. Мышкин подходил сесть, но стул занимали, он к другому стулу – тоже занято. В итоге все рассаживались, ему не оставалось места, и тогда он уходил за кулису, приносил себе стул и садился. Это был странный для того времени прием, было совершенно непонятно, так надо или это накладка. Очень здо́рово! Помню, что и на поклонах спектакль как будто продолжался, Смоктуновский не сбрасывал с себя образ, кланялся так странно, как Мышкин, рассматривал зал…

Олега Борисова я видел в «Кроткой», в роли Мелехова в «Тихом Доне». Товстоногов, кстати, говорил: «Для меня Мелехов – это сельский Гамлет». Борисов играл выдающимся образом.

Несколько раз в БДТ у меня было ощущение, что я смотрю на что-то гениальное, на небывалое явление, которое выбивается из понятий «театр» и «спектакль». Одним из таких явлений был Олег Борисов в «Кроткой», «Трех мешках сорной пшеницы», «Тихом Доне», другим – Павел Луспекаев в роли Нагульнова в «Поднятой целине», третьим – Евгений Лебедев в «Холостомере», четвертым – Сергей Юрский в роли Чацкого, в роли старика Илико в спектакле «Я, бабушка, Илико и Илларион» и в роли профессора Полежаева в спектакле Товстоногова «Беспокойная старость».

О роли председателя сельсовета Кистерева Олега Борисова в «Трех мешках сорной пшеницы» стоит сказать отдельно. Эту небольшую роль он играл фантастически. Ярчайшее актерское творение!

Борисов играл человека с протезом руки и в сцене ссоры с каким-то местным начальством на фразу «Да у вас руки коротки» буквально вырывал из рукава эту руку и кричал: «Так я дотянусь!» Очень это было сильно, буквально потрясало. Борисов играл собой, мощными болевыми красками. Еще из гениального, как в этой же роли, когда говорилось, что герой его, собачник, он играл, глядя в кулису, где как бы предполагались собаки. Это было так потрясающе точно сделано! Я тогда уже был актером и думал: ну как же он здо́рово работает. Он как бы говорил в кулису: «Ну иди ко мне, иди. Давай!» И так конкретно, так действенно… И вдруг на сцену в самом деле выходили две огромные лохматые собаки! Ух, как это было классно! Конечно, это был режиссерский прием, придуманный Товстоноговым. Он давал и актеру поиграть, и зрителю пофантазировать, есть ли там собаки на самом деле. Но сам Олег Борисов делал это совершенно потрясающе.

Папа очень любил БДТ, а его обожали все артисты этого театра. Когда я говорил, что это лучший театр в стране, папа меня поправлял: «Не в стране, а в Европе». Благодаря отцу я в БДТ стал ходить с очень раннего возраста и поэтому помню очень давние спектакли театра.

Я Доронину видел в «Поднятой целине», она играла Лушку. Помню там же замечательную работу Кирилла Лаврова – он прекрасно играл Давыдова. Очень здорово Щукаря играл Лебедев – это было что-то на грани эстрадного номера. Он одной рукой листал какой-то огромный фолиант – то ли словарь, то ли Библию – в поисках картинок, а другую держал наготове, чтобы тут же заложить нужную страницу. Это было так точно и невероятно смешно. Ну и совершенно гениально, как я говорил выше, в этом спектакле Павел Луспекаев играл Нагульнова. Вот совершенно то же ощущение, что и от Мышкина Смоктуновского: как будто он настоящий человек, случайно попавший на сцену, настолько он был живым. Потому что все актеры в спектакле все-таки играли, а он был частью жизни.

А как он играл Ноздрёва! Это тоже из разряда «на все времена». Я об этом постоянно студентам рассказываю и показываю эти кадры. У дяди Саши Белинского был телеспектакль «Мёртвые души», он вообще как-то всегда умел привлечь в свои постановки фантастических артистов. Луспекаев играл Ноздрёва так, что невозможно было поверить своим глазам: живость игры, органика. Есть такая очень правдивая на слух легенда, что когда этот спектакль впервые показали по телевидению, Борис Ливанов – знаменитый Ноздрёв во мхатовской постановке Трауберга – прислал Луспекаеву огромный дорогой букет цветов с запиской: «Ноздрёву – от Ливанова».

У Луспекаева, мне кажется, была высокая внутренняя божественная вера в себя, но никакого отношения к самоуверенности она не имела. Более того, мне казалось, что он был человеком не слишком образованным, но при этом умным, мощной личностью. В нем было сильное мужское начало, невероятная мужская привлекательность, которая действует на мужчин в зале точно так же, как и на женщин.

Мне Зяма Гердт сказал однажды про очень хорошего артиста, не буду его называть, что у того есть один недостаток: нет сексуальной привлекательности в лице. Я тогда спросил: «А это что, обязательно?» И он говорит: «Да, конечно, вспомни всех своих любимых артистов-мужчин. Не женщин, чтобы не путаться в гендерных приманках, именно мужчин. Ты обнаружишь, что все они имеют очень большую сексуальную энергию, потому что это очень важная составная часть обаяния».

В Луспекаеве этого действительно было в избытке. Как было, скажем, в Евстигнееве с его обаянием, низким голосом, интонационными завитушками. Он был для меня абсолютным гением. Помню, как его хоронили, он же очень неожиданно умер накануне операции в Лондоне. Он тогда уже был артистом МХАТа, но на поминки собрался и весь «Современник». Период его гигантской славы был связан именно с этим театром. Мы с Евстигнеевым немного общались, потому что Ира Цывина, сокурсница моей жены Лены Бутенко, была на тот период гражданской женой Евстигнеева. Кроме того, он в «Сатириконе» играл Фирса у Леонида Трушкина в «Вишневом саде» и ко мне в кабинет заходил частенько, мы приятельствовали. А в спектакле «Современника» «На дне» я играл в массовке и на протяжении многих спектаклей лежал у Евстигнеева в ногах (спиной к залу) и подавал ему исходящий реквизит: пельмешки, огурчики, хлебушек.

Я так лежал во время сцены «Человек – это звучит гордо». Евстигнеев играл это гениально, при этом не всегда был твердым в тексте. Я в это время взглядом соединялся с Табаковым, который сидел выше, играл татарина. И мы с ним одними только глазами посмеивались, когда Евстигнеев путал текст. Потом я переселился на место Олега Табакова, у меня было повышение – я сам стал играть татарина. Но начинал я в ногах Евгения Александровича, и это был подарок судьбы.

Помню, как однажды, когда я еще только-только в институт поступил, посмотрел в БДТ спектакль «Традиционный сбор» по пьесе Виктора Розова. Вадим Медведев играл Усова. Хороший, но не самый выдающийся спектакль БДТ. Я тогда еще подумал, что Медведев сыграл хорошо. Ну а как еще можно эту роль играть?

Но вскоре я посмотрел «Традиционный сбор» Ефремова в «Современнике», этапный спектакль для этого театра. Абсолютно ефремовский материал, который он очень здорово перелопатил на свой манер. Усова играл Евстигнеев. Боже мой, что это была за работа! Зал обожал его, ждал с нетерпением каждого его нового появления. Что ни реплика – фурор. Это было свежо и неожиданно, фейерверк. И как я мог подумать, что эту роль можно играть только каким-то одним образом… Помню этот аттракцион с рюмкой, которую Евстигнеев выпивал, прокатывая по скуле. А какая была у них сцена с Толмачёвой! Я своим студентам-режиссерам регулярно предлагаю пересматривать и разбирать, как это сделано. Слава богу, эта сцена была записана и есть в интернете.

Вся сцена сделана за текстом, поведение героев идет параллельно смыслу произносимых слов. По тексту у них принципиальный идеологический разговор, но вразрез с ним они играют любовную сцену. Дело происходит в школьном классе, маленькие выразительные парты, по которым герой медленно, подкрадываясь, перемещается поближе к героине. На ее словах «И давай расставим все точки над „и“: я тебя никогда не любила» герой Евстигнеева вскакивал и говорил: «Не любила? Интересно…» и чесал задницу. Это было неожиданно и смешно. Таким образом Евстигнеев снижал пафос и мелодраматичность всей сцены, скрывая свое внутреннее возмущение. А потом он говорил ей что-то серьезное, бормотал реально написанный текст, а она в это время писала ему на лысине какие-то буквы. И он внутри своего текста эти буквы произносил: «Я. Т. Е. Б. Я.». Этого было достаточно, чтобы понять, что она писала «Я тебя люблю». Это было замечательное выяснение отношений людей, которые давно расстались.

И вот поминки по Евгению Евстигнееву, на которые я тоже пришел. Слышу, что все говорят общие слова, которые могут быть отнесены к любому ушедшему: «Он всем нам сделал что-то хорошее» и все в таком вот духе. Даже Олег Павлович, который, я знаю, единственным своим соперником по актерскому делу считал Евстигнеева, тоже что-то такое житейское говорил. Табаков очень часто, не стесняясь, обнаруживал свое соперничество с ним, даже некоторую зависть. Делал он это очень трогательно и обаятельно. В каких-то разговорах вдруг говорил: «Подожди, подожди, я к чему это рассказываю… Я просто хочу, эт самое, Женьку-то подобосрать». Олег Павлович буквально мне говорил: «Я Евстигнеева единственного считаю равным себе по таланту».

Я очень любил Табакова как артиста, но сравнивать с ним Евстигнеева не нужно – это были две очень разные актерские индивидуальности. Табаков и Евстигнеев очень часто партнерствовали на сцене, и, как правило, Евгений Александрович всегда играл людей старше, а Табаков долгое время играл мальчиков, уже будучи совсем взрослым.

И вот на этих поминках Табаков говорил «про Женьку» что-то личное, с близкого расстояния. Помню, я тогда их как-то вдруг остановил и даже, думаю сейчас, произвел этим неожиданное впечатление, хотя я человек довольно скромный, тем более в компании старших коллег. Но тут я взял слово и говорю: «Слушайте, дорогие друзья, вот вы говорите про него разное, но главного я ни разу не услышал. Вы понимаете, что он был гений! Евстигнеев был по-настоящему гениальным артистом». Помню, как молодые артисты на этих словах зааплодировали, потому что это главное слово о Евстигнееве было сказано, а не вынесено за скобки. Главное должно было прозвучать.