Папа много лет хотел поехать на гастроли в Америку, и приглашения были, но в то время сатира была невыездным жанром. После 1985 года, начала перестройки, такие предложения стали возникать все чаще. Ни папа, ни я к тому моменту в США ни разу не были. Я тогда вообще еще ни разу не был в капиталистической стране, ездил по так называемым странам социалистического лагеря: Венгрия, ГДР, Болгария, Польша.

В итоге наша с папой поездка в Америку состоялась летом 1987 года.

Отправились мы вчетвером: папа, сестра Катя, директор «Сатирикона» Давид Смелянский и я.

Было намечено десять концертов в главных городах Америки: Нью-Йорке, Вашингтоне, Филадельфии, Бостоне, Лос-Анджелесе, Сан-Франциско, Чикаго. Кроме того, мы по собственной инициативе съездили еще в Торонто и Атлантик-Сити.

Мы работали так: сначала выступал Аркадий Райкин, потом Катя, за ней я и потом опять папа. Катя в туре исполняла монологи Михаила Мишина, я показывал набор зарисовок («Поступающий в театральный институт», «Зоопарк» и другие). Папа читал монологи Альтова и Мишина из последних своих спектаклей.

Организатором и нашим сопровождающим в этой поездке был Сергей Лесин, сейчас бы его назвали менеджером или продюсером.

Папа к тому моменту был уже пожилым человеком, часто болел. Перед поездкой в Америку нас с сестрой несколько раз вызывали «к начальству», сообщали, что беспокоятся о здоровье Аркадия Исааковича и боятся отпускать его в такую дальнюю дорогу. Но папа очень желал этой поездки, и тогда мы с сестрой для успокоения чиновничьей совести взяли ее под свою ответственность.

Гастроли Аркадия Райкина в США для наших соотечественников, уехавших из СССР, были каким-то невероятным событием, олицетворением новых времен.

Вылетали мы из Хельсинки, куда из Москвы добирались на поезде. Помню, был пасмурный дождливый день, проехали Выборг, границу, а дальше первая остановка на маленькой финской станции… Вдруг, как в кино, кадр переменился: солнце вышло из-за туч, за окном открылись бескрайние зеленые поля, на которых паслись тучные овечки и коровы, рядом с ними стояли бидоны для молока… Вокруг чистота, благодать и уют. Вся эта первая маленькая станция утопала в цветах… Это была другая планета!

Помню, что в Хельсинки я впервые увидел в магазине киви и другие экзотические южные фрукты, да и вообще изобилие и разнообразие товаров на полках впечатляли. И это была только Финляндия, которую наш провожатый Лесин пренебрежительно называл «деревней» и «захолустьем». А я был поражен этим благополучием.

Из Хельсинки мы прилетели в Нью-Йорк. И это был по силе впечатлений моментальный нокаут. Помню аэропорт Кеннеди и во всю длину здания огромнейшая фотография Михаила Барышникова с надписью: «Welcome to the United States». Как у Бродского…

Из аэропорта мы ехали на каком-то длиннющем такси, при этом вещи наши едва в него поместились, багажник не закрывался, так и отправились. Говорю водителю: «А ничего, что багажник открыт?» «А, ерунда, это же Нью-Йорк!» – отвечает.

Поселились мы рядом с Бродвеем. Едем в потоке машин, вечер, горящий огнями Манхэттен. Выгружаемся у гостиницы, и я спрашиваю: «А где Бродвей?» «А вот тут, – говорит Лесин, – через две улицы». Мы сразу же решили пойти погулять, но прежде уложили Аркадия Исааковича спать: перелет был долгим, и он утомился.

И вот мы идем по Бродвею, нам, конечно, все кажется странным и удивительным, совершенно другой мир. Мы находимся под неописуемым впечатлением. Рестораны и бары полны людей, хотя время уже за полночь. Таймс-сквер заполнена людьми, кто-то кричит, кто-то поет, звуки, музыка. Кажется, будто что-то случилось… «Что происходит?» – спрашиваю. Лесин говорит: «Ничего, обычная жизнь на Бродвее. Здесь всегда так, это нормально».

Помню, мы зашли куда-то поесть. На стенах ресторана висели фотографии знаменитых артистов, которые в этом заведении бывали: Лайза Миннелли, Барбра Стрейзанд, Роберт Де Ниро. Я был поражен. Нам приготовили какие-то огромные бургеры, и у нас в очередной раз пропал дар речи. Все это было настолько внове… Для меня вообще соединение слов «Я на Бродвее» было чем-то похожим по невероятности на фразу «Я на Луне».

При этом за нашим перемещением по Америке внимательно следили в Союзе, радио «Голос Америки» передавало короткие ночные репортажи. Из них моя жена Лена и узнавала о нас: что прилетели, что живем в Нью-Йорке. Созвониться тогда было нельзя.

И вот мы начали работать. Все это тоже было для нас странно. Помню, на первом выступлении в Вашингтоне Лесин вышел к публике и обратился к зрителям: «Господа!» Это было совершенно новое в жизни для меня слово, как будто из пьесы или кино… Я не уставал поражаться.

На наших концертах были сверханшлаги. Папа подолгу не мог начать выступление: как только он выходил к публике, поднимались ор и крик, совершенно бешеные, нестихаемые овации. В Нью-Йорке мы выступали в «Сити-Холле» на Бродвее, это большой зал на полторы тысячи мест с огромным балконом. После концерта поклонники ждали Аркадия Райкина на служебном входе, и когда папа появился, они тут же подняли его на руки и понесли к машине! Что-то невероятное!

Папа от этой поездки был в совершенном восторге. Он говорил: «Я боюсь проснуться!» Аркадий Райкин имел в Америке какой-то небывалый триумф.

Вспоминается такой случай. На одном из нью-йоркских концертов мы с Катей сидим в кулисе, папа работает на сцене. А у меня всегда резко болезненное отношение к шуму, к посторонним людям за кулисами. И вдруг я слышу, что кто-то рядом очень громко разговаривает прямо во время папиного выступления. Человек, которого я вижу за кулисами, одет в военную форму, в какие-то сапоги… При этом я понимаю, что он не очень трезвый. Я на него бросаюсь, очень жестко ему говорю: «Тихо вы! Тихо! Замолчите». Он мне что-то отвечает, возникает ситуация почти открытого конфликта. При этом и его, и меня что-то удерживает от плохой развязки. Оказывается, что это Михаил Шемякин. Так мы с ним и познакомились. Довольно быстро и помирились, и подружились.

Миша тогда был в расцвете своей славы, он подарил нам два своих огромных фолианта – изданные в Америке книги его работ, совершенно роскошные, богатейшим образом оформленные и очень, надо сказать, тяжелые, буквально как две мраморные плиты.

В Лос-Анджелесе в ту поездку мы познакомились с молодой Любовью Успенской и Михаилом Шуфутинским, они тогда еще были невъездными в СССР.

Конечно же, мы съездили в Голливуд, посетили Universal Studio, впервые в жизни побывали в Диснейленде, который тогда потряс нас совершенно – и уровнем аттракционов, и просто самим фактом, что есть такое место на свете для детей, в котором и взрослые становятся детьми.

Помню, когда мы приехали в Лос-Анджелес, нам запомнились расставленные по городу гиперреалистичные памятники и скульптуры, к каждому из которых можно было присесть и сфотографироваться. Нас постоянно приглашали в гости, мы бесконечно ходили по разным семьям, со многими нашими родственниками встретились. На тот момент в Америке жила моя двоюродная сестра Рита, дочка папиной сестры Сони, которая позже переехала к Рите в Лос-Анджелес.

Естественно, нас повезли в Лос-Анджелесе на Родео-драйв – самую знаменитую и дорогую улицу мира с роскошными магазинами одежды, обуви, парфюмов, украшений. Тогда мы по этой улице просто прогулялись, как по музею.

Через несколько дней, когда я зашел к папе в номер, он воскликнул: «Посмотри скорее, сынок, что мне Катенька купила!» Мне это напомнило почти в точности мамину фразу из моего детства. Одну из самых сладких и счастливых, когда она приходила домой со словами: «Сынок, посмотри, что я тебе купила». Оказывается, позже и уже отдельно от нас Катя снова съездила на Родео-драйв и купила папе много разной невероятно красивой одежды, в том числе совершенно роскошный, как будто прямо на него сшитый костюм! Папа в нем даже на сцену выходил. Он от этого костюма пребывал в детском восторге. Катенька очень хорошо знала папины вкусы, размеры и пропорции.

Папа вообще умел одеваться, обладал изысканным вкусом, был невероятно элегантен. Даже дома к завтраку он выходил как-то по-особенному одетым: был, скажем, в халате, под которым виднелись рубашка и галстук. Вообще, я часто думал о том, что папа был из совершенно простой семьи, но через свой артистизм он прыгнул в качество аристократа, это было так органично и естественно для него.

Своим изысканным гардеробом папа занимался сам, многое покупал, что-то заказывал. У него был портной по фамилии Затирка, человек-персонаж, который шил Аркадию Исааковичу потрясающие костюмы. У папы вообще была костюмная фигура, строгий и деловой английский стиль ему очень шел. Конечно, по меркам советского человека у папы было очень много элегантной одежды. И Америка в этом пункте щедро его гардероб пополнила.

В США мы посетили Великие озера Северной Америки. А когда поехали в Торонто, очень красивый город, нас совершенно пленило озеро Онтарио. В этой поездке мы часто заходили в гигантские офисные здания, смотрели на то, как там внутри интересно и необычно все устроено. В Нью-Йорке мы успели на Манхэттене побывать в Маленькой Италии, в СоХо, в районе бывших башен-близнецов.

Помню, когда мы бродили по Манхэттену, я все время задавался вопросом: «Почему же мне здесь так хорошо?» Манхэттен напоминал мне музыкальное произведение с бешеным, подчиняющим себе ритмом, где над ним звучит очень плавная, свободная и неторопливая мелодия. Я вдруг понял, что, несмотря на высокие скорости вокруг, во мне установилось какое-то очень прочное, спокойное и гармоничное состояние свободы и уверенности. Я очень захотел привезти туда своих молодых товарищей, коллег по работе. И, надо сказать, что довольно скоро мне это удалось.

Позже я бывал в Америке много раз и даже получил зеленую карту как персона, особо интересная для США. Но эта карта требовала постоянного или довольно длительного нахождения в стране, я же был занят своим театром и никак не связывал свое будущее с Америкой, так что спустя время мне пришлось от нее официально отказаться.

Стоит отдельно рассказать про нашего провожатого Лесина. В этой поездке он вел себя нехорошо и был скуп. Как я потом узнал, это была типичная манера поведения первых русских менеджеров такого рода в Соединенных Штатах. Он очень много заработал на наших гастролях, при этом условия нашего проживания ухудшались по мере продвижения по Америке. Гостиницы становились все хуже и хуже. Под конец он и вовсе размещал всех нас четверых чуть ли не в одной комнате. Он довольно неприлично скупердяйничал. Как я потом узнал, за эту поездку Лесин заработал чистыми триста тысяч долларов! А нам троим на семью он выдал десять тысяч.

После всем известных цифр суточных, которые выдавали советским артистам за границей (солистам Большого театра и Майе Плисецкой давали по двести долларов в сутки), десять тысяч долларов казались нам непомерно большой суммой… Но это было несравнимо с тем, сколько заработал на нас Лесин. Тогда нас это даже не сильно обеспокоило, хотя про эти его заработки я узнал еще во время поездки.

Привезти эти доллары в СССР мы не могли, поэтому накупили на всю сумму того, чего у нас в стране тогда еще не было: видеомагнитофоны, телевизоры, электронную и бытовую технику… Когда мы улетали, у нас, естественно, был большой перевес по багажу. За него нужно было заплатить еще тысячу долларов, но мы-то все деньги, естественно, потратили. Тогда Лесин сказал: «Ну, значит, вещи полетят отдельно от вас, иначе придется платить…» На что папа ему довольно решительно ответил: «Серёжа, вообще-то я не привык, чтобы мои вещи летели отдельно от меня». Тогда этот человек, представьте себе, сначала заплакал… а потом заплатил эту тысячу долларов за перевес багажа.

Конечно, он не подумал о том, что таким поведением ставит жирный крест на своей дальнейшей карьере продюсера. Если бы по приезде из Америки папа похвалил в нужных инстанциях этого Лесина, его карьера пошла бы резко вверх. Но папа о нем ничего не сказал, он промолчал, и я знаю, что в дальнейшем профессиональная судьба этого скупердяя-менеджера не была увенчана серьезным успехом.

Я специально поменял в фамилии этого менеджера одну букву, чтобы избежать судебных исков и намеренно скандальной ситуации, но считаю, что эта история должна быть предана огласке.

Из Америки мы вернулись в августе, начали в сентябре новый сезон. В декабре этого же года папа умер. Тут же возникли скандальные заявления о том, что «эта поездка его убила»… Но на самом деле – хочется еще раз об этом сказать – эта поездка была для папы настоящим большим счастьем.

Осенью у папы случилось воспаление легких, он лег в больницу, лечился и как будто даже стал выздоравливать, но был очень слаб. Я смотрел на него и думал: как же он будет играть. После этого короткого улучшения ему вдруг стало резко хуже, и 17 декабря он умер.

Аркадий Райкин вообще прожил очень круглую жизнь, я бы даже сказал удивительно круглую по своей завершенности.

Достаточно вспомнить, что последний свой спектакль – «Мир дому твоему» – папа сыграл уже в новом здании «Сатирикона» с пополнившейся молодыми актерами труппой в день своего семидесятишестилетия, 24 октября 1987 года, и это был ровно трехсотый спектакль. Овации в зале тогда стояли невероятные.

Помню, я тогда сказал: «Дорогие зрители! Сегодня у нас в театре двойной юбилей. Мы в трехсотый раз сыграли спектакль „Мир дому твоему“, и сегодня же нашему художественному руководителю, главному артисту и нашему папе исполнилось семьдесят шесть лет».