С какого-то момента стало понятно, что нужно менять название театра, и с этим разговором я пришел к отцу. Миниатюра – это назывательная сатира, что-то обличающая коротким ударом. Но была середина 80-х, называть черное черным, а белое белым стало общим местом, миниатюра как жанр перестала отвечать требованиям времени. Нужна была исследовательская сатира, где миниатюрой не обойдешься. И тогда наш завлит Оля Гарибова предложила название «Сатирикон», которое отцу очень понравилось.

И корень в виде слова «сатира», и одноименный сатирический журнал, в котором печатались Бухов, Тэффи, Аверченко, Аркадию Исааковичу были крайне симпатичны. Одним словом, мы довольно быстро тогда сговорились сменить название «Театр миниатюр» на «Сатирикон». Хотя, конечно, эти разговоры в смысле этики были непростыми, ведь они затрагивали тему «А что будет после тебя». Папа же на эти темы говорил спокойно и осознанно.

Всего мы с папой проработали вместе шесть лет. За это время у нас было немало споров. При этом я очень любил с ним играть, да и он со мной, по-моему, тоже. Второй акт спектакля «Мир дому твоему» мы начинали сценой на двоих – она была смешной и трогательной, никогда не забуду.

На репетициях я помогал папе как режиссер – садился в зал, смотрел, подсказывал, репетировал с актерами танцевальные номера. Кстати, это я посоветовал ему взять в спектакль увертюру из оперы Россини «Сорока-воровка», фантастическую по театральности музыку. Хотя для папиных спектаклей музыку писали прекрасные композиторы – Борис Мокроусов, Георгий Портнов, Василий Соловьёв-Седой.

Папа был прекрасным партнером и очень смешливым: он легко терял серьез, причем от самого себя. У меня такое тоже бывает, я сам от себя могу на сцене расколоться. Читал, кстати, такое и про Михаила Чехова.

Папа потрясающе показывал, как нужно играть, но вот пояснить словами не мог, терпения не было.

Помню, еще в институте я решил сделать маленький моноспектакль по раннему рассказу Антоши Чехонте «Из дневника помощника бухгалтера». Папа мне про этот текст несколько раз говорил, что его можно замечательно сыграть. У главного персонажа в этой истории вся жизнь подчинена трем темам: его личный катар желудка, самочувствие его начальника-бухгалтера Глоткина и его соперник Клещёв, который может претендовать на это место. Герой, например, мечтает об эпидемии в надежде, что его начальник заболеет и умрет.

Папа стал со мной эту историю репетировать, много и замечательно показывал, как играть. Он очень любил, когда за ним повторяли его краски, и приходил в невероятный восторг, если у другого, как ему казалось, получалось. Я показал эту работу в Щукинском училище, ее там оценили.

Сильно позже, уже будучи довольно известным артистом, я решил этот маленький моноспектакль восстановить. Дважды играл его на полный зал, и всякий раз это было двадцать минут тихого зрительского недоумения. Я проваливался и сам недоумевал почему. Я же делал это, полностью снимая папины приемы. В итоге я обратился за помощью к Валере Фокину. Говорю ему: «Валера, сядь и смотри, а потом честно мне скажешь, что не так». Валера посмотрел и сказал: «Тебе надо это забыть, Костя, потому что ты работаешь в поле своего отца, да еще с чужого показа. Ты играешь красками отца, но никому, кроме него, это не идет». И действительно, папина актерская стилистика уникальна. Я думаю, этот жанр должен называться «Аркадий Райкин».