После первых гастролей Марселя Марсо в России (мне тогда было одиннадцать лет) пантомима на какое-то время стала для меня темой жизни номер один. Я сошел с ума, проводил у зеркала часы напролет, только бы научиться.

Вообще, во всей стране тогда начался какой-то пантомимический бум. Этого вида театра не знали в Советском Союзе. Конечно, пантомима как жанр была в России до Союза, но все это было забыто… И вдруг приехал Марсо! Это был культурный шок для всех.

Помню, он играл в два отделения. В программе были заявлены Марсель Марсо и Пьер Вери. Был у Марсо такой артист со стеклянными глазами, перед каждой пантомимой держал в руках ее название. Эти картинки взором своей памяти я вижу как сейчас. Темнота. Из нее возникает человек в локальном свете: застывший в выразительной позе, он с определенным выражением лица держит в руках табличку с названием пантомимы. Гаснет свет, снова зажигается, и мы видим Марселя Марсо.

В первом отделении он показывал азбуку пантомимы, учил зрителей ее языку – «Ветер», «Лестница», «Канат». Я помню, как весь зал привставал с мест, пытался рассмотреть, как же он идет на месте, где же этот горизонтальный эскалатор.

Каждая пантомима Марсо имела строгую композицию. Если «Ветер», это значит, что сначала человек просто идет, затем навстречу ему дует легкий ветерок, потом сильнее и сильнее, и вот уже ураган навстречу, и постепенно все утихает.

Пантомима всегда оканчивалась какой-то позой-виньеткой, жестом-виньеткой, означающей финал с многоточием. Это было красиво и как-то правильно. То же самое с «Лестницей»: он шел вверх по ней, потом идти было все труднее, наконец выходил на горизонтальную площадку, потом спускался вниз – легко-легко.

А «Канат»! Что-то невероятное! Как он это делал?! Он тянул его, сопротивляясь всем собой – руками, туловищем, головой, очень точно отставляя в сторону ногу, держа ее на весу, делая усилие и пытаясь сохранить баланс и равновесие. Это было так точно и узнаваемо, что возникала иллюзия, будто его действительно кто-то тянет.

Второе отделение – его великие пантомимы «В мастерской масок»: «Клетка», другие философские и жанровые работы – «Бип в светском обществе», «Бип хочет покончить жизнь самоубийством». Иногда трагичные, иногда очень смешные, но всегда глубокие бессловесные высказывания великого артиста.

А еще фантастическое чувство ритма! Ведь бо`льшая часть его пребывания на сцене шла в тишине. Музыка возникала очень редко. Но в этой тишине иногда звучал удар ногой в пол, или серия ритмичных ударов ногой, или хлопок, и все время ощущался очень точно выверенный ритм всего происходящего, как бы внутренняя музыка.

Я хотел тогда одного – научиться делать так же.

Я этим бредил. Ходил в Студию пантомимы во Дворец культуры Ленсовета, в огромном зале которого я до сих пор иногда выступаю, где и папа играл свои спектакли. В этом Дворце тогда собралась группа людей – Гриша Гуревич (Григур) и его соратники, они организовали Студию Пантомимы. Позже они сотрудничали с папой, он их пригласил в свою программу. Они делали очень красивые, элегантные пантомимические номера.

Меня в этой студии попытались сосватать к одной преподавательнице пантомимы, которая стала мне говорить, что ради этих занятий нужно будет отказаться от всех остальных моих увлечений. А я тогда еще в школе учился и, кроме того, всерьез занимался спортом. И как-то меня это напрягло: что за условия аскезы, отказ от всего ради того, чтобы идти еще неизвестно за кем… И в итоге я не стал там заниматься.

Намного позже в Ленинграде на моем пути возникла одна критикесса из ЛГИТМиКа, которая нещадно ругала все наши гастроли и спектакли, была нетерпима. Вместе со знаменитым педагогом по сценическому движению Кириллом Чернозёмовым она преподавала Лёне Тимцунику и Феликсу Аитову, которые потом пришли в наш театр работать мимами, очень талантливые ребята. В ЛГИТМиКе вообще в то время были очень сильные движенческая и пантомимическая кафедры.

Позже я опознал эту критикессу в книге Евгения Гришковца «Театр отчаяния. Отчаянный театр», ей там целая сцена посвящена. Потом я соединил все это и вдруг понял, что она и была той преподавательницей пантомимы, которой я в юности отказал. Я ее идентифицировал и связываю ее агрессивный настрой к нашему театру с тем, что она так и не смогла, видимо, простить мне того детского отказа.

Когда я поступил в Щукинский театральный институт, то показывался Марселю Марсо. Во время его очередных гастролей в Зале Чайковского был организован специальный просмотр артистов. Тогда Марсо даже пригласил меня в свою парижскую школу на полгода. Но я не поехал, потому что тогдашний ректор Щуки Борис Захава сказал: «Если Райкин уедет, ему придется еще раз к нам поступать».

Тогда же Марселю Марсо показывался Боря Амарантов, еще кто-то, огромная очередь стояла. И я, в этой очереди отстояв, показывал многие свои пантомимы. В частности, «Охоту на тигра». Прямо во время моего показа Марсо встал на четвереньки и стал повторять все мои движения. Я в те времена очень хорошо освоил пластику кошачьих, очень этим увлекался. Помню, что после показа Марсо позвонил папе, сказал обо мне какие-то слова. И потом, когда я уже стал достаточно известным артистом, он, приезжая на гастроли и встречаясь со мной, говорил каким-то людям вокруг: «Вы знаете, он очень талантливый артист». И ему отвечали: «Да мы знаем, знаем».

Когда Марсель Марсо приехал в Ленинград в первый раз, по тогдашнему ленинградскому обычаю его должен был пригласить в гости какой-то известный артист. Решили, что это будет Аркадий Райкин. Мне тогда было одиннадцать лет, я уже был на его выступлении, уже заболел пантомимой и жаждал его увидеть в жизни. И вот он пришел в нашу ленинградскую квартиру.

У нас тогда уже была так называемая распашонка: четыре комнаты по восемнадцать метров и кухня. Такая жилплощадь считалась тогда чем-то выдающимся. Был накрыт роскошный стол. У нас до этого из знаменитостей уже был в гостях Жан-Луи Барро, когда приезжал со своими спектаклями на гастроли в Россию. Они тогда, помню, играли «Ночи гнева» в первый день, а во второй – пантомимы. Помню, одна из них называлась «Наездник и его лошадь». Я тогда увидел, какой он замечательный артист. Для нас чуть суховатый, чуть холодный, но невероятно точный. Получается, что Марсель Марсо приезжал уже после него и был нашим вторым иностранным гостем.

У нас в коридоре висела подписанная Жаном-Луи Барро афиша фильма «Дети Райка», в котором он играл основателя жанра пантомимы, великого мима Гаспара Дебюро. Реальное историческое лицо, на могиле которого написано: «Этот человек сказал все, не произнеся ни слова». И вот когда в нашу дверь вошел Марсель Марсо, такой элегантный, курчавенький, он увидел эту афишу, остановился и очень долго смотрел на нее. Это было прямо до странного долго.

К Марселю Марсо в тот день была приставлена переводчица, очень красивая девушка. Папа и мама принимали гостя. Мы поздоровались, и я был отправлен делать уроки. Часа через полтора или два я опять был допущен к столу и застал такую картину. Эта девушка, которая, скорее всего, была не только переводчицей, сидела совершенно растерянная, не у дел, потому что папа с Марселем Марсо увлеченно разговаривали на каком-то странном, никому не понятном языке…

Оказалось, что они говорили на идише. Таким образом, переводчица пропустила все важное, а я впервые услышал этот язык. Я ведь тогда ничего про свое еврейство не знал, был без роду без племени, как любой советский мальчик – без национальности. И папа никогда до этого не говорил на идише дома. А оказывается, он в детстве ходил в хедер, еврейскую школу, где преподавали на идише, это в Рыбинске еще было. Думаю, что он и сам впервые за эти годы вспомнил язык. Вот так они с Марселем Марсо и общались. И это было очень трогательно. Я это навсегда запомнил.

С Марсо у меня вообще связано довольно многое. То ли в первый свой приезд, то ли во второй он был на спектакле у папы. Марсо очень высоко его ценил и говорил: «Я был бы счастлив, если бы еще умел говорить, как Райкин».

Однажды Ленинградское театральное общество устроило в Театре Эстрады встречу Марсо со студентами и театральными деятелями. Ее вел папа. Тогда Марсо, а на этой встрече он был без грима, показывал зарисовки в жанре пантомимы, разные житейские проявления людей. Например, как люди едят разные виды пищи – помидоры, хлеб, мясо, гарнир, фрукты, десерт. Это было так здо́рово, наблюдательно, узнаваемо. Потом он показывал, как люди пьют разнообразные напитки, и это тоже было снайперски точно. Это были перлы, бриллианты! Он сказал: «Я многое беру от немого кино» и вдруг показал Чарли Чаплина. И тоже очень точно и здорово. Очень похоже изобразил это фирменное выражение чаплинских высоких бровей и натянутых век, когда тот подчеркивает свое достоинство. В этот вечер Марсо опять показал себя великим мастером. Очень выразительные, виртуозно разработанные мимика и тело. И все это рождалось на наших глазах, он делал это не готовясь, без грима. Это были по-настоящему завораживающие импровизации.