На лето родители снимали дачу в Переделкино, жили у Кассилей, на их ведомственной даче от Литфонда (там сейчас живет Дмитрий Бак, я только недавно это узнал). Маленькие такие домики, а тогда мне казалось, что огромные. Иногда мы бывали там по субботам и воскресеньям.

В то время в Переделкино я и познакомился с Корнеем Ивановичем Чуковским. Лет пять мне было, когда я в первый раз в гости к нему попал. Я тогда уже понимал, кто он, читал его «Бибигона», «Федорино горе», «Тараканище».

Он был очень интересным, каким-то странным, не вписывающимся в стандарт, очень привлекательным, даже экстравагантным человеком с высоким голосом. Очков не носил до последнего своего дня. Какая-то от него шла очень интересная энергия. Он надевал на себя индейские перья, костюмы, когда к нему дети приходили, жонглировал стульями: подбрасывал за ножки, ловил и снова подбрасывал! Я в разные годы к нему приходил: и малышом, и школьником. Однажды он сказал: «А вот здесь во флигеле у меня жил великий русский писатель Солженицын». Он так говорил во времена, когда это было совсем не безопасно. Или такое: «А Блок мне сказал: „Я никогда в жизни не говорил слов неправды“».

Я помню его пикировки с папой, когда мы приходили к Корнею Ивановичу в гости. Чуковский относился к папе иронично. Когда видел его издалека, кричал: «О, великий любимец народный идет! Ну проходите же, Вас так любит моя кухарка! Проходите!» Папа отвечал, что не может первым зайти. Корней Иванович настаивал: «После Вас!», «Нет же, нет, только после Вас!» Они подолгу так стояли, затем падали друг перед другом на колени, потом ниц. Все это происходило прямо на снегу. «Нет, я не пойду первым, меня не простят ваши зрители!» «А я не пойду первым, потому что меня не простят ваши читатели». Все это длилось довольно долго. В конце концов папа, потеряв уже всякую инициативу и надежду, все же входил первым, а Корней Иванович ему в спину кричал: «А я бы на Вашем месте пропустил старика!»

Корней Иванович никогда не пил спиртного. Потому что, пройдя с детства путь скитаний, многое видел. Например, как из малярной люльки, находящейся высоко, выпал человек и разбился насмерть. Оказалось, что он был пьян. И это, видимо, так на молодого Чуковского повлияло, что он не выпивал вообще. По крайне мере, он именно так мне это рассказывал. Помню, что он что-то нам вслух читал, но не свое. И ни с кем из детей не сюсюкал, будто бы ничего особенного для нас и не делал, но как же у него было интересно. А потом мне кто-то передал, что он отмечает мое тихое внимание: что я часто сижу у него молча и слушаю.

Когда я уже поступил в театральный институт и приехал в Переделкино к Кассилям, на улице Серафимовича (где и жили большинство писателей) встретил Чуковского, он часто там гулял. Он меня зазвал в гости, и я стал показывать ему какие-то свои пантомимы. Я тогда уже всерьез этим занимался, находясь с одиннадцати лет под огромной властью Марселя Марсо.

Я переоделся в свой пантомимический костюм (почему-то он у меня с собой был) и показался Корнею Ивановичу. Помню, он пришел в неописуемый восторг, потому что никогда раньше пантомимы не видел. Я ему сказал, что у меня еще есть, но нужна музыка. Обещал, что приеду в следующие выходные и все нужное с собой привезу. И вот как раз накануне этого приезда, в пятницу или субботу, я дома у себя сломал ногу, когда репетировал перед зеркалом на паркете. Это не был глобальный какой-то перелом. Сломалась маленькая плюсневая кость в ступне, но ходить было нельзя, меня загипсовали. Я позвонил Корнею Ивановичу, рассказал, что вот такая у меня неприятность. Тогда он мне сказал: «Имейте в виду, вы обязательно должны мне показать, вы мне обещали. Я старик, а старики обладают одной противной особенностью – они умирают. И вы со своими невыполненными обещаниями так и остаетесь на всю жизнь». Примерно через неделю после этого разговора Корней Иванович внезапно умер. Он вообще был очень здоровым человеком и прожил бы еще лет двадцать, так говорили врачи после вскрытия. Но тогда, делая ему какой-то профилактический укол, его через шприц заразили чем-то типа гепатита, и в результате Корней Иванович внезапно скончался.

Из дневника Корнея Чуковского за 29 января 1968 года:

«В гостях у меня был гений: Костя Райкин. Когда я расстался с ним, он был мальчуганом, играл вместе с Костей Смирновым в сыщики, а теперь это феноменально стройный, изящный юноша с необыкновенно вдумчивым, выразительным лицом, занят мимикой, создает этюды своим телом: „Я, ветер и зонтик“, „Индеец и ягуар“, „На Арбате“, „В автобусе“. Удивительная наблюдательность, каждый дюйм его гибкого, прелестного, сильного тела подчинен тому или иному замыслу – жаль, не было музыки, – я сидел очарованный, чувствовал, что в комнате у меня драгоценность. При нем невозможны никакие пошлости, он поднимает в доме духовную атмосферу – и, глядя на его движения, я впервые (пора!) понял, насколько красивее, ладнее, умнее тело юноши, чем девицы».

Была такая в Переделкино традиция – устраивать большие праздники-костры «Здравствуй, лето!» и «Прощай, лето!», которую завел Корней Иванович Чуковский. Костры эти огромные, из хвороста, размером с дом, устраивались прямо на его участке. Все это пылало и выглядело очень захватывающе. На эти праздники приезжали знаменитые артисты, поэты, писатели. Папа, помню, там выступал. И даже я в пять лет показывал какую-то сценку про то, как рубят дерево и оно падает.