«Нам предстоит расколоть очень крепкий орешек»,– начал свой телефонный разговор Жозе Антонио де Мелло, заместитель директора Института судебной медицины Сан-Паулу, с Даниэлем Муньосом, молодым коронером, главой отдела антропологии института и единственным его сотрудником. Тот четверг, начало праздника Тела Христова, обещал быть солнечным, и Муньос, оставив дома троих маленьких детей, помчался в институт. Он, конечно, не ожидал, что услышит от Мелло: подозревалось, что тело, захороненное на кладбище Эмбу-дас-Артес, принадлежит не кому иному, как Йозефу Менгеле, самому разыскиваемому нацисту в мире. По словам Мелло, полиция попросила провести эксгумацию тела в тот же день, поэтому он хотел, чтобы Муньос сразу же идентифицировал останки. Разумеется, доктор Муньос не собирался работать в одиночку над столь важной миссией и уже прикидывал имена коллег, которых мог бы пригласить присоединиться к нему. По крайней мере, ему нужен был человек, специализирующийся на идентификации зубов, а также анатом, который помог бы собрать скелет[114].
В семь утра первые полицейские, прибывшие на место, ходили с рациями вокруг кладбища Розарио в Эмбу-дас-Артес, расположенного в пятнадцати милях от центра Сан-Паулу, ожидая распоряжения судьи, чтобы начать эксгумацию. Суперинтендант полиции Тума прибыл в сопровождении заместителя консула Германии и супругов Боссертов, которым пришлось спрятаться от прессы в кладбищенской часовне под усиленной охраной [308]. Постановление суда об эксгумации тела поступило только после обеда; ярко светило солнце, хотя в Южном полушарии уже наступила зима. К тому времени новость о том, что найдено тело Менгеле, облетела все уголки земного шара, и десятки бразильских и иностранных журналистов толпились на маленьком кладбище. Операторы и фотографы боролись за место, чтобы сделать лучший снимок могилы № 321, которая так заросла травой, что выглядела совершенно заброшенной. Только присмотревшись, можно было заметить, что на надгробии написано «Фридерике Герхард», поскольку там же была похоронена мать Вольфганга. Среди всей этой суматохи Лизелотта и Вольфрам Боссерт подошли к могиле, словно кинозвезды. В каком-то смысле они действительно были главной достопримечательностью этого необычного международного события.
Вооружившись мотыгами и надев резиновые сапоги и перчатки, двое могильщиков начали представление, приступив к откапыванию могилы. На глубине семь футов они наткнулись на начавший гнить и крошиться гроб. Один из могильщиков достал со дна могилы череп и передал его Мелло. Судмедэксперт держал череп одной рукой и показывал его, словно трофей; журналисты, окружавшие могилу, были потрясены этой драматической шекспировской сценой. Могильщик стал извлекать кость за костью, передавая каждую из них врачу, который складывал их в ящик. К ужасу трех немецких полицейских, сопровождавших эксгумацию, на Мелло не было ни перчаток, ни обуви; никакой защиты для ящика также не было предусмотрено – фактически Мелло ступил в него, словно в каноэ. Позже немцы раскритиковали непрофессионализм своих бразильских коллег и сказали, что сапоги могильщика повредили лицевую часть черепа [309]. Между тем отсутствие профессионализма бразильцы с лихвой компенсировали юмором: торжественным тоном Тума заявил журналистам: «Я могу категорически заявить, что он абсолютно мертв» [310].
Лизелотта наблюдала за происходящим, стоя у края могилы. В какой-то момент она поинтересовалась, похоронили ли покойного, положив руки вдоль тела, как она просила директора похоронной службы сделать шесть лет назад, и Мелло ответил утвердительно. Она узнала части рубашки, брюк, ремня и носков, в которых был похоронен ее друг. Лизелотта подписала показания под присягой, подтверждающие, что Менгеле хоронили именно в этом гробу. Незадолго до конца эксгумации она заявила, что плохо себя чувствует, и попросилась уйти, однако ей пришлось столкнуться с оравой репортеров, жаждущих выудить из нее хоть какую-то дополнительную информацию [311]. На большинство вопросов Лизелотта не ответила, а ее немногочисленные комментарии оказались ложью. Например, она сказала журналистам, что Менгеле много раз рисковал жизнью, леча заразных узников Освенцима, когда на самом деле он совершал бессмысленные убийства сотен людей ради ликвидации эпидемии тифа в лагере.
Лизелотта также сказала, что обвинения в чудовищных экспериментах – неправда, упомянув, что ее друг очень расстраивался из-за того, что весь мир «рисовал его как самого дьявола» [312].
Ее высказывания заставляют задуматься: что бы она подумала, если бы поговорила с Евой Мозес Кор, Рут Элиас, Сирлой Геверц или любой другой жертвой Менгеле, пережившей от его рук свои самые страшные кошмары?
Полностью отрицая правду, Лизелотта продолжала утверждать, что Менгеле попал в Освенцим против своей воли. На самом деле она не знала о профессиональных целях молодого нацистского врача и о связи между этим лагерем смерти и Институтом кайзера Вильгельма в Берлине.
Вольфрам также яростно и убежденно защищал нацистского доктора. «Он был моим другом, он умер у меня на руках, он посещал мой дом, его любили мои дети. Он был хорошим человеком и много раз говорил, что служба обязывала его выполнять приказы. Он отрицал все, что ему приписывали», – сказал он [313]. Эти аргументы крайне неубедительны: в первую очередь Менгеле был офицером СС, а не солдатом; кроме того, его начальник в Освенциме, доктор Эдуард Виртс, вел себя совершенно иначе, что доказывает, что Менгеле не просто выполнял приказы – у него были свои планы.
Только около трех часов дня кости были наконец доставлены в Институт судебной медицины в Сан-Паулу. Муньос было приступил к работе, однако заметил, что некоторые части отсутствуют. Коронер решил вернуться на кладбище Росарио, где снова извлекли гроб, и взял шестнадцать мешков земли из заново вырытой могилы в свою лабораторию. Каждый мешок с землей нужно было тщательно просеять, чтобы Муньос смог найти оставшиеся крошечные кости, зубы и даже пряди волос. По его словам, это была кропотливая археологическая работа. Крупные кости хорошо сохранились, но мелкие ломались и крошились в руках. Сильная влажность на кладбище Эмбу ускорила разрушение скелета[115].
В челюсти Менгеле было найдено семь естественных зубов – четыре верхних и три нижних моляра[116], а также золотая коронка. Мелло, начальник Муньоса, был в восторге от находки и сказал журналистам, что зубы помогут точно идентифицировать тело [314]. Однако процесс имел свои сложности, и для получения результата потребовалось не менее пятнадцати дней. Тума заявил, что вероятность того, что тело действительно принадлежит Менгеле, составляет 90%, и дал понять, что бразильцы будут руководить судебно-медицинской экспертизой [315]. Тем не менее он все обставил так, чтобы не оттолкнуть иностранных экспертов, приехавших в Бразилию: «Мы здесь главные, однако наука не имеет границ». Этого оказалось достаточно, чтобы газета New York Times заявила, что Тума – самый опытный начальник полиции в стране [316].
В 1985 году Бразилия делала первые шаги в качестве демократического государства после военного режима, правившего страной двадцать один год. Многие представители власти, причастные к делу Менгеле, участвовали в преследовании политических диссидентов во времена диктатуры. Это касалось и Каландры, обвиненного в пытках, и Мелло, которому десятилетия спустя предъявили обвинения в подделке заключений патологоанатомических исследований, составленных им в качестве коронера.
Тума же возглавлял сан-паульское отделение печально известной бразильской организации DOPS, которая боролась с подпольными левыми политическими партиями и забастовочными движениями в районе ABC в Сан-Паулу. Политический ландшафт начал меняться в Сан-Паулу в ноябре 1982 года, когда на выборах в правительство победил Франко Монторо, выступавший против диктатуры. Как только были подведены итоги выборов, действующий губернатор Жозе Мария Марин приказал Туме передать архивы DOPS в Федеральное полицейское управление, тем самым лишив оппозицию доступа к документам. В 1983 году DOPS фактически прекратила свое существование, а Тума перешел на службу в Федеральную полицию [317]. Несмотря на то что в годы диктатуры Тума возглавлял агентство политических репрессий, он публично осуждал применение пыток по этическим и моральным соображениям, а также потому, что считал их неэффективным способом получения информации от заключенных, предпочитая вести расследование и искать доказательства [318].
В пятницу после продолжительного праздника Тела Христова Вилмис Тейшейра, директор Института судебной медицины Можи-дас-Крузис, отдыхал в своем домике на пляже в Убатубе, когда его отвлек телефонный звонок – его помощник просил срочно включить телевизор, где в новостях сообщали об эксгумации скелета, предположительно принадлежавшего Менгеле. Вскоре Тейшейре позвонили еще раз, на этот раз американский судмедэксперт, желающий получить информацию об эксгумации. Он узнал номер Тейшейры из реестра Американской академии судебно-медицинских наук, в котором тот значился как один из двух аккредитованных в организации бразильцев. Тейшейра любил свое дело и более тридцати раз ездил в Соединенные Штаты на семинары и курсы по судебной медицине. В Можи-дас-Крузис, городке неподалеку от столицы Сан-Паулу, он часто получал разрешение от мэра на эксгумацию останков и самостоятельно собрал коллекцию из сорока скелетов.
Из-за своего интереса к судебной медицине Тейшейра подружился с различными американскими экспертами в этой области. Так, судебный антрополог Клайд Сноу вспомнил, что Тейшейра родом из Сан-Паулу, где разворачивалось дело Менгеле, и попросил его посодействовать в проведении «самого важного судебно-медицинского расследования в истории». Тейшейра объяснил, что живет в штате Сан-Паулу, однако его округ работы – Можи-дас-Крузис; он не имеет никакого отношения к делам в столице. Тем не менее директор Института судебной медицины Сан-Паулу Рубенс Бразил Малуф в конце концов согласился позволить Тейшейре координировать работу группы иностранных ученых[117].
В итоге девять американских криминалистов отправились в Бразилию, чтобы вплотную заняться делом Менгеле: трое из Министерства юстиции, трое из Центра Симона Визенталя в Лос-Анджелесе и три эксперта по документам и почерку, присланные правительством США[118]. Германия также прислала эксперта в этой области, а также одонтолога и судебного антрополога[119], а Израиль направил Менахема Руссака, главу полицейского подразделения, ответственного за расследование дел нацистов. В ту пятницу в международный аэропорт Гуарульос прибыл и Нил Шер, глава Управления специальных расследований (OSI), американского подразделения, ответственного за преследование нацистов.
Несмотря на сомнения в компетентности бразильцев, иностранцы могли следить за ходом расследования только в качестве наблюдателей. За четыре выходных дня Муньос собрал свою команду квалифицированных специалистов: Моасир да Силва, специалист по судебной одонтологии из Университета Сан-Паулу (USP); врачи Рамон Манубенс, профессор анатомии из Медицинской школы Марилия, и Маркос де Алмейда из Медицинской школы Паулиста. Муньосу также понадобились записи биометрических данных Менгеле, чтобы он мог сравнить их со скелетом. Для этого он обратился за помощью к OSI, которая доставила архив Менгеле в Бразилию [319].
Параллельно с этим продолжалась работа в Федеральном полицейском управлении: Гитта дала свои первые показания. Новые подробности, которые она рассказала о жизни Менгеле в Бразилии, подтвердили информацию, предоставленную Лизелоттой и Вольфрамом. Шериф также вызвал бывшую горничную Менгеле Эльзу и его соседа Хайме, жившего на Альваренга-роуд, для опознания Менгеле по фотографиям. Полицейские разложили на столе семь фотографий Менгеле, предоставленных Боссертами, и десять фотографий другого человека с похожими физическими данными. И Эльза, и Хайме смогли безошибочно опознать «Сеу Педро» – имя, под которым они знали нациста [320].
Расследование шло полным ходом. Директор криминалистической службы прислал полиции две фотографии Вольфганга Герхарда, сделанные в 1950 году, когда тот получил свое первое удостоверение личности в Бразилии. При беглом взгляде на них стало ясно, что фото на его удостоверении личности иностранца заменили снимком Менгеле. В тот же день власти Аргентины предоставили документы Гельмута Грегора и Йозефа Менгеле – детективы установили, что это один и тот же человек. Сравнив отпечатки пальцев, присланные аргентинцами, с отпечатками пальцев Вольфганга бразильская полиция пришла к выводу, что они принадлежат двум разным людям [321].
Рассказы Боссертов начали приобретать некоторый смысл, однако дело по-прежнему оставалось сложным.
Менгеле десятилетиями скрывался от правосудия, и многие считали, что он мог инсценировать всю эту историю, чтобы сбить с толку своих преследователей.
В Нью-Йорке Симон Визенталь заявил, что он не верит в то, что останки, эксгумированные в Эмбу, принадлежат Менгеле. Напротив, есть «конкретные доказательства» того, что преступник проезжал через Соединенные Штаты в 1984 году и находился в Асунсьоне несколькими годами ранее. Он сказал:
Каждый день репортеры стоят перед домом второй жены Менгеле в Италии в поисках информации о его местонахождении. Ей приходится натравлять на них собак и постоянно менять номер телефона. Я верю, что, как только он умрет, его семья сообщит об этом, чтобы наконец обрести мир и покой.
Возможно, охотник за нацистами не хотел признавать правдой невероятное открытие, сделанное немецкими и бразильскими полицейскими властями, так как оно показывало, что он все время ошибался, несмотря на свою репутацию ведущего авторитета в этой области. Как бы то ни было, Визенталь поставил под сомнение результаты расследования: «Кем на самом деле окажется похороненный вместо Менгеле?» [322]
Другая охотница за нацистами, Беате Кларсфельд, была убеждена, что «в интересах правительства генерала Альфредо Стресснера было сообщить о смерти Менгеле, окажись это правдой» [333]. Одним своим заявлением она укрепила негативное отношение многих европейцев и американцев к властям Парагвая и Бразилии, как будто Германия, США или Израиль сделали достаточно для поимки Менгеле за те тридцать четыре года, что он жил в подполье. Бывший глава «Моссада» Иссер Харель тоже был настроен скептически. В интервью бразильской газете O Estado de S. Paulo он заявил, что в прошлом многие люди распространяли слухи о смерти Менгеле, чтобы сорвать поиски нацистского врача, что наталкивает его на определенный вывод: обнаружение тела – ложь [324].
Аналогичным образом не поверил в эту новость и переживший холокост Бен Абрахам, живший в Сан-Паулу: «Менгеле очень умен, настолько умен, что я отказываюсь верить, что он оставил здесь столько фотографий, документов и других следов своего пребывания, если только это не было сделано с целью обмануть нас. Я не могу поверить, что он утонул в Бертиоге. Менгеле, должно быть, сейчас смеется над нами», – сказал он [325]. Поскольку многие сомневались в обнародованных новостях и обвиняли власти во лжи, Институт судебной медицины счел за лучшее держать скелет под постоянным наблюдением до тех пор, пока не будет получена окончательная разгадка.
Адольфо Краузе был директором немецкой школы, где Лизелотта обучала детей. Можно подумать, что его назвали в честь Адольфа Гитлера и сделать поспешный вывод, что Краузе – нацист, однако это было совершенно не так. Сын немецких иммигрантов, он был крещен как Адольфо просто потому, что имя пользовалось большой популярностью. Его отец, лютеранский пастор, приехал в Бразилию проповедовать на шесть лет, после чего собирался вернуться в Германию. Этот срок подошел к концу в 1944 году, когда война в Европе шла в самом разгаре, и семья Краузе решила остаться в Латинской Америке. У герра Краузе, как его уважительно называли в школе, был легкий акцент «гаучо», дружелюбный и заботливый характер, и он никогда в жизни не поддерживал никаких нацистских идей[120].
В ту субботу он отправился с семьей на поздний обед, выпил кофе, а затем вернулся домой, чтобы посмотреть вечернюю новостную программу Jornal Nacional. К своему удивлению, он увидел там интервью Лизелотты, в котором она объясняла, почему укрывала Менгеле в Бразилии. Тогда он в первый раз услышал об их связи. Вскоре она позвонила ему домой.
«Ты видел новости в Jornal Nacional?» – спросила Лизелотта.
«Да, мадам», – ответил он.
«Это правда. И я больше не буду работать в школе».
Еще до того, как герр Краузе успел осмыслить произошедшее, Лизелотта уволилась. Однако ее решение было не таким спонтанным, как могло показаться, и тогда она не раскрыла его истинную причину. Прошло много лет, прежде чем она призналась, что немецкое правительство оказало на нее давление и предупредило, что школа больше не получит ни цента субсидий из Германии, если она останется работать там учителем. Она решила, что будет лучше уйти самой, чем ждать, пока ее уволят, что рано или поздно должно было произойти.
В воскресенье Эвелин отдыхала с семьей в клубе Náutico Paulista на берегу водохранилища Гуарапиранга, когда увидела громкий заголовок в журнале Veja[121]: «Тайна дела Менгеле, возможно, подходит к развязке». Из статьи она узнала, что «полиция изъяла несколько писем от самого Менгеле, два из которых были отправлены австрийской парой Вольфрамом и Лизелоттой Боссерт». В другом отрывке говорилось, что «в порыве слез она [Лизелотта] заявила, что они с мужем покрывали Йозефа Менгеле в Сан-Паулу». Так Эвелин узнала, что учительница ее двух маленьких детей защищала человека, оставившего такой неизгладимый, болезненный след в ее семье.
Связь семьи Эвелин с Менгеле началась в Освенциме. Хельга, мать Эвелин, еще подростком попала в лагерь из гетто в Терезиенштадте. Когда она сошла с поезда, Менгеле лично отделил ее от родителей и отправил их в газовую камеру. Хельга же осталась в лагере вплоть до его освобождения советскими войсками и пережила ужасные испытания. Так, она временно ослепла из-за работы в шахте; ей приходилось есть лошадиные кости, и она была вынуждена делить с другой девочкой потрепанное одеяло. Пытаясь согреться, они дышали друг на друга под одеялом, хотя ее соседка болела туберкулезом. Для нее, единственного ребенка, осиротевшего благодаря Менгеле, вообще ничего не имело значения. Хельга носила эти болезненные воспоминания с собой до конца жизни. Даже после переезда в Бразилию, будучи пожилой женщиной, она все равно просыпалась с криком посреди ночи. Ее терзали внутренние противоречия; она ненавидела немцев, хотя сама родилась в Германии. Тем не менее ее внуки ходили в немецкую школу, хотя про себя Эвелин часто думала: «Больше они никогда не переступят порог этой школы».
Эвелин выросла, слушая рассказы своей матери о преследованиях, об Освенциме и многих смертях, что не могло не иметь последствий. Она никогда не говорила про свои корни и отказалась от своей еврейской фамилии, когда вышла замуж. Своих детей Эвелин крестила в двухмесячном возрасте, чтобы в случае необходимости иметь на руках документы, доказывающие, что они не являются евреями. Напуганная возможными последствиями, Эвелин учила детей никому не рассказывали о своем происхождении. Однако, несмотря на весь свой страх, она не видела ничего плохого в немецкой школьной среде: наоборот, она чувствовала себя там комфортно. Другие матери вели себя дружелюбно, не слишком беспокоились об одежде или внешнем виде, и дети прекрасно ладили друг с другом. На школьных мероприятиях Эвелин никогда не встречала сторонников нацизма. Новость в журнале Veja потрясла ее маленький мир. Эвелин не знала, что ей делать со своими детьми, однако твердо решила, что в эту школу они больше не пойдут.
В то воскресное утро немецкий консул позвонил герру Краузе с просьбой: «Вы хорошо знаете Лизелотту, и я прошу вас съездить к ней домой, чтобы проверить, действительно ли правдива вся эта история». На встрече в посольстве консул Сепп Велькер объяснил, что Германия хочет прояснить факты. Герр Краузе сначала согласился помочь, однако потом, вернувшись в машину, задумался: как директор школы, должен ли он ввязываться в подобную ситуацию и, что еще хуже, играть роль полицейского? Если его имя всплывет, в общественном сознании он окажется пособником Лизелотты и ее мужа. Поэтому несколько часов спустя Краузе позвонил консулу и сказал, что передумал: «Я не могу ввязаться в эту историю, моя обязанность – сохранить имидж школы».
Как и каждый рабочий день, в понедельник в семь утра герр Краузе уже был в школе. Примерно через пятнадцать минут его окликнул один из уборщиков: «У ворот стоят журналисты». Это была съемочная группа американского телевидения, пытавшаяся войти в школу, чтобы взять интервью у сотрудников школы. И снова герру Краузе пришлось принимать быстрое решение в кризисной ситуации, с которой он никогда раньше не сталкивался. «Впускайте всех», – приказал он. Он дал интервью и позволил телевизионщикам ходить вокруг и снимать; они ушли примерно через сорок пять минут.
Вскоре директору стали поступать гневные звонки от родителей по поводу появившейся в школе съемочной группы.
«Наших детей снимали на видео, их представят нацистами на американском телевидении», – сказал один из родителей. Краузе со свойственным ему спокойствием и мудростью ответил: «Представляете, что было бы, если бы я их не пустил? Они бы перепрыгнули через ограду и объявили во всех новостных программах: „Вот доказательство, эти неонацисты не пустили нас!“»
В каждом телефонном разговоре директор школы твердо стоял на своем: пустить журналистов было разумнее, чем закрыть дверь перед их носом.
После этого стрессового утреннего инцидента герр Краузе подготовил документы об отставке Лизелотты и поехал к ней домой в Бруклин. Он припарковал машину примерно в трех кварталах от дома, но около входной двери на него набросилась толпа журналистов. Он объяснил репортерам, что направляется в резиденцию Боссертов, однако на вопросы отвечать не стал. Внутри, вдали от камер, Лизелотта рассказала ему всю историю. Она повторила, что поначалу не знала, что ее друг – Менгеле, добавив, что ее дети очень любили своего «дядю». «Что же мне делать?» – спросила она, ища понимания. Герр Краузе слушал ее не менее получаса, однако решение уже было принято: контракт с ней расторгнут, и она больше никогда не сможет вернуться в школу.
Когда директор Краузе принимал Лизелотту на работу в конце 1970-х годов, ничто в ней не вызывало тревоги: она никогда не выражала симпатий к нацизму или другим радикальным идеям и ничем не выдавала того, что укрывает самого разыскиваемого в мире нациста.
Задумавшись, он вспомнил, как на одном мероприятии она представила его пожилому немецкому родственнику у школьных ворот. Должно быть, это был Менгеле, но как Краузе мог знать? Теперь, однако, все стало ясно: Лизелотта дружила с Менгеле еще до того, как ее приняли на работу.
Наивно полагать, что немецкая община Сан-Паулу была полностью изолирована от нацистов. Десятилетиями после Второй мировой войны некоторые из них открыто вращались в различных социальных кругах. Так, Франц Штангль, комендант концлагерей Треблинка и Собибор, открыто работал на компанию Volkswagen в Бразилии под своим настоящим именем. Преемник Штангля на посту начальника Собибора, Густав Вагнер, был управляющим поместья в Атибае, городке неподалеку от Сан-Паулу. По словам герра Краузе, дети владельцев этого поместья посещали немецкую школу.
Также в Сан-Паулу жил и работал латвийский летчик Гербертс Кукурс – он организовал компанию воздушного такси на водохранилище Гуарапиранга, недалеко от Биллингса, где жил Менгеле. Во время нацистской оккупации Латвии Кукурс входил в группу, прославившуюся убийством тысяч евреев, и получил прозвище Рижский мясник. В Бразилии он подружился с австрийским бизнесменом Антоном Куензле. Куензле убедил его расширить свой бизнес в Уругвае, и в феврале 1965 года они отправились в Монтевидео, где Кукурса убили – его друг оказался агентом «Моссада» [326]. Настоящее имя Куензле – Яков Мейдад. Этот еврей немецкого происхождения потерял родителей в холокосте и в 1960 году участвовал в похищении Адольфа Эйхмана в Аргентине [327].
Однако мало кто знал об этом. Многие родители впервые услышали о Менгеле из новостей. Одна из матерей, часто посещавших дом своего немецкого свекра в Бертиоге, рассказала, что была на пляже в тот самый день, когда умер Менгеле. Тот день она помнила четко, потому что ее муж был одним из тех, кто бросился на помощь тонущему человеку; она постаралась отвести свою маленькую дочь подальше, чтобы та не видела происходящего. В тот момент ни она, ни ее муж и представить себе не могли, что погибший на пляже мужчина – это Менгеле.
Учителя немецкой школы мало говорили о том, что случилось с Лизелоттой, хотя обычно были очень близки друг с другом. Герр Краузе даже устраивал мини-вечеринки в своем доме для каждого нового сотрудника. По словам Краузе, в школе не было места для учителей, поддерживающих нацизм.
Узнав о том, что Лизелотта больше не будет работать в школе, Эвелин и ее мать Хельга почувствовали облегчение, хотя все еще опасались Сабины, дочери Лизелотты, которая работала в школе воспитательницей, – дети Эвелин учились в ее группе. В конце концов Эвелин решила, что будет лучше оставить все как есть: «Сабина – такой милый человек, какое отношение она имеет к поступкам своей матери?» Эвелин решила, что не может винить молодое поколение за то, что натворило предыдущее, и решила не забирать детей из школы.
На другом конце света Рольф больше других ощутил на себе тяжесть поступков предыдущего поколения. Через пять дней после эксгумации тела в Сан-Паулу представитель Рольфа в Мюнхене сделал следующее заявление:
Я не сомневаюсь, что останки, эксгумированные на кладбище Эмбу в Бразилии 6 июня 1985 года, принадлежат моему отцу, Йозефу Менгеле. Я уверен, что коронеры подтвердят это в ближайшее время. Семья готова предоставить любую необходимую дополнительную информацию. Я ездил в Бразилию в 1979 году, чтобы подтвердить обстоятельства его смерти. До сих пор я хранил молчание из соображений уважения к людям, которые общались с моим отцом на протяжении последних тридцати лет. Примите мои глубочайшие соболезнования и соболезнования моей семьи всем жертвам и их родственникам.
Во Франкфурте адвокат семьи Менгеле передал текст заявления генеральному прокурору Гансу-Эберхарду Кляйну, который вел дело против Менгеле с 1974 года. В тот день в Мюнхене полсотни репортеров, фотографов и операторов ждали заявление Рольфа, однако он так и не появился на публике. Его невестка, Сабина Хакенжос, обратилась к журналистам вместо него: «Я надеюсь, что после этого больше не будет никаких сомнений». С тех пор как дело Менгеле прогремело на весь мир, Рольф и его семья получали угрозы расправы и жили в страхе.
Заявление Рольфа не убедило Менахема Руссака, главу подразделения израильской полиции, ответственного за расследование преступлений нацистов: «Это подтвердило только грандиозный обман», – сказал он журналистам. Иссер Харель, бывший глава «Моссада», пошел дальше: «Пока дело не будет передано международной группе экспертов из немцев и американцев, пока они не подтвердят, что тело действительно принадлежит Менгеле, эта история не имеет под собой никакой основы», – сказал он.
В то время, когда еще не существовало анализа ДНК, бразильские судмедэксперты находились под огромным давлением. В те суматошные дни Муньос отправлялся в Институт судебной медицины в шесть утра и возвращался домой только в одиннадцать вечера. Каждый день он проводил тщательное расследование, сравнивая все данные, полученные от скелета, с записями о Менгеле. Он не исключал обмана и подмены тела, понимая при этом, что даже похожие тела не могут быть полностью идентичны. Коронер систематически искал любые несоответствия.
Первые несколько дней скелет собирали воедино кость за костью. Рамон Манубенс, профессор анатомии Медицинской школы Марилия, помогал в этой нелегкой работе. Несколько фрагментов позвонков и других мелких костей пришлось оставить, однако это не помешало общей картине. Когда скелет был готов, Муньос приступил к определению пола покойного. Таз был типично мужским. Подлобковый угол составлял около шестидесяти градусов (у женщин – около девяноста). Размеры головки бедренной кости также соответствовали мужским. На основании осмотра черепа Муньос смог определить расовую принадлежность трупа и пришел к выводу, что это европеоидная особь. Череп также помог определить возраст, который подтвердил специалист по стоматологии. Доктор Моасир из Университета Сан-Паулу осмотрел зубы и челюсть и пришел к выводу, что умершему могло быть от шестидесяти пяти до семидесяти лет – Менгеле умер в шестьдесят семь. Основываясь на длине бедренной и большеберцовой костей, Муньос определил рост скелета в пять футов семь дюймов с погрешностью в один дюйм. Рост Менгеле составлял пять футов восемь дюймов. Пока все подтверждало, что останки соответствуют биометрическим данным Менгеле.
Одной из самых ярких черт Менгеле при жизни была диастема – щель между передними зубами. Проблема заключалась в том, что зубные протезы не позволяли ее увидеть. Однако эксперты обнаружили в эксгумированном черепе огромное отверстие, а точнее – резцовый канал. Именно он является основной причиной диастемы: в нем нет кости, удерживающей зубы в правильном положении, поэтому они вырастают на расстоянии от друга, образуя щель. Таким образом, судмедэксперты смогли подтвердить наличие редкой особенности Менгеле у обнаруженного скелета.
Между тем на этом исследование останков не закончилось: эксперты проводили тщательный анализ в попытке выявить любые несоответствия.
Анализируя череп, бразильская команда обнаружила три пряди волос. Алмейда из Медицинской школы Паулиста, получивший специализацию в Англии, пришел к выводу, что это волосы с усов. Эксперты также обнаружили небольшое желтое пятно на лицевой части черепа, что позволило предположить, что эта часть кости сформировалась не сразу, а постепенно. Причиной такого состояния является хроническая костная инфекция, или остеомиелит. Выявив эту проблему на черепе, Муньос обратился к военному досье Менгеле и обнаружил в записях нациста, что у него действительно был такой диагноз. Для многих этого открытия стало достаточно для подтверждения того, что это останки принадлежат Менгеле, однако судмедэксперты продолжили свою кропотливую работу[122].
В области таза эксперты обнаружили шпору, или костный шрам. Что могло его вызвать? По мнению Муньоса, скорее всего, покойный получил его в результате вывиха бедра: головка бедренной кости вышла из вертлужной впадины (впадины бедра). В военном досье Менгеле говорится, что 21 июня 1943 года он ехал на мотоцикле СС по территории концентрационного лагеря Освенцим, когда трактор, попытавшись обогнать грузовик, столкнулся с мотоциклом, в результате чего Менгеле был ранен. По мнению Муньоса, этот несчастный случай мог стать причиной шрама, обнаруженного в тазовой области скелета[123].
Криминалисты запросили у шерифа вещи Менгеле, изъятые из дома Боссертов, среди которых был бежевый плащ Burberry. Измерения от середины воротника до рукава полностью совпали с размерами скелета. Команда также выяснила у свидетелей, какие проблемы со здоровьем были у Менгеле. Гитта рассказала, что он постоянно страдал из-за проблем с зубами и сам удалял себе абсцессы, втыкая иглу между десной и зубом. Зубные абсцессы – очень распространенное состояние у тех, кто страдает от хронического синусита, который, в свою очередь, может вызвать остеомиелит, особенно если его не лечить антибиотиками. Муньос считал, что Менгеле мог заболеть остеомиелитом в пятнадцать лет, в 1926 году, в то время как пенициллин стал использоваться повсеместно лишь в конце 1940-х годов.
Бразильская полиция также обратилась к Австрии с просьбой подтвердить факт смерти настоящего Вольфганга Герхарда. МИД Австрии подтвердило, что он умер от инсульта 15 декабря 1978 года в неврологической больнице в Граце. Австрийские и немецкие следователи также допросили старшего сына Вольфганга, Адольфа, более известного как Бурли. Адольф рассказал, что после эксгумации тела Менгеле его разыскивали более сотни журналистов. Каролина и Эрвин, его сестра и брат, присутствовали при визите следователей к нему домой и поначалу заявили, что не помнят Менгеле. Через два дня Бурли признался полиции, что они хорошо знали человека на фотографиях: это был «Онкель», их дядя; при этом все трое утверждали, что они не знали его настоящую личность [328].
В пятницу, 14 июня, четыре эксперта-графолога представили свои заключения, основанные на проведенных ими экспертизах образцов почерка Менгеле. Бразильский, немецкий и два американских эксперта проанализировали рукописное заявление Менгеле о вступлении в СС в 1937 году и сравнили его с письмами и записками, найденными в доме Боссертсов. «Нет никаких сомнений, что почерк принадлежит одному и тому же человеку», – сказал Дэвид Краун, бывший эксперт ЦРУ, направленный в Бразилию правительством США. В пятницу днем суперинтендант Тума встретился с журналистами, чтобы сделать официальное заявление: «Человек, живший в Нова-Эуропе, Серра-Негре и Сан-Паулу, чью жизнь мы сейчас расследуем, действительно Йозеф Менгеле», – сказал он. Тем не менее он все еще не мог с абсолютной точностью утверждать, что тело, захороненное на кладбище Эмбу, действительно принадлежало нацистскому преступнику [329].
После тщательного осмотра скелета команда судмедэкспертов постановила, что не обнаружила несоответствий между полученными в ходе эксгумации данными и другими сведениями о Менгеле. Муньос был уверен, что, если бы останки принадлежали кому-то другому, они бы нашли противоречия. Кроме того, они обнаружили несколько исключительных признаков, например перелом таза и остеомиелит.
Анализ проводила бразильская команда судмедэкспертов, однако к осмотру останков были допущены и иностранные ученые. Скелет установили в центральной комнате Института судебной медицины, к которой примыкали лаборатории разных групп; все ученые имели доступ к костям и могли их анализировать, измерять или фотографировать. В дружеской атмосфере бразильцы, американцы и немцы обменивались мнениями и делились методиками. Так, немецкий профессор судебной антропологии Ричард Хельмер проецировал фотографию Менгеле на эксгумированный череп, в точно таком же положении и пропорциях; совпадение было идеальным. Вильмес Тейшейра, координировавший работу иностранной команды, восхитился тем, как его немецкий коллега опередил всех остальных, отметив, что в Германии криминалисты могут полностью посвятить себя исключительно исследованиям подобного рода.
В ту пятницу, 21 июня, казалось, что дело Менгеле достигло своего апогея после эксгумации. В восемь утра журналисты начали прибывать в здание Федерального полицейского суперинтенданта. Из-за нехватки места пресс-конференцию перенесли на двадцатый этаж, где находились ресторан и комната отдыха. После начала пресс-конференции Туму окружили более двадцати микрофонов и телекамер, как бразильских, так и зарубежных, стремящихся запечатлеть его презентацию результатов судебно-медицинской экспертизы. По мнению бразильской команды, очень «маловероятно», что скелет принадлежал кому-то другому, кроме Йозефа Менгеле. Затем американские эксперты опубликовали предварительный отчет, где говорилось следующее: «С достаточной научной достоверностью можно утверждать, что скелет принадлежит Йозефу Менгеле» [330]. Несмотря на все отчеты, израильское правительство продолжало сомневаться в смерти Менгеле, а представитель Министерства юстиции заявил, что Израиль продолжит свои усилия по поиску нацистского преступника и привлечению его к ответственности [331].
Восемь месяцев спустя, когда интерес СМИ стал угасать, Тума представил «последнее доказательство» того, что труп, эксгумированный в Эмбу, действительно принадлежал Менгеле: рентгеновские снимки зубов [332]. Отсутствие этих снимков открыло путь для теорий заговора, утверждавших, будто Менгеле все подстроил и на самом деле находится на свободе. Тума ранее заявлял, что тело было опознано с 99-процентной точностью. Недостающий 1 процент оставлял место для спекуляций, и, как сказал Стивен Дачи, американский консул в Сан-Паулу, «неоспоримое подтверждение было нам необходимо».
Дачи начал свою собственную детективную работу. В дневнике, найденном в доме Боссерта, Менгеле упомянул, что дважды ходил к дантисту, доктору Гаму, в «Сама». Как уже говорилось, Менгеле использовал коды для обозначения людей и мест. Консул понятия не имел, что означает «Сама», однако перерыл весь телефонный справочник, пока наконец не нашел дантиста Херси Гонзага Гама Анджело в Санто-Амаро. «Сама» оказалось районом Санто-Амаро! Секретарша записала его на прием, и Дачи пришел к дантисту в сопровождении полицейского.
В своих записях дантист нашел пациента Педро Хохбихлера, проживающего по адресу 5555 на Альваренга-роуд, однако рентгеновских снимков у него не было. Он сказал, что пациента направил на лечение корневого канала его коллега, доктор Касумаса Тутия, также работающий в Санто-Амаро, в двух кварталах отсюда. Дачи вздрогнул, поскольку эта информация совпала с подсказкой, которую дали Боссерты: Менгеле ходил к дантисту японского происхождения, считая, что врачу-азиату будет труднее запомнить его лицо.
Маленькая дверь в самом центре Санто-Амаро, очень популярного торгового района, вела в кабинет доктора Тутия. Американский консул спросил о пациенте Педро Хохбихлере. Вопреки предположению Менгеле, дантист быстро узнал его на фотографиях и предоставил полиции восемь рентгеновских снимков пациента. Дачи подумал, что выиграл в лотерею. Снимки идеально совпадали с зубами эксгумированного на кладбище Розарио черепа.
В заявлении, подписанном экспертами Лоуэллом Левином из США и бразильцем Карлосом Валерио, говорилось, что теперь имеется абсолютное научное доказательство: тело, найденное в Эмбу, принадлежало Менгеле [333].
Двадцать третьего июля 1986 года Веронези завершил расследование дела Менгеле. Взяв показания у ряда свидетелей в штаб-квартире Федеральной полиции, шериф и Каландра также навели справки в городах Нова-Эуропа, Араракара и Серра-Негра, чтобы выслушать людей, близко знавших Менгеле. К этой обширной работе он добавил все технические отчеты. Наконец, он предъявил Гезе, Гитте, Вольфраму и Лизелотте обвинения в сокрытии международного преступника. Лизелотта отдельно обвинялась в захоронении тела по поддельным документам и их фальсификации.
В конечном счете никто из них не понес серьезного наказания. В октябре 1986 года Генеральная прокуратура предъявила обвинение только Лизелотте, причем за подделку документов, предусматривающую наказание от одного до пяти лет тюрьмы и штраф [334].
Предстоял долгий судебный процесс. На слушаниях в апреле следующего года Лизелотта призналась, что Менгеле ей не угрожал и ее никогда не привлекало вознаграждение, предлагаемое за его поимку, которое исчислялось миллионами долларов. В конце своей речи Лизелотта сообщила судье, что в течение этого месяца она получала анонимные угрозы по телефону и почте [335].
Приговор вынесли лишь в августе 1994 года. Лизелотта получила два года лишения свободы и штраф, однако ее адвокат подал апелляцию. В декабре 1997 года Первая коллегия Федерального регионального суда постановила, что срок давности по преступлению, совершенному почти два десятилетия назад, уже истек. Лизелотта не понесла никакого наказания, как и все остальные люди, укрывавшие Менгеле в Бразилии[124].
Спустя почти семь лет после обнаружения тела в Эмбу генеральный прокурор Германии Ганс-Эберхард Кляйн объявил, что дело закрыто. «Для меня Менгеле мертв», – заявил он журналистам во Франкфурте 8 апреля 1992 года. Правительство Германии обратилось к британскому генетику Алеку Джеффрису с просьбой провести анализ ДНК останков. Джеффрис, профессор Лестерского университета, был ведущим специалистом в этой области и изобрел метод генетической дактилоскопии. Он сопоставил ДНК из эксгумированных костей с образцом крови Рольфа. Сомнений больше не оставалось: с уверенностью 99,997 % можно было утверждать, что скелет действительно принадлежал Йозефу Менгеле.
После оглашения результатов экспертизы правительства Германии и Израиля окончательно согласились с этим выводом [336]. В октябре 1992 года OSI завершила свой доклад, и США официально закрыли дело Менгеле после почти восьми лет расследования.
Врач, проводивший бесчеловечные эксперименты над детьми и женщинами ради блестящей научной карьеры, закончил свою жизнь без дипломов – университеты Мюнхена и Франкфурта аннулировали их в 1960-х годах. По их мнению, Менгеле больше не был достоин своих академических званий, поскольку сбежал от ответственности предстать за предъявленные ему серьезные обвинения перед судом [337].
Почти через сорок лет после своей смерти Менгеле вернулся в медицинскую школу, на этот раз в качестве объекта для изучения. В течение десятилетий его скелет лежал без дела в Институте судебной медицины в Сан-Паулу. В 2017 году доктор Муньос, теперь уже с седой бородой, решил, что кости могут пригодиться его студентам, и попросил разрешения использовать их на занятиях по судебной медицине [338]. История Менгеле закончилась так, как он и хотел: в университете и с международной известностью.