Менгеле вот-вот должно было исполниться шестьдесят четыре года, когда ему пришлось начать новый этап в своей жизни – он в одиночестве заселился в маленький домик в Эльдорадо, на окраине водохранилища Биллингс. К этому моменту возраст уже давал о себе знать. Он страдал от ревматизма, и у него была необычная припухлость на левой ноге. Лизелотта заметила, что его нога распухла настолько, что стала почти в два раза больше другой. Кроме того, у него часто случались судороги, и ему было трудно ходить. Он сказал Гитте, что это следствие болезни, которой он заразился в Парагвае или Уругвае. С подросткового возраста Менгеле страдал от невыносимых мигреней. Его и так слабое физическое здоровье ухудшалось с каждым годом, однако Менгеле всегда придерживался философии, согласно которой ему ни в коем случае нельзя сдаваться; он твердо верил: тот, кто сдается, умирает.
Этот новый этап в его жизни вызвал серьезное беспокойство в окружении Менгеле. В письме, написанном, вероятно, его сыном Рольфом, упоминается о физическом и психическом состоянии Менгеле:
Я твердо убежден, что П. больше не может жить один. П. просто не справится, и, кроме того, он передвигается так неуклюже, что может получить травму, солнечный удар, сердечный приступ или что-то подобное. Помощи горничной недостаточно – ему будет не хватать бесед, интеллектуального обмена мнениями, к которому он привык за годы жизни с Гиттой.
Возможно, «П.» – это папа; в любом случае автор письма, кем бы он ни был, также беспокоился о безопасности Менгеле, поскольку тот скрывался от правосудия:
Мы все знаем, что любые перемены, даже в благоприятных условиях, всегда связаны с риском. Более десяти лет все шло спокойно. Никто больше не беспокоится о семейных связях или поведении родственников, потому что «так было всегда», и к этому уже привыкли. Но новое место, даже благоприятное, может подвергнуть его риску – беспокойство, перемены, любопытство соседей, родственников, знакомых.
Этот отрывок наглядно показывает отношение семьи Менгеле к ситуации: смена дома могла навлечь опасность и вызвать подозрения[83].
Когда у ворот его дома на Альваренга-роуд появлялся незнакомец, Менгеле начинало трясти от страха. Он не осмеливался их открыть. Если дома находился его садовник Луис, старик просил его посмотреть, кто это, а сам тем временем ждал, спрятавшись внутри. Обычно у дома Менгеле останавливались заплутавшие люди, спрашивающие дорогу[84].
Страх Менгеле рассеивался во время прогулок по новому району – он всегда надевал шляпу, как будто под ней он чувствовал себя в большей безопасности. Ему казалось, что он живет в красивом месте; бромелии на деревьях, сосны и плотина были действительно прекрасны. В своих странствиях он подружился с Хайме, металлургом в отставке, теперь работавшим сторожем на небольшой ферме. Хайме рассказал, что иностранца с сильным акцентом звали «Сеу Педро» и он был очень любим в округе, поскольку относился ко всем с уважением и радушием. Жена Хайме стирала одежду «Сеу Педро» несколько лет, пока не умерла в 1978 году. Сторож также вспомнил, что за заболевшим гринго ухаживал доктор Роберто, врач из района Эльдорадо и Диадемы[85].
В своем уединенном распорядке дня Менгеле всегда ел салаты, чтобы «оставаться в форме». Вечером он включал телевизор и смотрел несколько мыльных опер подряд; от этой привычки он отказывался только по средам, отведенным для приема Вольфрама Боссерта. Иногда Лизелотта с детьми тоже приходила на ужин к дяде. Менгеле любил поболтать по-немецки и пофилософствовать о новых временах. По воскресеньям его навещал садовник Луис, работавший на Менгеле с подросткового возраста. Молодой человек приводил свою младшую сестру, и они втроем смотрели телевизор. В таких случаях хозяин придерживался немецкого обычая подавать послеобеденный кофе с хлебом и джемом[86].
Не раскрывая, кто он такой, «Сеу Педро» иногда рассказывал, что участвовал во Второй мировой войне, а потом был вынужден бежать и ночевать один в кустах. В своих долгих беседах с Луисом он говорил, что ему не нравятся чернокожие, и советовал садовнику держаться от них подальше. Сеу Педро показывал на чернокожих, проезжавших мимо по дороге Альваренга, со словами: «Посмотрите, какие они уродливые». Он с неприкрытой ненавистью выражал свой расизм, критикуя сериал Escrava Isaura («Рабыня Изаура»), один из самых громких хитов бразильского телевидения того времени, говоря, что ему не нравится обилие чернокожих актеров в кадре. При этом он продолжал смотреть шоу, получая удовольствие от картин жестокого обращения с рабами. Менгеле говорил, что «чернокожие люди действительно заслуживают побоев», не скрывая своего гнусного садизма и нетерпимости[87].
После сериалов Менгеле проводил часы за писаниной и чтением. Он поглотил биографию Йозефа Фрайхерра фон Эйхендорфа, великого автора немецкого романтизма, и прочел пьесу «Войцек» Георга Бюхнера. Главный герой пьесы – еврейский солдат, который соглашается принять участие в возмутительных экспериментах доктора, в ходе которых его кормят только горохом. «Ученый» с восторгом наблюдает за деградацией тела Войцека. Параллельно доктор узнает об изменах жены, а начальник обвиняет его в безнравственности из-за брака, заключенного без венчания. Как будто в этом заключалась основная аморальность! Менгеле также читал Э. Т. А. Гофмана, одного из величайших авторов романтической литературы, чьи истории послужили источником вдохновения для балета «Щелкунчик», оперы «Сказки Гофмана» и психоаналитической теории Зигмунда Фрейда Das Unheimliche («Жуткое»), которая описывает нечто знакомое, кажущееся странным или даже пугающим. Изучая трех немецких авторов – Эйхендорфа, Бюхнера и Гофмана,– Менгеле говорил, что хотел лучше понять исторический контекст Французской революции[88]. Ему также нравилось изучать другие исторические темы, например немецкую иммиграцию в Бразилию. Из фильмов он предпочитал старые киноленты с такими актрисами, как Софи Лорен или Натали Вуд, и ложился спать поздно, далеко за полночь.
По утрам он готовил себе кофе, говоря, что он «сам себе хозяйка», хотя у него была горничная. По средам, когда Луис приходил ухаживать за садом, Менгеле просыпался рано, чтобы приготовить кофе и для садовника. Затем они начинали работать вдвоем. Молодой человек пропалывал газон и клумбы, а его работодатель сгребал упавшие с деревьев листья, подрезал виноградную лозу и другие разросшиеся растения. Он собирал малину и ел ее на десерт. Если в саду работы не было, он находил занятие в доме – поменять лампочку, отремонтировать выключатель или капающий кран.
Время от времени Менгеле ходил по магазинам; дома его всегда ждали его «мальчики», собаки Зиган и Бакси, с которыми Менгеле гулял в соседнем лесу. Раз или два в неделю нацистский доктор выходил в «город», а точнее, в более урбанизированные районы Южной зоны Сан-Паулу, где занимался всевозможными делами: отправлял письма, оплачивал счета за электричество, покупал книги в немецком книжном магазине и штрудель в немецкой кондитерской. Это были его маленькие удовольствия, как он объяснял в письме Марте, своей бывшей жене.
Жизнь Менгеле была настолько прозаичной, что он ничем не напоминал злобного монстра, отправившего тысячи невинных людей в газовые камеры Освенцима. Несмотря на постоянную тревогу и страх быть пойманным, особенно «Моссадом», Менгеле обладал достаточной свободой и делал все, что ему заблагорассудится.
В одном из своих писем он рассказывал, что купил новую мебель для своего дома – диван, два кресла и столик под телевизор в прованском стиле. «Моя клетка становится все более и более пригодной для жизни, однако я задаюсь вопросом: зачем столько мест для сидения? Редко кто из тех немногих людей, кого я знаю, приходит ко мне в гости!» – писал он Марте, не переставая жаловаться, что всегда было для него характерно.
В этом письме Менгеле рассказал, что у него состоялся приятный обмен мнениями с сыном Марты Карлом-Хайнцем, который являлся ему одновременно пасынком и племянником. Предметом их беседы стали две книги Питера Бамма, немецкого врача, участника Второй мировой войны, ставшего автором бестселлеров. Менгеле жил с Карлом-Хайнцем в Буэнос-Айресе и поддерживал с ним более близкие отношения, чем с собственным сыном Рольфом. Он спросил свою бывшую жену:
Я всегда надеялся на эту духовную связь. Карл-Хайнц описал мне свой новый дом, и я пожелал ему хорошей домашней жизни и жены. Он еще не понял, насколько лучше жить вдвоем. Или у вас другое мнение?[89]
На рубеже 1975 года Менгеле навестил его близкий друг Герхард, вернувшийся в Бразилию, чтобы решить возникшие трудности с его собственностью в Итапесерику-да-Серра. К нему присоединилась его дочь Каролина, которой он подарил эту поездку на Рождество. Позже она рассказала полиции, что отец приехал, чтобы решить с адвокатом вопросы по регистрации земли [274]. Вдвоем они провели канун Нового года в Рио, а затем посетили семью Боссерт и их поместье. Пользуясь случаем, Герхард оставил Менгеле обновленные версии своих бразильских документов: иностранное удостоверение личности, разрешение на работу и водительские права. Менгеле просто заменил оригинальные фотографии Герхарда на свои собственные и, таким образом, стал легальным иностранцем. Единственной загвоздкой была четырнадцатилетняя разница в возрасте между двумя мужчинами, однако это в итоге никогда не приводило к проблемам.
Постоянно стремясь расширить сеть поддержки Менгеле, Герхард решил обратиться к еще одному из своих знакомых, Эрнесто Главе, инженеру-текстильщику, проживавшему в Южной зоне Сан-Паулу. Главе родился в Буэнос-Айресе в семье иммигранта-немца и аргентинки и свободно говорил по-немецки. Герхард подошел к Главе, сказал ему, что возвращается в Австрию, и спросил, не согласится ли он оказать помощь одному пожилому другу Герхарда. Герхард просил периодически навещать старика для бесед, а также помогать ему по любым вопросам. Главе очень удивился – они с Герхардом не были близки для подобных просьб, – однако согласился встретиться с «австрийским» джентльменом, потому что, по словам Главе, ему нравилось помогать другим.
Герхард отвез Главе в дом на Альваренга-роуд, где представил Менгеле под очередным псевдонимом – Питер Герхард. После этого инженер стал навещать «Питера» каждый месяц, всегда принося с собой небольшой подарок – печенье или шоколадные конфеты. Они подолгу болтали, и «Питер» вел себя очень вежливо и учтиво. Иногда Эрнесто навещал Менгеле вместе с сыном Норберто, который вскоре стал называть старого нациста «Педро», на бразильский манер. В один из таких визитов они неожиданно встретились с Боссертами и так узнали, что те тоже дружат с «Питером». Семьи были знакомы много лет, поскольку Лизелотта была учительницей детей Эрнесто. Семьи многое связывало, поэтому они стали часто бывать друг у друга в гостях[90]. Кроме того, и Главе, и Боссерты принадлежали к общине, где все знали друг друга если не лично, то через общих знакомых. После этого Герхард почувствовал, что его план по расширению круга общения старика начал работать. Он вернулся в Европу, однако его отъезд тяжело отразился на Менгеле; в марте 1976 года он писал ему:
Первая неделя после его отъезда вернула мои дни в мое сознание. Понятно, что одиночество оказалось для меня еще более мучительным. Кроме того, у меня не было денег, пока Вольфрам наконец не навестил меня, и я не занял немного у него. В это же время пришел и Эрнесто, с которым мы неплохо пообщались в течение всего вечера[91].
Одинокий преступник также рассказал другу, что навестил Гезу и Гитту, чтобы узнать о продаже своей квартиры в Сан-Паулу. Эту недвижимость, очевидно, не оформляли на его имя, равно как и другую, приобретенную в партнерстве со Стаммерами. Менгеле рассказал Герхарду, что венгерская пара была очень дружелюбной и отзывчивой, и продолжил: «В то же время я ясно видел, что мой главный противник – Пе. По-видимому, он не позволяет им навещать меня». «Пе» – кодовое имя Роберта Питера, старшего сына Стаммеров.
Герхард посоветовал Менгеле купить парусную лодку, чтобы отдыхать на близлежащем водохранилище; местные немцы любили плавать под парусом. Он ответил, что иногда подумывает об этом, но без посторонней помощи это не так-то просто. В заключение Менгеле сказал, что мысленно и морально готовится к своему шестидесятипятилетнему дню рождения 16 марта. «Я не знаю, считать ли это символом завершения или нового начала. В любом случае я решил, что после него буду спокойнее, как и подобает моему возрасту» [275].
В середине мая 1976 года сын Эрнесто Норберто вместе со своей невестой гостил у «Педро». Когда они прощались около девяти часов вечера, старику внезапно стало трудно говорить и двигаться. Норберто отправился за помощью в клинику, расположенную неподалеку от плотины Биллингса, но врач посоветовал отвезти «Педро» в более оснащенную больницу. Судя по симптомам, у него случился инсульт.
Норберто вернулся домой, чтобы попросить помощи у отца, однако старший Главе страдал от гепатита, и молодому человеку пришлось разбираться самому. Он обратился к Боссерту, и вместе они отвезли Менгеле в больницу Санта-Марта. Для госпитализации Норберто показал врачам документы «Педро», те самые, что изначально принадлежали Вольфгангу, и оставил залог в 100 долларов купюрой, выданной «Педро»[92].
После выписки Менгеле не мог оставаться один и поэтому почти две недели провел у Эрнесто; за домом Менгеле в Эльдорадо присматривал Норберто [276]. Как и для всех людей своего круга, Менгеле придумал кодовое имя для Эрнесто Главе: он был «Сантьяго», потому что его дом находился на одноименном пляже, расположенном между Бертиогой и Сан-Себастьяном [277]. В письме, адресованном семье в Германии, Менгеле описал свой инсульт и выздоровление:
16 мая я перенес нечто вроде инсульта, в результате чего левая сторона моего тела на время оказалась парализована. Все последствия быстро прошли за исключением левой руки, которой я теперь могу пользоваться 50 % времени. Иногда меня по-прежнему мучают головные боли и проблемы с кишечником – его я теперь хочу тщательно обследовать в лаборатории. На следующей неделе я получу новые зубы, и этот хлам снова будет выглядеть более-менее прилично. Я по-прежнему живу у Сантьяго, где нахожусь в надежных руках во всех отношениях. Поскольку сам он болен гепатитом, его жена сейчас скорее сиделка, чем домохозяйка.
Однако вскоре я вернусь в свой маленький дом, где временно хозяйничает сын Сантьяго, встречая некоторые трудности со стороны Луиса. Оба молодых человека одновременно обручились и планируют жениться примерно в феврале. Пока еще не решено, будем ли мы жить вместе после ремонта маленького садового домика или переедем на новое место в другой район… Со временем все «снова будет хорошо», что является самым дорогим порождением человеческой надежды[93].
Когда «Педро» вернулся домой, Норберто прожил с ним еще один месяц, так как одинокий старик нуждался в компании[94]. Как он упоминал в своем письме, он даже предложил Норберто переехать вместе со своей будущей женой к нему насовсем, однако этого не случилось из-за того, что девушка была против[95]. Чтобы отпраздновать улучшение состояния «Педро», Норберто организовал барбекю и пригласил свою невесту, ее сестру с парнем и еще нескольких друзей[96]. Знаменитая фотография этого события появилась спустя годы в досье Федеральной полиции и в прессе: беглец-нацист наслаждается окружением молодых людей воскресным днем. Позже Норберто рассказал властям, что «Педро» вообще был очень внимателен к приходящим к нему домой девушкам. «Педро» говорил ему, что участвовал во Второй мировой войне, но никогда не признавался в том, что он Йозеф Менгеле; в 1985 году Норберто рассказал полиции, что узнал о его настоящей личности, только когда новость попала в газеты, взбудоражив весь мир. Вскоре после барбекю молодой человек отдалился от «Педро», поняв, что тот очень авторитарен, и больше они не виделись.
У Менгеле была другая версия того, как развивались их с Норберто отношения; он писал:
Поначалу все шло очень хорошо, однако становилось все более очевидно, что мальчик, так любимый матерью, не желает поддерживать нашу совместную жизнь, а рассматривает меня скорее как свою прислугу. Он приходил домой только спать (обычно после одиннадцати часов), и я всегда был предоставлен сам себе, даже больше, чем раньше, так как Луис уволился, потому что юноши не ладили[97].
Спустя чуть больше месяца после инсульта Менгеле писал о своем медленном выздоровлении: «Единственные ненормальные вещи в моем существовании – это стресс, гнетущая печаль от ощущения полной брошенности и, временами, мучительное разочарование собственной жизнью».
В письме Менгеле также сообщил, что Эрнесто во время отпуска захотел поехать с женой на принадлежащую ему землю в прибрежных горах и пригласил его с собой. Поездка, похоже, пошла ему на пользу: «Прекрасный воздух и горный пейзаж радовали мое сердце, как и новая привлекательная дорога вдоль побережья»[98].
По словам Менгеле, последним ударом для их отношений с Норберто стало ограбление его маленького домика на Альваренга-роуд. Однажды субботним утром Боссерт забрал Менгеле ради того, чтобы сделать несколько фотографий – это было необычно, поскольку старый нацист ненавидел фотографироваться, боясь, что любой снимок может привести к его разоблачению. Норберто тоже ушел из дома, решив навестить своих родителей и невесту. По возвращении Менгеле понял, что дом взломан. Грабители унесли все, что можно было легко взять с собой: часы, бритвы, калькуляторы, зонтики и, что самое важное, пистолет Гезы. Менгеле снова впал в приступ неуверенности и беспокойства, особенно потому, что пистолет мог попасть в руки людей, расследующих местонахождение нацистского беглеца. Геза не захотел заявлять о краже, так как в этом случае им всем пришлось бы идти в полицейский участок. С тех пор старый нацист перестал доверять Норберто. Молодой человек слишком часто выходил из дома и возвращался домой только поздно ночью, что очень расстраивало старого фашиста, который считал, что Норберто обязан проводить с ним все свободное время. Менгеле заключил: «Прежний эксперимент с Сантьяго-младшим прошел неудачно, зато был вовремя прекращен, по крайней мере прежде, чем дом оказался переписан на его имя, к чему меня неоднократно призывали»[99].
В другом письме Герхарду Менгеле писал:
Мы, вероятно, допустили ошибку с Сантьяго, и как только я смогу получить отданные ему на хранение деньги и положить их в другое место (в сейф), я хочу отдалиться от него… Кстати, он купил дорогую машину (Maverik) и квартиру для своего сына, хотя не вернул Вольфраму ни копейки. Подозрительно?! С этими людьми нельзя говорить ни о чем, кроме повседневных дел, в чем я убедился недавно, когда они снова посетили меня, много недель спустя[100].
Жизнь продолжалась уже без «Сантьяго». Менгеле сказал Вольфгангу, что теперь у него есть водитель и он может сам заниматься своими делами, например регулярно посещать Гезу и Гитту. Венгр наконец нашел покупателя на принадлежавшую Менгеле квартиру. В письме он объяснил, как работает эта схема: «Все предыдущие покупки недвижимости совершались без купчей… Геза, на чье имя все оформлялось, никогда не говорил об этом ни слова»[101].
Среди подобных материальных проблем всегда находилось время, чтобы передохнуть за городом. Через пять месяцев после поездки с Эрнесто Менгеле вместе с семьей Боссерт нанес еще один визит на ферму Итапесерика-да-Серра. Это была прекрасная возможность провести несколько дней с Вольфрамом, Лизелоттой и детьми вдали от замкнутости и однообразия собственного дома. Накануне Менгеле остался у Боссертов на ночь, и ранним утром вся компания отправилась в путешествие. По дороге на ферму они заехали на кладбище в Эмбу-дас-Артес. Менгеле вместе с семьей осмотрел кладбище, поговорил о мертвых и упомянул, что это место может стать его последним пристанищем. Спустя два года и четыре месяца так и случилось. В день их визита он заметил: «У меня еще есть немного времени»; и прежде чем продолжить свой путь, они остановились в стейк-хаусе, где сытно поели.
На дворе стоял ноябрь 1976 года, и весна была в самом разгаре[102]. Приехав на ферму, они восхитились красотой цветов, которые посадили во время предыдущих визитов: желтые лилии, бледно-голубые гортензии, белые маргаритки, а также сияющие кусты манаки с пурпурно-белыми цветами. Сытное барбекю истощило все силы, и после небольшого отдыха Боссерт отвел их в орхидариум под домом. Позже дети и дядя Питер оставили родителей и отправились на прогулку, собирая по пути цветы, чтобы сделать букет для Лизелотты.
В те дни они ходили в лес и посещали водопад. Менгеле также упоминал соседа по имени Марио Фишер, который часто появляется в письмах Боссерта к Вольфгангу, владельцу поместья. Судя по всему, ситуация с имуществом не разрешилась, и оба говорили о необходимости обратиться в Национальный институт колонизации и аграрной реформы (INCRA), орган, ответственный за ведение национального учета сельской собственности[103]. Возможно, именно по этой причине в 1960-е годы «Моссад» считал, что имущество не принадлежит Вольфгангу, что стало препятствием для поиска Менгеле. Согласно отчетам, документы и правда устарели, хотя Вольфганг действительно являлся владельцем этой земли.
В изолированном доме на Альваренга-роуд приближалось очередное Рождество, и в декабре 1976 года Менгеле написал своему пасынку Карлу-Хайнцу письмо:
Для пожилых людей эта дата важна прежде всего из-за воспоминаний, которые она навевает. О собственном детстве, о подарках, исполнявших заветные желания, затем о многочисленных встречах с близкими людьми – с невестой, женой, «сыном» и, возможно (все еще), с внуками. Между ними были и Рождества на вражеской территории с товарищами, имена которых неизвестны.
Письмо продолжается воспоминанием о рождественском эпизоде, когда Менгеле было всего двенадцать лет, которое многое раскрывает о его личности и образе мышления. Днем 24 декабря он договорился покататься на санях с двумя школьными друзьями, однако они так и не появились. Тогда Менгеле, несмотря на то что уже стемнело, решил отправиться по дикой заснеженной местности в одиночку и вернулся домой поздно вечером. Мать с отцом не обрадовались такому поведению, однако встретили его с теплотой. Далее он писал:
Я восстановил свое самочувствие в горячей ванне и удовлетворил прожорливый аппетит традиционной рождественской ветчиной. Затем я провел один из многих незабываемых рождественских вечеров с родителями, братьями, сестрами и кузиной Линой….. Эта безобидная история кажется очень характерной для меня и хода моей жизни. Меня всегда тянуло сделать что-то особенное, и началось это со знакомства с окрестностями моего дома. Если я ставил перед собой цель, меня трудно было отговорить от нее; я был готов взять на себя личные обязательства и обладал большим терпением. Каждое соглашение и каждое обещание было для меня непреложным обязательством.
Приведенный отрывок показывает его упрямство и веру в то, что ему суждено сделать в жизни нечто «особенное»[104].
Распорядок в доме в Эльдорадо изменился в 1977 году, когда там начала работать горничная Эльза Гульпиан, женщина из Роландии, южного бразильского штата Парана. Двадцатипятилетняя девушка отвечала за уборку, приготовление пищи и все покупки. Менгеле сказал Гульпиан, что он двоюродный брат Гитты, хотя Эльза никогда с ней не встречалась. Между тем муж Гитты, Геза, навещал Менгеле каждый месяц, неизменно со своим портфелем. Они беседовали за закрытыми дверями около получаса. «Сеу Педро» говорил, что его «кузен» принес ему деньги и, как только Геза уйдет, он заплатит Эльзе и садовнику Луису, который вернулся к работе в доме.
Горничная считала «Сеу Педро» хорошим человеком, которого любили в округе, хотя друзей у него было немного. Когда Вольфрам Боссерт приезжал к Менгеле по вечерам, девушка обычно уже уходила домой, хотя три раза ей пришлось остаться, чтобы накрыть для них стол. Однажды Боссерты пришли к Менгеле всей семьей, и Эльза готовила для них обед. Менгеле и супруги много разговаривали, однако она ничего не понимала, потому что разговор шел только на немецком[105].
Менгеле называл молодую женщину «Перле». Вскоре Луис заметил, что в их отношениях есть нечто большее. «Сеу Педро» питал особую любовь к Эльзе и подарил ей золотой браслет и другие приятные подарки. Иногда он водил ее в кино, и они даже ходили ужинать. Ее сестра часто составляла им компанию, а однажды в ресторане Santo Antônio в Сан-Бернарду кто-то сделал их фотографию, ставшую знаменитой годы спустя.
В разговорах с Эльзой «Сеу Педро» тоже давал понять, что ему не нравятся чернокожие люди. «Рабство не должно было заканчиваться»,– сказал однажды Эльзе старый нацист. В конце каждого рабочего дня хозяин сам провожал ее до дома. Однажды он сказал Луису, что влюблен, однако не уточнил в кого. Он часто приглашал молодого садовника послушать музыку, и, с его слов, «Сеу Педро» даже танцевал, если играл вальс [278]. Эльза вспоминает, что у него было много кассет с классической музыкой, и особенно ему нравилась Симфония №5 Бетховена. Эльза также познакомилась с Рольфом, который прожил в доме несколько дней и был представлен ей как племянник «Сеу Педро», приехавший из Германии[106].
Рольф не виделся с Менгеле с подросткового возраста. Во время их первой встречи в Швейцарии в 1956 году Рольф считал Менгеле «дядей Фрицем», а не своим родным отцом. Второй раз они встретились в октябре 1977 года в Сан-Паулу, однако все эти годы поддерживали переписку. В одном из писем от 1969 года Менгеле узнал, что стал дедушкой:
Поскольку я увлекаюсь биологией и привык мыслить категориями поколений, эта радостная весть заставила меня задуматься. Это одно из тех фундаментальных событий, которые имели одинаковое значение во все времена и у всех народов, потому что они так непосредственно связывают нас с природным [миром], то есть с принципами на этой земле, которые мы и называем жизнью. А какие возможности открываются перед ним? Но все зависит от него самого. Не следует забывать об окружении и образовании. Семья также сыграет большую роль. Я не знаю никого из участников этого события, но все равно чувствую связь с этим лидером нового поколения как с человеком, имеющим прямое отношение и ко мне. Я желаю ему всего самого наилучшего[107].
Год спустя Менгеле был взволнован еще одним важным событием в жизни сына – он закончил учебу:
Я не могу выразить, как я был счастлив успешным завершением твоего обучения, но ты можешь мне поверить, когда я скажу, что это очень здорово. Несмотря на то что сообщение о твоем успехе дошло до меня с опозданием, я никогда в нем не сомневался[108].
Поездка Рольфа в Сан-Паулу обсуждалась долгое время, прежде чем стала реальностью, поскольку Менгеле был крайне осторожен в каждом своем шаге. Он провел «военный совет» со своим небольшим окружением, чтобы рассмотреть все факторы, два самых важных из которых, по его мнению, заключались в необходимости визита и связанном с ним риске. Он писал: «В отсутствие действительно уважительной причины риск возрастает до предела ответственности. На этот раз поведение третьих лиц не позволяет брать на себя большой риск». С другой стороны, Менгеле считал необходимым для своего благополучия каждый год принимать кого-то «оттуда», то есть из Германии.
Рольф поехал в Бразилию по паспорту своего друга, Вильфреда Буссе, чтобы избежать подозрений и слежки. Он вез отцу 5000 долларов так же, как это ранее делали Ганс Зедльмайер и Ганс Рудель [279]. Встречи с Рольфом Менгеле, безусловно, ждал с наибольшим нетерпением. Позже старик писал:
К сожалению, он смог посвятить мне только неделю; еще три дня он провел с (франко-швейцарским) коллегой по университету в Рио. В рамках плотного графика мы посетили всех наших друзей и знакомых; нанесли визит на фермы I [Серра-Негра] и II [Каейрас] в сопровождении Гезы; провели прекрасный день (поехали на автобусе) в Сантос-Гуаружа-Бертиога; а в воскресенье побывали на ферме Итапесерика-да-Серра и сходили к водопаду. Воссоединение прошло так, как я и ожидал,– позитивно. Мы поладили, хотя между нами не так много общего. Впрочем, в политических взглядах мы настолько далеки друг от друга, что я посчитал подобные дискуссии бессмысленными и избегал их. Он остался в восторге от страны и людей здесь (а ожидал ужасных условий) и поэтому хочет вскоре вернуться (возможно, со своей второй женой), чтобы провести «отпуск мечты» рядом со мной. Однако я опасаюсь, что его карьера юриста, экспортный бизнес и строительство большого дома помешают этим планам, а то и вовсе сорвут их. Конечно, этот визит позволил мне узнать много нового, о чем обычно не пишут. Его мать попала в очень серьезную автомобильную аварию, которая нанесла ей непоправимый ущерб (различные расстройства, ухудшение памяти и т.д.). Это побудило меня снова связаться с ней[109].
Охота на Менгеле прекратилась на десять лет, после того как Леви Эшколь стал премьер-министром Израиля в начале 1960-х годов, однако выборы 1977 года изменили Израиль. Новый премьер-министр, Менахем Бегин, снова поручил «Моссаду» выслеживать нацистских преступников; Менгеле стоял первым в их списке. В национальном воображении израильтян Менгеле был символом жестокости, человеком, ответственным за то, что лично отправил на смерть сотни тысяч евреев, а также пытал своих жертв, убивал голыми руками и проводил жуткие медицинские эксперименты. В еврейском коллективном сознании он считался воплощением самого зла.
Получив задание найти Менгеле, «Моссаду» пришлось провести реорганизацию. По разным причинам она затянулась и завершилась только в марте 1978 года. После этого агентство создало подразделение под названием Messer («нож» по-немецки; кодовое имя Менгеле), которое должно было заняться окончательным поиском беглеца. «Моссад» предположил, что он находится в Парагвае, поскольку именно об этом говорили их информаторы. Для возобновления поисков агенты подготовили список всех бывших контактов Менгеле, среди которых были Альбан Круг (фермер, приютивший его в Парагвае) и Ганс Рудель [280]. Только вот когда «Моссад» предпринял следующие шаги, чтобы поймать Менгеле живым, было уже слишком поздно.
Тысяча девятьсот семьдесят восьмой год подходил к концу. Эльза нашла новую любовь и решила выйти замуж – ей пришлось покинуть дом «Сеу Педро». Когда он узнал об этом, то расплакался, однако вскоре нашел другую «Жемчужину» на ее место, Инес Мелиш. Конец рабочего дня всегда навевал на него тоску, потому что с уходом работников Менгеле чувствовал себя совершенно одиноким и часто просил Инес остаться еще немного и посмотреть с ним мыльные оперы [281].
Тем временем в Австрии Герхард переехал к своим двум сыновьям, Адольфу и Эрвину. Его жена, Рут, умерла от рака, а две дочери были заняты собственной жизнью. Днем 11 декабря 1978 года Герхард отправился со старшим сыном и знакомым в бар. Там он почувствовал себя плохо, вернулся домой, где его вырвало, и решил лечь спать пораньше. На следующий день, вместо ожидаемого улучшения, ему стало хуже. Семья решила обратиться к врачу, который ухаживал за Рут, и тот вызвал скорую помощь и отправил Герхарда прямиком в неврологическую больницу. Через три дня он умер от инсульта[110]. В два часа дня 20 декабря его тело было похоронено в городе Грац; похороны оплатило государство, поскольку его дети не могли себе этого позволить. Несколько дней спустя Адольф позвонил семье Боссерт, чтобы сообщить новости [282]. В этот момент Менгеле был рядом с ними – он присоединился к Боссертам, чтобы провести конец года в поместье Итапесерика. В своем последнем письме он писал своему пасынку, Карлу-Хайнцу:
Рождество было отмечено для меня потерей такого уникального друга и товарища. Никто не сможет заменить нашу переписку, в которой мы обсуждали различные интеллектуальные вопросы. Жаль, что он так и не смог в полной мере реализовать свой талант выше среднего из-за недостатка дисциплины и стремления[111].
Прежде всего я хотел бы поблагодарить тебя и Дитера за вашу готовность помочь после внезапной смерти моего друга Вольфа. Хотя о его образе жизни можно сказать не самые приятные вещи, следует отметить, что он был образцовым другом и патриотом. Его готовность действовать в любой момент, когда он нужен, – такого я больше не встречал в своей жизни, по крайней мере после войны. Вряд ли кто-то пошел бы на такой риск, даже в обмен на гораздо большую материальную помощь.
Карл-Хайнц и его двоюродный брат Дитер взяли на себя управление семейной компанией после смерти отца Дитера, Алоиса, младшего брата Менгеле. Менгеле попросил их оказать финансовую помощь осиротевшим детям Вольфганга и пообещал предоставить реквизиты для перевода денег. Он писал:
В последнее время я нахожусь в очень подавленном состоянии, возможно, вызванном болезнью и внезапной смертью Вольфганга. Я чувствую себя одиноким и покинутым… что для меня болезненно и почти невыносимо. Иногда я испытываю странный страх оказаться во власти холодной реальности, в которой нет и следа человеческого тепла и лишь физическое тело ощущает заботу от горничной. О чем можно и нужно говорить с такой женщиной? О прошлом, потерянном, нереализованном, экзистенциальном или о простых, практических вопросах? Из-за моей замкнутости и почти болезненного изолированного образа жизни Вольфрама шансов встретить кого-нибудь интересного нет.
Хотя мне необходимо починить вновь поломавшийся водяной насос, завтра я собираюсь на пляж, чтобы вырваться из будничного круга. Вольфрам прибудет туда на следующей неделе, так что мне нужно торопиться. Возможно, мне удастся найти жилье на период после летнего сезона. Надеюсь, мне повезет с погодой.
В таком состоянии духа, в возрасте шестидесяти семи лет, Менгеле сел на автобус до Бертиоги, чтобы встретиться с Боссертами. Это был февраль 1979 года. Во время этой поездки Менгеле умрет на руках своих друзей, утонув в море. Несмотря на глубокий страх закончить свое существование без любви и привязанности, он испустил последний вздох в окружении верных защитников. Это был конец его жизни, но не конец истории, которая привлечет внимание всего мира шесть лет спустя.