Летним февральским вечером 1968 года Вольфрам и Лизелотта Боссерт в рамках еженедельных визитов пришли в гости к своему хорошему другу Вольфгангу Герхарду и его жене Рут. Как обычно, Боссертты принесли австрийскую мясную нарезку и немецкие колбаски для взрослых и шоколадные конфеты для детей – эта привычка коренилась в их общем происхождении. Дети весело проводили время вместе, а взрослые общались, всегда по-немецки. В какой-то момент вечера мужчины закрывались в комнате, чтобы поработать над книгой об исследовании пещер, которую писали в соавторстве [264]. Но в тот день все было по-другому: в доме появился еще один гость. Он представился как Педро и сказал, что вдовец. Герхард объяснил Боссертам, что его друг очень одинок, у него проблемы и ему нужна хорошая компания. Вольфрам Боссерт старался быть любезным. Он долго говорил с Педро, после чего дал ему свой адрес и пригласил гостя провести день у него дома, когда тот захочет. Их дружбе способствовало случайное совпадение: Боссерт работал в компании Melhoramentos в Каейрасе, менее чем в трех милях от места, где жил Педро [265].
Это соседство привело к тому, что вскоре они стали регулярно общаться. Каждую неделю Боссерт по пути с работы забирал Педро и отвозил его домой на ужин, а утром возвращал обратно на ферму. Вдвоем они с удовольствием слушали немецкие пластинки, пили вино и болтали до глубокой ночи. Любимыми темами мнимого вдовца были медицина и приручение животных. С каждой встречей их близость только росла. Лизелотта и дети, Андреас и Сабина, тоже полюбили Педро, и в конце концов вся семья стала называть его дядей. Почти через год после знакомства Питер признался, что является всемирно разыскиваемым военным преступником Йозефом Менгеле, однако настаивал на том, что все, что о нем говорили, – неправда [266]. Раскрытие подобной информации повергло бы в шок любого, но только не Боссертов. Это никак не повлияло на их отношения, и общение продолжилось, как обычно.
Вялотекущая охота «Моссада» на Менгеле получила новый неожиданный импульс в начале 1968 года. Тридцатипятилетняя женщина обратилась к израильскому консулу в Сан-Паулу и заявила, что ее зять укрывает Менгеле в Бразилии. Это была Теа Мария Клейер, сестра Рут Герхард. Она рассказала, что решила обратиться в консульство из-за угроз Герхарда. Слова Клейер были далеко не единственным донесением о Менгеле, однако «Моссад» сразу обратил на них внимание, поскольку заявительница сообщила, что местом укрытия беглеца является ферма в Итапесерике-да-Серра. Местные представители агентства решили поговорить с ней напрямую, минуя консульские формальности. Клейер начала с того, что рассказала им свою личную историю. Она дважды была замужем, родила ребенка от каждого мужа и дважды развелась. Во время второй встречи Клейер сказала одному из агентов, что боится Герхарда, и призналась, что в первую очередь обратилась в консульство из-за ссоры со своим вторым мужем, который забрал у нее младшего сына. Теа заявила, что поможет израильтянам найти Менгеле, если те вернут ей ребенка. Агенты согласились, и она выдала им все, что знала.
Клейер рассказала, что Менгеле провел Рождество в доме Герхарда в 1962 году, а затем переехал к «очень простой женщине венгерского происхождения» – имея в виду Гитту. Она также сообщила «Моссаду», что Менгеле купил ферму в штате Сан-Паулу и что его жена Марта живет в Европе, о чем агентство уже знало, поскольку внимательно следило за ней. Клейер раскрыла «Моссаду» информацию про нелегальную текстильную фабрику в доме своего зятя и сообщила, что каждые шесть – восемь недель ее зять встречался с Менгеле и передавал ему чеки из Германии.
Чтобы сделать свои показания более убедительными, Клейер назвала имена нескольких человек из ближайшего окружения своего зятя: Ганса Руделя, бывшего пилота немецких ВВС, который помог Менгеле добраться до Бразилии, и Эриха Лессманна, бизнесмена и близкого друга Герхарда. И Лессманн, и Герхард вместе ездили в гости к Менгеле. Кроме того, Лессманн нанял Герхарда в качестве техника в своей сварочной мастерской, что было отмечено в его разрешении на работу, которое он позже передал нацистскому доктору. В показаниях Клейер всплыло еще одно имя: Вольфрам Боссерт. Она сказала, что он жил в Каейрасе и навещал Герхарда каждую неделю. Некоторые из этих имен, например Рудель, уже были известны «Моссаду», однако Клейер предоставила им достаточно много новой информации.
Подготовка к поимке Менгеле началась сразу на трех континентах: в Азии, Европе и Южной Америке. «Моссад» назначил агента под кодовым именем Мирамбо для координации миссии по выявлению нацистского преступника. В феврале 1968 года, в том же месяце, когда Менгеле встретился с Боссертами, Мирамбо прибыл в Сан-Паулу с рядом инструкций. Он не должен был действовать вопреки местным законам; не должен был делать ничего, что могло бы насторожить беглеца; и, наконец, он не должен был похищать Менгеле, как Эйхмана. На этот раз приказ заключался лишь в том, чтобы установить личность беглеца, помочь местным властям арестовать его и экстрадировать в Германию, где власти еще в 1959 году выдали ордер на его арест. Через два дня после прибытия Мирамбо провел анализ ситуации и разработал относительно простой план: проследить за Герхардом, когда тот поедет передавать Менгеле деньги. Однако некоторые вопросы оставались нерешенными. Когда поступит следующий денежный перевод? Когда Герхард отправится в путешествие? Как организовать слежку, не привлекая внимания?
На протяжении всей подготовки операции израильтяне продолжали встречаться с Клейер, чтобы получить больше информации.
Оглядываясь назад, можно впечатлиться тем, как много верных данных предоставила Теа. Единственная проблема заключалась в том, что вся ее информация устарела, в чем Мирамбо вскоре убедился.
Например, она не знала, что Менгеле сейчас живет в Каейрасе, и не представляла, где находится поместье семьи Стаммер. Мирамбо не видел иного выхода, как схватить Герхарда и силой вырвать у него информацию, однако это был грубый шаг, а позиция шефа «Моссада» Меира Амита оставалась однозначной: миссия по выяснению местонахождения Менгеле должна пройти незаметно. Против своей воли Мирамбо вернулся в Израиль. Он сожалел об этом, поскольку считал, что они никогда не были так близки к поимке Менгеле. «Моссад» послал другого агента на место Мирамбо в Бразилию [267]. Новый агент под кодовым именем Зохар был проинформирован о действиях Герхарда, Клейер и Мирамбо, однако, несмотря на несколько попыток, ничего не обнаружил, и «Моссад» прекратил контакты с Теа.
В сентябре 1968 года руководство «Моссада» снова сменилось. Новый глава, Цви Замир, доложил премьер-министру Леви Эшколю статус поиска нацистских преступников. Он сообщил, что агентство завалено сообщениями, в основном о местонахождении Менгеле и Бормана, личного секретаря Гитлера; часть из них была правдива, а другая часть отправлялась в «Моссад» в простой попытке получить деньги. Замир сказал, что разведке требуется больше ресурсов для изучения каждого сообщения, поэтому Эшколь решил, что с этого момента «Моссад» будет только собирать информацию о нацистах; дальше она должна передаваться в Министерство иностранных дел Израиля для обмена с заинтересованными правительствами. «Моссад» больше не будет принимать непосредственного участия ни в одной миссии, за исключением дел Менгеле и Бормана. «Будет уместно и правильно дать вашей команде указания на разрешение активных действий по этому вопросу», – сказал премьер-министр Эшколь главе «Моссада» [268]. Проблема заключалась в том, что к этому моменту израильская разведка совсем потеряла след Менгеле.
Известные охотники за нацистами, такие как Тувия Фридман и Симон Визенталь, время от времени докладывали, что Менгеле находится в Парагвае. В ответ на письмо Фридмана президент Германии Густав Хайнеман в ноябре 1970 года обратился к своему коллеге в Асунсьоне с просьбой выдать Менгеле. Правительство Парагвая ответило, что не может арестовать преступника, не говоря уже об экстрадиции, поскольку его нет в стране. Как мы знаем сегодня, это было правдой, однако тогда никто в это не верил. Чтобы удовлетворить немцев, парагвайские власти выдали ордер на арест Менгеле, но дали понять, что будут действовать только в том случае, если он действительно объявится. Вскоре Визенталь объявил всему миру, что немецкое правительство предлагает десять миллионов марок в обмен на экстрадицию Менгеле [269]. Поначалу израильский посол в Парагвае получал только одну наводку на Менгеле в месяц, но после заявления Визенталя в посольство с информацией о Менгеле приходило по два человека в день [270].
Тем временем возможность выйти на Менгеле в Бразилии по следу Герхарда окончательно исчезла в 1971 году – главный защитник нацистского доктора решил вернуться в Австрию. Его жена и старший сын Адольф заболели раком, и семья считала, что будет лучше проходить лечение в Европе. С этого момента заботы о благополучии Менгеле в Бразилии легли на Вольфрама и Лизелотту Боссерт, а Герхард поддерживал постоянный контакт со своим другом по переписке.
В письмах Менгеле, которыми он обменивался с Герхардом, выделяются некоторые особенности. Его извилистый и псевдопоэтический стиль, а также кодовые имена, которые он использовал для описания друзей и мест, делают письма трудными для понимания. Например, Вольфрама Боссерта он называл Musikus, а затем сократил до «Мю». Госпожа «Мю» обозначала Лизелотту. А «дядя» – это сам Менгеле. Интересно то, что в своих письмах он использовал португальские слова, такие как sítio («маленькая ферма»), foice («серп») и João de Barro («типичная бразильская птица»). Менгеле смешивал новый язык со своим родным, используя форму речи, характерную для эмигрантов из германской общины.
В одном из своих первых писем Менгеле описал ферму в Итапесерике-да-Серра – то самое место, к которому почти десять лет назад вплотную подошла миссия «Моссада». Менгеле вернулся туда вместе с Боссертами на праздник Провозглашения Бразильской Республики. Вместо преследований агентов разведки он пережил там счастливые минуты мира и покоя.
В декабре 1971 года Менгеле написал Герхарду: «Столько лет я слышал о ферме, но она оставалась для меня неизвестной. Теперь, однако, мое любопытство вышло из-под контроля: даже плохая погода не заставит нас сдаться; мы совершим поездку, несмотря ни на что»[71]. По дороге на ферму они действительно попали в непогоду, но Менгеле был счастлив. «Что плохого? Мы расскажем еще несколько глупых шуток, посмеемся и споем чуть громче», – писал он позже. Когда они подъехали к дому, к нему начали возвращаться воспоминания; он давно не посещал это место: «Моя память, в которой поначалу всплыла маленькая церковь по дороге, начинает по-настоящему функционировать только тогда, когда мы оказываемся перед домом Фишеров. Возможно, мне уже нечего вспоминать, ведь все так сильно изменилось».
Менгеле продолжает письмо в восторженном тоне, когда пишет о флоре и фауне и комментирует каждую деталь пышного Атлантического леса:
Нам нужно было вернуться к машине, чтобы забрать остальной багаж, но мы пошли в другом направлении по приветливой зелени лесной тропинки, где открыли для себя спокойное и редкое великолепие сине-фиолетовых цветущих бромелиад и, наконец, с большим аппетитом съели привезенную с собой жареную курицу за столом на террасе. За нашей легкой трапезой я размышлял о том, как, должно быть, рассаживалась его большая семья – особенно с посетителями и гостями, – и вспомнил замечание моей матери о том, что, согласно венскому этикету, при поедании куриных окорочков можно использовать и пальцы.
Хотя Менгеле было о чем беспокоиться, он наслаждался счастливыми моментами в кругу друзей на лоне природы, испытывая приятное чувство ностальгии. Некоторые отрывки из его письма Герхарду напоминают старую пасторальную телевизионную рекламу. Ничто в этом письме не подтверждает теорию других историков о том, что Менгеле стал депрессивным стариком, ведущим жалкую жизнь в Бразилии; как показывает этот отрывок, все совсем наоборот:
Перед сном дети много смеются… В уютной гостиной мы засиживаемся до поздней ночи, и я рассказываю им то, что знаю о появлении фермы, то есть часть истории нашей дружбы и того славного и необычного времени.
Менгеле сообщает, что на следующий день:
…дети оживляют мирное воскресное утро и поднимают взрослых, которые спят допоздна… Хозяйка готовит сытный завтрак… Мю уже ждет своих детей и их дядю, чтобы отправиться на прогулку в лес.
Описав их прогулку по окрестностям, старый нацист рисует еще один портрет семейной жизни, частью которой является он, любимый дядя:
Мю растянулся на стуле в углу и читает «Приключения Плюшова»; госпожа Мю шумит, готовя обед; дети играют с дядей в цирюльника; погода улучшается.
Гюнтер Плюшов – немецкий авиатор, участник Первой мировой войны, прославившийся тем, что стал первым пилотом, снявшим с воздуха архипелаг Огненная Земля и аргентинскую Патагонию. Это один из примеров того, как семья Боссертов сохраняла связь с собственной культурой и историей. Неудивительно, что некоторые из найденных полицией книг Боссертов были куплены в традиционном немецком книжном магазине в районе Бруклин в Сан-Паулу.
Длинное письмо Менгеле продолжается, повествуя о конце очередного дня, проведенного с семьей Боссерт:
В сумерках на лужайке перед террасой горит маленький костер, передавая ночи и звездам счастливое воскресенье, проведенное в лесу. После нескольких песен нашей юности мы удалились в замкнутый воздух дома при свечах и заканчивали день за едой, чтением и беседой.
В конце своего подробного рассказа о посещении фермы Менгеле выражает надежду, что его друг не испытывает слишком сильной ностальгии. «Надеюсь, некоторые вещи вызовут у вас воспоминания без тяжести на сердце».
Последней фразой он проводит параллели с собственной жизнью в бегах:
Наверное, это судьба времени – оставлять «что-то» позади. Дом [в Буэнос-Айресе], джунгли в Бразилии или чемодан в Берлине. Но здесь важно то, что это значило для тебя [271].
В апреле 1972 года Герхард ответил на письмо и поблагодарил Менгеле за присланный отчет. Пользуясь случаем, Герхард рассказал Менгеле о своем визите в его родной Гюнцбург. Как всегда, Герхард начал свое письмо со слов «Дорогой старина»:
Ты, как никто другой, знаешь, как приятно получать новости из дома. По случайному совпадению мне тоже удалось взглянуть на «твой дом». Пусть глазами «иностранца», но сердцем и душой я был так близок к тебе, пытаясь увидеть и ощутить его твоими глазами, что на какое-то время мне показалось, что мы вместе идем по переулкам и площадям. Нелегко за один короткий день увезти что-то надолго из этого маленького города, столь богатого культурой, пережить тысячу странных и неизвестных впечатлений и при этом чувствовать себя настолько близким к нему, насколько велит сердце[72].
В своем обычном сентиментальном и философском стиле Менгеле отправил ответ в августе 1972 года:
Я хотел бы поблагодарить вас за ваши открытки и еще больше за ваш дорогой и славно пережитый «опыт маленького городка», который так восхитил (и ранил) мое сердце. Теперь вы знаете еще одну частичку меня. Вы всегда меня внимательно слушали; как бы еще вы смогли так ярко и точно все описать? Это заставило меня задуматься и понять, что я был всего лишь скромным путешественником в моем любимом старом городе. Да, он жесток и возвращает любовь и преданность только тем, кто остается. Так было и с разными поколениями, которые выросли в нем, но потом уехали. Обычные горожане едва ли знают их имена… Возможно, это как-то связано с историей нашего мира, которая, по словам О. Шпенглера, является «историей войн», в прошлом и, вероятно, в будущем, несмотря на все разговоры о международном взаимопонимании и гуманности[73].
Казалось, дела Менгеле шли хорошо, даже когда Герхард находился по другую сторону Атлантики, однако в октябре 1972 года произошло неприятное событие. Боссерта, который жил и работал в Каейрасе, уволили из Melhoramentos в ходе реструктуризации компании, что грозило прекратить его еженедельные ужины дома с Менгеле и визиты к доктору в семейное поместье Стаммеров. В ноябре Вольфрам Боссерт написал их общему другу Герхарду, чтобы сообщить ему новости и сказать, что он обдумывает свои дальнейшие действия:
Мысль о возвращении в Европу возникла снова. Но что мы знаем о Европе сегодня, кроме переизбрания Вилли Брандта?[74] Мы ничего не знаем о работе, доходах, условиях жизни и важных человеческих отношениях, от которых во многом зависит наше благополучие… Я даже не хочу говорить о политике, главной причине моего переезда, в которой, вероятно, ничего не изменилось за прошедшее время… Наверное, нигде в мире нет такого уюта и веселья, как здесь, в Бразилии[75].
Вернуться в Европу было непросто, и Боссерт, казалось, отмел этот вариант. Семья Герхарда столкнулась в Австрии с серьезными финансовыми трудностями, усугубленными болезнью Рут и старшего сына Бурли. Герхард решил обратиться за помощью непосредственно к семье Менгеле, считая, что богатые баварские промышленники в долгу перед ним, поскольку он с распростертыми объятиями принял их родственника-преступника в Бразилии и одолжил ему денег в трудную минуту. Теперь настала его очередь получить компенсацию. Однако эта идея вызвала серьезные разногласия с Менгеле, который изложил свое недовольство Герхардом в машинописном письме на девяти страницах, адресат которого неясен:
Взгляды на дружбу, согласно которым друзья должны поддерживать друг друга даже в материальных затруднениях, очевидно, разделяются мной лишь с тем ограничением, что эти затруднения должны быть не по собственной вине человека. Вполне разумно, что невозможно оказывать постоянную «поддержку» здоровому человеку. Мы все боремся за выживание, вынуждены обеспечивать своих родственников или по известным причинам не имеем возможности зарабатывать собственные деньги[76].
Менгеле написал это, думая, что Герхард использует болезнь жены и сына в качестве оправдания для объяснения своего плохого финансового положения в Европе. По мнению старого нациста, его другу следовало откладывать деньги на непредвиденные обстоятельства и найти работу, которая давала бы стабильный, пусть и небольшой доход. Вместо этого он занялся часовым бизнесом – сомнительным предприятием, требовавшим от него частых поездок.
Помимо ссоры между старыми друзьями, письмо раскрывает важный момент, на котором стоит остановиться: Герхард одолжил Менгеле деньги на покупку поместья Серра-Негра в начале 1960-х годов. В то время для покупки недвижимости Менгеле не хватало 1666 долларов. Герхард, имея нужную сумму в бразильском банке, согласился одолжить деньги до тех пор, пока у Менгеле не появится возможность их вернуть – в его статусе беглеца подобная транзакция была сложной и трудной. Менгеле считал, что Герхард ничем не рискует, поскольку все расчеты велись в долларах США, стабильной валюте. Для Менгеле помощь Герхарда была всего лишь «дружеской любезностью, подобно тому, как если бы он одолжил другу ненужную в данный момент книгу». Запись об оплате Менгеле его доли за поместье в Серра-Негра еще раз доказывает, что он – не просто военный преступник, случайно вошедший в их жизнь, он – их полноправный партнер в бизнесе.
Менгеле продолжил выражать свой гнев в письме и обвинил Герхарда в том, что тот думает только о деньгах. Он встал на защиту своей семьи в Гюнцбурге, особенно выгораживая младшего брата Алоиса, который сменил отца на посту главы бизнеса: «Для предпринимателя уровня моего брата деньги – лишь средство для достижения цели, для творческой самореализации». Тем не менее позже Менгеле признался, что всегда делился с Герхардом теми небольшими деньгами, которые получал из Германии.
Как я должен оценить его «услуги из альтруистической дружбы», за которые он теперь требует плату от моих родственников? Я послал ему свои последние сбережения, чтобы защитить его во время самых тяжелых нужд его семьи, не думая о своем будущем, а в ситуации личного кризиса попросил брата о займе в подтверждение того, что он сказал в своем письме… о «благодарности и дружбе». Если он просит меня пойти на такую жертву, то это понятие дружбы подлежит обсуждению.
Но, даже проклиная и жестко критикуя Герхарда, Менгеле все же признавал его заслуги:
В заключение этих слов я хотел бы особо отметить и подчеркнуть свою благодарность за ваше товарищество в моей трудной ситуации. Я никогда не скрывал имевшихся у меня средств и всегда распоряжался ими таким образом, чтобы все «участники» всегда были защищены от самых тяжелых испытаний. Лично я использовал лишь смехотворную часть этих денег, полученных от родственников. Само по себе это неинтересно и имеет значение лишь постольку, поскольку наложенное на меня ограничение позволило высвободить средства для других целей.
Приезд Менгеле в Бразилию неразрывно связан с Герхардом, на которого он так много жалуется. Герхард стал не просто первым знакомым Менгеле в новой стране, он был человеком, который всегда заботился о товарище, попавшем в беду. Именно он познакомил Менгеле со всеми его будущими друзьями. Никто не мог предположить, что их изначально чисто утилитарный контакт перерастет в глубокие отношения. В приведенном ниже отрывке Менгеле приоткрывает свою душу, что позволяет нам понять, как развивалась его дружба с Герхардом:
Я хотел бы еще раз упомянуть об отношениях, которые существовали между мной и Ла [Герхардом]. Всегда справедливо подчеркивалось, что они поддерживались духовными усилиями двух искателей. Вот как радушный прием в чрезвычайной политической ситуации привел к духовной встрече и дружбе. Я встретил человека, который почти исключительно руководствовался в умственном отношении идеями Кольбенхейера и считал его вторым после Гете величайшим немецким «умственным акробатом»[77]. В то время я все еще был занят в основном своими интересами в области естественных наук, но вскоре я нашел удовольствие в идее рассмотрения результатов естественных наук в более широком контексте… Мне нравилась оригинальность его мышления, но в то время я не думал, что смогу найти с ним общий язык, по крайней мере в долгосрочной перспективе… После того как я переехал в С. Н. [Серра-Негра], он стал навещать меня чаще, и я был очень рад, что у меня появился хороший товарищ и партнер по интеллектуальному обмену… Мы ничего не требовали друг от друга, никто не говорил об обязательствах, каждый верил, что другой поступает правильно. Позже он [Герхард] не рассказывал мне о своем растущем обнищании, и я по-прежнему считал его амбициозным бизнесменом, пока у меня не открылись глаза.
Менгеле также рассказал о начале своих отношений с Вольфрамом Боссертом:
Новый этап в нашей дружбе начался, когда я переехал и познакомился с Мю… Я надеялся, что у нас появится более широкий круг друзей, однако определенные причины позволили ему развиваться только в более ограниченном виде. В любом случае это был плодотворный период взаимной поддержки. Мне стало проще в моей изоляции, а его бремя немного облегчилось.
Наконец, Менгеле признал, что его семья оказывала ему финансовую поддержку на протяжении всего времени, пока он находился в бегах. Он заключил, что «тамошним людям» пришлось пережить «тяжелую судьбу» после окончания войны, и они предоставили «огромное количество денег»[78].
Между Менгеле, Герхардом и Боссертом существовал крепкий дружеский треугольник. Последний хотел, чтобы двое других снова поладили, о чем он ясно дал понять в нескольких письмах Герхарду:
Я снова нахожусь в неловкой ситуации, оказавшись между двумя не понимающими друг друга сторонами. Мне приходится разбираться в мнениях и мотивах обоих, хотя я не полностью одобряю их и только пытаюсь прояснить [некоторые вопросы], чтобы помочь избежать будущих ошибок. Я должен заранее попросить у вас прощения и понимания того, что мне придется рассказать вам много неприятных вещей, но на что годится настоящая дружба, если не на помощь другим с помощью правды?[79]
В другом письме Вольфрам снова перешел прямо к делу:
Эти люди [семья Менгеле] не имеют никакого отношения ни к вам, ни ко мне, ни к кому-либо еще, поэтому у них нет никаких обязательств по выплате долгов благодарности, обязательств дружбы, товарищества или чего бы то ни было еще. Вас связывает только «старик», с которым вам стоило связаться и попросить его взять функции посредника на себя. Возможно, он получил бы больше, чем просто тысячу немецких марок, несмотря на напряженные отношения между ним и его семьей (которую мы оба знаем и которая ясно дает понять, что не рада, когда его друзья приходят к ней за деньгами). Вы, наверное, не думали, что этот поступок поспособствует «улучшению» ваших отношений[80].
Тысяча марок, о которых говорит Боссерт, – это сумма, полученная Герхардом от семьи Менгеле, когда тот разыскал их в Баварии; он надеялся получить гораздо больше. Несмотря на столь серьезные денежные разногласия, Менгеле и Герхард впоследствии возобновили дружбу.
Напряжение между Менгеле и Герхардом исчезло, чего нельзя было сказать об отношениях доктора со Стаммерами. Ситуация становилась все хуже и хуже. Гитта рассказывала, что Менгеле постоянно вмешивался в повседневные дела семьи. В конце концов она решила, что больше не хочет видеть старого нациста в своем доме, хотя и не знала, что с ним делать[81].
Из-за частых нервов – страха перед «Моссадом», ссоры с другом, нехватки денег – Менгеле создал себе серьезную и, мягко говоря, странную проблему со здоровьем: он проглотил чрезмерное количество волос со своих усов, в результате чего в его организме скопился волосяной клубок размером с шарик для пинг-понга, вызвавший закупорку кишечника. Сначала врачи не могли понять, в чем проблема, и обнаружили ее только с помощью рентгена. В результате операции в больнице Санта-Элиса в Хундиаи Менгеле удалили клубок волос – врачи классифицировали его как трихобезоар прямой кишки. У человека этот диагноз встречается очень редко, поэтому случай Менгеле вызвал большой резонанс в медицинских кругах. Лечивший его доктор Эдуардо Фредини Жуниор никогда не забывал об этом инциденте; однако он и понятия не имел, что его пациент, говоривший по-португальски с сильным акцентом, был всемирно разыскиваемым военным преступником. Спустя годы он увидел фотографии Менгеле и узнал его по большим усам и шляпе, без которой тот никогда не выходил из дома[82].
Волею судьбы Менгеле, старший ребенок в семье, который провел более половины своей жизни в бегах, пережил двух своих братьев и сестер. В феврале 1974 года самый младший брат Менгеле Алоис, управлявший семейной компанией, умер в возрасте шестидесяти лет. Новость дошла до «Моссада», быстро отправившего агентов на похороны в Гюнцбург с целью выяснить, жив ли Менгеле. Разведка ожидала, что он может появиться на похоронах, которые должны были состояться через пять дней после смерти, чтобы дать время прибыть гостям из-за границы. В день похорон шел снег, и присутствующие закутались в зимние пальто. Многие стояли с зонтиками в руках. «Моссад» не смог опознать никого из присутствующих. Ни на одной фотографии, опубликованной в газете на следующий день, не было лица, напоминающего Йозефа Менгеле [272].
Это был трудный год; Менгеле стал нежелательным гостем: никто не хотел видеть его у себя дома. Не зная, что еще сделать, чтобы избавиться от этого неудобного человека, Геза попросил Боссерта взять его к себе. Несмотря на близкие отношения с «дядей Питером», австриец отказался, но посоветовал Гезе снять жилье и найти прислугу для Менгеле; так им всем будет проще жить. Боссерт, несмотря на переезд в столицу после потери работы в Каейрасе, пообещал другу продолжать их еженедельные совместные ужины [273].
И снова верному помощнику Менгеле, Гансу Зедльмайеру, пришлось приехать из Германии, чтобы разрешить тупиковую ситуацию со Стаммерами. В декабре 1974 года Геза, Гитта и их дети переехали в дом в районе Агуа-Фриа, в Северной зоне Сан-Паулу, на этот раз без Менгеле. Он остался один на ферме в Каейрасе до февраля 1975 года, после чего переехал на свой последний адрес в район Эльдорадо. Именно здесь, на окраине Южной зоны Сан-Паулу, Менгеле проведет последние четыре года своей жизни. Деньги на покупку двух домов – и Менгеле, и Стаммеров – были получены от продажи фермы в Каейрасе. Они по-прежнему поддерживали какие-то связи, однако прекратили совместные дела, которые вели более десяти лет.