С решимостью человека, основавшего страну и выигравшего войну, Давид Бен-Гурион понял, что настало время разобраться с нерешенным вопросом прошлого. Премьер-министр Израиля вызвал главу разведки новой страны и обратился к нему с особой просьбой: схватить одного из самых разыскиваемых нацистов, чтобы предать его израильскому суду. Бен-Гурион не сказал, кто именно должен быть пойман, предпочитая не выделять конкретную личность. Он лишь подчеркнул, что преступник должен прибыть в страну живым. Бен-Гурион знал, что суд над бывшим офицером Третьего рейха в Иерусалиме будет иметь огромное историческое значение[39]. Шел 1957 год, и в то время ходило много слухов о том, что видные нацисты, которым удалось бежать из Европы, спокойно живут на свободе, особенно в Латинской Америке. В список не пойманных крупных шишек входили Мартин Борман, личный секретарь Гитлера; Генрих Мюллер, глава гестапо; Адольф Эйхман, отвечавший за логистику при депортации евреев в концентрационные лагеря; и, конечно же, Йозеф Менгеле[40].

Первым приказом Иссера Хареля, командира «Моссада», своей команде был сбор всей информации о беглецах. Это задание, как, собственно, и само существование «Моссада», держалось в строгом секрете. Другие спецслужбы, такие как ЦРУ, знали об израильском агентстве и восхищались им. Несмотря на огромные заслуги «Моссада», Бен-Гурион запретил кому-либо публично говорить об агентстве, ответственном за шпионаж и сбор информации за рубежом. Операции проводились в тайне, без огласки и одобрения парламента, поскольку израильский лидер твердо верил, что безопасность молодого государства, окруженного враждебными арабскими странами, требует абсолютной секретности. Этот уровень сохранялся до тех пор, пока «Моссад» не осуществил эффектное похищение Эйхмана в Буэнос-Айресе, после чего о «Моссаде» и его эффективности стало известно по всему миру [207].

Среди всех известных нацистов, находившихся в бегах, Эйхман стал первой целью «Моссада» по той простой причине, что агентство обнаружило его адрес раньше других[41]. Все началось со случайного совпадения – или, точнее, с юношеского увлечения. Клаус, старший сын Эйхмана, учился в одной школе с Сильвией, дочерью Лотара Германа, немецкого еврея, переехавшего в Аргентину перед Второй мировой войной. Подростки были близки, и юноша часто посещал дом семьи Герман в пригороде Оливос. Несколько раз он делал антисемитские замечания, сетуя на то, что нацисты не уничтожили евреев раз и навсегда, а однажды упомянул, что его отец занимал важный пост в Третьем рейхе. Подробнее он о своей семье никогда не рассказывал и ни разу не приглашал Сильвию в свой дом [208]. Герман, потерявший в холокосте родителей, братьев и сестер, начал проводить собственное детективное расследование, чтобы выяснить, кем был этот мальчик. Он уже читал в аргентинской прессе, что Эйхман живет в Буэнос-Айресе, и, немного покопавшись, выяснил, что Клаус – сын нацистского чиновника. Герман решил разоблачить Эйхмана и тайно написал письма с предупреждением о местонахождении Эйхмана властям Германии и Израиля, однако сначала оба сообщения были проигнорированы.

Неизвестно, как одно из этих писем все же попало в руки Фрица Бауэра, генерального прокурора Франкфурта, но тот отнесся к этому вопросу серьезно и начал переписываться с Германом. В июне 1957 года прокурор предпринял первый конкретный шаг по проверке имеющейся у него информации и допросил свекровь Эйхмана, которая подтвердила, что ее дочь переехала в Америку. Казалось, все детали складываются в единое целое. Тогда Бауэр обратился в Центральное бюро по расследованию нацистских преступлений, попросив их передать Интерполу необходимость проведения международного розыска, на что получил неожиданный ответ. Учитывая, что в самом учреждении состояли бывшие нацисты, а потому оно не испытывало никакого энтузиазма по поводу их преследования, Бюро сообщило Бауэру, что не может удовлетворить его просьбу. Причина заключалась в том, что Эйхман обвинялся в «преступлениях политического и расового характера», выходящих за рамки деятельности Интерпола [209]. С этого момента Бауэр понял, что не может доверить немецким властям проведение этого расследования, и принял смелое решение: сотрудничать с израильтянами. Прокурор заручился поддержкой премьер-министра немецкой земли Гессен Георга Августа Цинна, однако передать информацию об Эйхмане иностранной спецслужбе, не встревожив при этом своих соотечественников, было непростой задачей.

Переживший холокост охотник за нацистами Симон Визенталь уже сообщил «Моссаду», что Эйхман находится в аргентинской столице, однако у него не было его точного местонахождения[42]. Партнерство с Бауэром могло раскрыть эту информацию, поэтому сотрудник «Моссада» согласился отправиться во Франкфурт в ноябре 1957 года, чтобы встретиться с прокурором. Встреча состоялась в секретном месте и стала началом плодотворного сотрудничества, несмотря на препятствия, с которыми столкнулась эта операция в самом начале.

Во время первого задания, в январе 1958 года, один из агентов понял, что адрес, указанный Бауэром, был неверным. Во время второй попытки они выяснили, что Герман ослеп в результате избиений гестапо в концентрационном лагере Дахау [210]. Это обстоятельство лишило его доверия – в конце концов, как он мог опознать Эйхмана, если не мог видеть [211]? Харель не хотел продолжать дорогое для «Моссада» расследование на другом конце земли, но Бауэр решил настойчиво добиваться от Израиля принятия мер, пока нацист снова не сбежал. В декабре 1959 года он отправился в Иерусалим и обратился с заявлением непосредственно к генеральному прокурору Израиля Хаиму Коэну. Бауэр сообщил, что бывший информатор СС подтвердил, что Эйхман действительно живет в Буэнос-Айресе под вымышленным именем Рикардо Клемент. Генеральный прокурор попросил Хареля возобновить дело [212]. В конце концов тот сдался и отправил в Аргентину главу отдела расследований «Моссада» Цви Ахарони. Помимо скрытых камер и средств связи, Ахарони пользовался поддержкой местной команды: историка Эфраима Илани, военного атташе Ицхака Элрона и молодых членов аргентинского сионистского движения, которые собирались репатриироваться в Израиль и хорошо знали Буэнос-Айрес и обычаи страны [213]. Ахарони пробыл в городе с февраля по апрель 1960 года и сыграл ключевую роль в поиске Эйхмана, обнаружив, что нацист переехал и теперь живет на улице Гарибальди, 6061, в Сан-Фернандо, на окраине города.

Разработав план до мельчайших деталей, команда «Моссада» высадилась в аргентинской столице, чтобы похитить человека, которого они назвали кодовым именем Диббук – в переводе с иврита это злой дух, овладевающий человеком.

Вечером 11 мая 1960 года Эйхман, возвращаясь домой с работы на заводе Mercedes-Benz, вышел из автобуса, как делал это каждый день в одно и то же время. В этот раз он немного припозднился, поскольку было уже восемь часов вечера. Он шел домой, держа одну руку в кармане, когда к нему подошел Цви Мальчин, один из израильских агентов, и сказал: «Momentito, señor» («Одну минуту, сеньор») [214]. Затем он схватил Эйхмана за руки, столкнул его в канаву и прыгнул на него сверху. Руководитель операции Рафи Эйтан шел прямо за ним. Эйхман закричал, однако поблизости никого не было. Его бросили в машину, где уже ждал другой агент, Ахарони, который по-немецки предупредил Эйхмана, чтобы он не создавал проблем, иначе его казнят на месте [215]. Ахарони блефовал, поскольку главная задача миссии состояла в том, чтобы доставить нациста в Израиль живым. Эйхман лишь ответил: «Я принимаю свою судьбу» [216].

Способ переправить его на другой конец света, не вызвав подозрений, был заранее детально продуман. Существовало два варианта: по морю – на судне, перевозившем мясо из Аргентины в Израиль, или по воздуху – на самолете израильской компании El Al, недостатком которой было отсутствие регулярных рейсов между двумя странами[43]. Командир «Моссада» выбрал второй вариант и нашел прекрасный предлог для чартерного рейса: посещение Аргентины делегацией израильских высокопоставленных лиц на празднование 150-й годовщины независимости страны. Ни один дипломат не мог предположить, что самолет затем используют для международного похищения. Оставалась еще одна небольшая проблема: самолет должен был вернуться только 20-го числа.

Во время девятидневного ожидания Эйхмана держали в плену в арендованном доме, где его допрашивал Ахарони, главный дознаватель Шин-Бет, службы внутренней безопасности Израиля. «Моссад» надеялся собрать больше информации о Менгеле. Бауэр выяснил, что он находится в Аргентине, однако у агентов не было его адреса. Эйхман бессовестно лгал, утверждая, что понятия не имеет, кто такой Менгеле. Харель не придал значения словам Эйхмана, поскольку был одержим идеей захвата сразу двух нацистов: он хотел посадить Менгеле и Эйхмана в один самолет. Рафи был категорически против, считая, что второе похищение может поставить под угрозу текущую операцию.

Харель упрямился и придумал предлог, чтобы позвонить в полицию Буэнос-Айреса и запросить информацию о Менгеле. К его удивлению, они сообщили адрес нацистского врача и сказали, что до недавнего времени тот жил в городе под своим настоящим именем. Командир решил поручить Ахарони выяснить местонахождение Менгеле, и Рафи пришлось отпустить своего главного дознавателя на новую миссию. Один из соседей Менгеле сообщил Ахарони, что тот находится в отпуске и должен вернуться через несколько дней. В то время Менгеле жил в Парагвае, однако часто приезжал навестить свою жену Марту и пасынка Карла-Хайнца, поэтому «Моссад» мог заполучить его в свои руки.

Агенты приняли решение немедленно вывезти Эйхмана в Израиль, а затем вернуться за Менгеле. Рафи и еще два человека остались в Буэнос-Айресе на случай его появления [217]. В день вылета Эйхмана усыпили и доставили в международный аэропорт Эзейза, перед этим выдав ему фальшивый израильский паспорт и одев в форму пилота авиакомпании, создавав впечатление, что он просто член экипажа, которому нездоровится [218].

Первоначально «Моссад» не собирался сообщать прессе об аресте до поимки Менгеле, чтобы не спугнуть его. Когда Бен-Гуриону сообщили об этом плане, он спросил, сколько человек уже знают, что Эйхман находится в Израиле. Ему ответили, что около шестидесяти. Он рассудил, что к этим людям также нужно добавить их жен и детей, что в общей сложности уже больше сотни человек. Слишком много людей, подумал он: пора сообщить новость всему миру[44].

Двадцать третьего мая 1960 года Бен-Гурион выступил в Кнессете, израильском парламенте, и объявил о поимке Адольфа Эйхмана. Эта новость потрясла весь мир. Эйхман был секретарем Ванзейской конференции, состоявшейся в январе 1942 года, на которой власти Третьего рейха координировали усилия по реализации «окончательного решения еврейского вопроса» – эвфемизма для массового истребления евреев. Вскоре после конференции Эйхман стал экспертом по насильственному перемещению гражданских лиц. Из страны в страну в оккупированной нацистами Европе евреев регистрировали, собирали и депортировали в центры уничтожения на Востоке. Перед тем как покинуть родные страны, их объявляли лицами без гражданства, что связывало руки другим и в то же время позволяло нацистам конфисковывать их имущество [219]. Двадцать лет спустя Эйхман попал в Израиль, страну, основанную людьми, которых он пытался истребить, однако вместо мести израильтяне подготовили все юридические формальности для судебного разбирательства, включая право на защиту.

На встрече со своим кабинетом, которая состоялась менее чем через неделю после объявления в Кнессете, Бен-Гурион объяснил свое решение:

Главное – не наказание, потому что я не вижу подходящего наказания за эти деяния. Что с того, что повесят человека, убившего миллионы детей, женщин и стариков? Я считаю, что важен сам суд… Мы должны раскрыть все, что нацисты сделали с евреями. Все это должно быть полностью описано во время суда. Это необходимо для нас. Есть новое поколение, которое что-то слышало об этом, но ничего не видело. Это необходимо для нас и для всего мира.

Он также отметил, что суд должен пройти в соответствии со всеми обычными процедурами, и его распоряжение было выполнено в точности [220]. Полиция допросила Эйхмана и провела расследование, после чего дело передали в прокуратуру. Обвинителем назначили Гидеона Хаузнера, главного прокурора [221]. Когда все это стало известно, Менгеле навсегда исчез из Аргентины, и агенты «Моссада», оставшиеся в Буэнос-Айресе, так его и не нашли.

Новость о похищении Эйхмана задела международное право и национальную гордость Аргентины. В результате правительство приняло радикальные дипломатические меры: отозвало посла Аргентины из Тель-Авива, передало дело в Совет Безопасности ООН и потребовало вернуть Эйхмана. Последнее требование может показаться немыслимым, однако стоит понимать, что для страны не может быть ничего более постыдного, чем столь вопиющее нарушение ее суверенитета. Бен-Гурион понимал, что миссия «Моссада» сопряжена с риском вызвать вражду между двумя странами. Чтобы успокоить ситуацию, израильское правительство направило Аргентине письмо с извинениями, ложно заявив, что аргентинские евреи сами схватили Эйхмана. Эта история звучала малоубедительно. Тогда израильтяне решили изменить стратегию и оказали давление на правительство Буэнос-Айреса, обвинив их в укрытии Менгеле, который все это время находился в Аргентине. Израиль использовал этот пример как доказательство того, что страна не стала бы сотрудничать, если бы Тель-Авив потребовал экстрадиции Эйхмана. На самом деле Германия действительно обращалась к Аргентине с просьбой выдать Менгеле в 1959 году, однако ничего не произошло. Совет Безопасности ООН встал на сторону аргентинцев и осудил Израиль, потребовав соответствующей компенсации. Этой резолюции ООН было достаточно, чтобы сгладить конфликт, и в августе 1960 года страны опубликовали совместную ноту, в которой объявили, что кризис исчерпан [222].

Напряжение в международной дипломатии ослабевало, однако в жизни Менгеле оно росло как никогда. Он знал, что израильтяне охотятся за ним, поэтому в конце концов решил исчезнуть не только из Аргентины, но и из Парагвая. Менгеле просчитал, что появление «Моссада» на ферме Альбана Круга в Хоэнау – лишь вопрос времени, и его друг, каким бы преданным он ни был, не сможет его защитить. «Для тебя война еще не закончилась. Будь осторожен», – предупредил Круг, когда они прощались. Другой друг Менгеле, летчик Рудель, также присутствовал при поспешном прощании и предоставил доктору контакты Вольфганга Герхарда, который окажет помощь в его следующем побеге. Тем временем Марта и Карл-Хайнц не смогли вынести жизни в бегах и решили вернуться в Европу [223]. Менгеле лишился семьи во второй раз. Вновь оказавшись один, в конце октября 1960 года он пересек границу с Бразилией, где ему предстояло провести следующие восемнадцать лет.

После того как Эйхмана вывезли в Израиль, Рафи пришел к выводу, что Менгеле больше не сунет носа в Аргентину, а сбежит в соседнюю страну. Вместо того чтобы сделать ставку на Бразилию, Рафи и двое его спутников сели на поезд до Чили. Они решили, что это прекрасная страна, более развитая, чем Парагвай и Боливия; к тому же у агентов там были знакомые, способные помочь. Не найдя никаких зацепок ни в Сантьяго, ни в Вальпараисо, «Моссад» отправился в Рио-де-Жанейро. После десяти дней безрезультатного путешествия агенты вернулись в Израиль [224]. Менгеле никогда не переставал бояться, что евреи его найдут, и селился в отдаленных местах, на фермах и на окраинах городских центров[45]. Судьба Эйхмана произвела на него глубокое впечатление.

В апреле 1961 года в Иерусалиме начался судебный процесс, вызвавший огромный интерес мировой прессы. В стеклянной кабине, в костюме и галстуке, Эйхман выслушал пятнадцать предъявленных ему обвинений, среди которых были «преступления против еврейского народа», «преступления против человечества», «военные преступления» и «членство во враждебной организации» [225, 226]. Показания дали более ста свидетелей, а обвинители представили в качестве доказательств около 1600 документов, на многих из которых стояла подпись самого Эйхмана. Опираясь на множество деталей, прокуроры представили судьям и общественности различные этапы холокоста: антисемитские законы, подстрекательство к враждебности против евреев, конфискацию имущества, заключение в гетто и концентрационные лагеря и, наконец, массовые убийства. Обвинение продемонстрировало, как Эйхман участвовал в каждом этапе процесса реализации «окончательного решения». Адвокат защиты, немец Роберт Серватиус, защищавший нескольких нацистов на Нюрнбергском процессе, не ставил под сомнение ни факты, ни подлинность документов. Его линия защиты заключалась в том, чтобы попытаться представить Эйхмана маленьким винтиком в огромной машине уничтожения. Серватиус пытался отстоять идею того, что у Эйхмана не было иного выбора, кроме как подчиняться приказам начальства. Суд отверг эти аргументы, сославшись на то, что доказательства ясно показывают, что Эйхман полностью отождествлял себя со своими обязанностями и был по-настоящему одержим идеей полного уничтожения евреев. Это стало очевидно, когда он взял на себя ответственность за депортацию сотен тысяч евреев из Венгрии в Освенцим в 1944 году [227].

Суд признал Эйхмана виновным по всем пунктам обвинения и приговорил его к смертной казни. Защита пыталась обжаловать это решение, но тщетно.

Апелляционный суд, высшая судебная инстанция Израиля, принял доводы Иерусалимского окружного суда с одним дополнением: обвиняемый не получал никаких вышестоящих приказов, поскольку сам являлся начальником и отдавал все приказы, затрагивающие еврейское население, до и во время войны [228]. Классический аргумент «подчинение вышестоящим приказам» с целью избежать ответственности за военные преступления, преступления против человечества или геноцид уже выдвигали в Нюрнберге, однако эта линия защиты не признается международным правом и в некоторых случаях служит лишь для смягчения приговора[46]. Эта позиция обусловлена тяжестью деяний, причинивших вред не только жертвам, но и обществу в целом. Эйхман просил помилования у президента Ицхака Бен-Цви, но тот его не удовлетворил. В полночь 31 мая 1962 года Эйхмана повесили, после чего кремировали, а прах развеяли в Средиземном море.

Адольф Эйхман стоит в стеклянной ложе и читает свое заявление перед судьями. На фотографии можно увидеть адвоката Эйхмана, Роберта Серватиуса, а также главного обвинителя Гидеона Хаузнера.

Дэвид Рубингер, Национальная коллекция фотографий семьи Прицкер, Национальная библиотека Израиля

После казни Эйхмана агенты «Моссада» вернулись в Южную Америку, твердо решив поймать Менгеле. Сбылся худший кошмар нацистского доктора: евреи шли прямо по его следу, и на этот раз у них были свежие зацепки. Агенты прочесывали район Хохенау в Парагвае, решив, что Менгеле, как новоиспеченный гражданин Парагвая, скорее всего, прятался среди большой немецкой колонии этого района. Это было верное предположение, однако агенты добрались туда слишком поздно, поскольку Менгеле не появлялся в Парагвае уже полтора года. Другая группа «Моссада» отправилась в Бразилию по двум следам: один привел их в Фос-ду-Игуасу, а другой – в Сан-Паулу. След в Фос-ду-Игуасу оборвался, однако вторая зацепка оказалась абсолютно верной, что было не удивительно, ведь «Моссад» получил ее в результате интенсивной работы[47]. Первым крупным успехом агентства стал контакт с журналистом Виллемом Сассеном, вхожим в круг нацистских эмигрантов Буэнос-Айреса. Сассен записал несколько часов признаний Эйхмана о его работе во время Второй мировой войны, изначально планируя использовать записи для своей книги, однако в итоге он продал их журналам Life в США и Stern в Германии. Учитывая связь Сассена с Эйхманом, агенты рассудили, что журналист вполне мог знать, где находится Менгеле. Информации о местонахождении доктора у Сассена не было, однако он знал единственного человека в Европе, находившегося с беглецом в прямом контакте: «Мистера Х». Глава «Моссада» поручил Ахарони убедить Сассена сотрудничать с израильтянами. Помимо использования своих навыков опытного дознавателя, Ахарони предложил журналисту ежемесячную выплату в размере 5000 долларов за помощь. Таким образом, агенту удалось заставить Сассена раскрыть личность таинственного «мистера Х»: им оказался не кто иной, как летчик Ганс-Ульрих Рудель [229]. Около десяти агентов начали следить за Руделем и выяснили, что раз в полгода он ездит из Германии в Бразилию, чтобы привезти деньги[48].

В конце июня 1962 года Сассен отправил телеграмму, сообщив «Моссаду» о скором прибытии Руделя в Сан-Паулу. Журналист также передал агентам имя и номер телефона аптекаря по имени Роберт Шведес, в доме которого обычно останавливался бывший летчик. Как только Рудель приземлился в городе, агенты начали наблюдение и, увидев, как летчик садится в белый автомобиль с откидным верхом, решили выяснить личность владельца автомобиля. Номерной знак вывел их на некоего Вольфганга Герхарда. Впервые агенты услышали имя главного покровителя Менгеле в Бразилии, однако в тот момент они еще не знали, как тесно связаны эти два человека.

На следующий день, когда Рудель уехал в Асунсьон, «Моссад» начали следить за Герхардом. Ахарони выяснил, что он живет в доме, расположенном в сельской местности в двенадцати милях от центра города, и часто посещает ферму на окраине Сан-Паулу, стоящую на грунтовой дороге, проходящей рядом с шоссе Режиса Биттенкурта, главной артерией, соединяющей Сан-Паулу с южным регионом страны [230].

«Моссад» планировал эту операцию не меньше четырех лет, сразу после того, как Бен-Гурион отдал приказ выслеживать нацистов. Как только израильтянам стало ясно, что большинство беглецов проживают в Панаме, Гватемале, Аргентине или Бразилии, Рафи, командовавший оперативным отделом, осознал необходимость вербовки в этих странах агентов, свободно говорящих на местных языках [231]. Примерно в 1958 году, задолго до того, как Менгеле пересек бразильскую границу, Рафи попытался найти в Израиле человека, у которого могли бы быть контакты в Бразилии. Так он познакомился с врачом Самарио Хайчуком, а через него – с его братом Игалем. Тридцатидвухлетний Игаль родился в Президенти-Венсеслау, глубинке штата Сан-Паулу, и свободно говорил на португальском, а сейчас проживал в Израиле в южном кибуце Брор-Хаил вместе с другими бразильскими иммигрантами [232]. Игаль казался идеальным кандидатом для миссии в штате Сан-Паулу, к тому же он обладал региональным акцентом. Когда с ним связались по поводу миссии, он сразу же согласился; «Моссад» успешно завербовал своего первого бразильского агента[49].

Рафи, как и в случае с поимкой Эйхмана, снова возглавил операцию и отправился в Бразилию. Несмотря на конфликт с Аргентиной, израильтяне решили не обращаться к бразильским властям за помощью в аресте Менгеле. По мнению «Моссада», Менгеле находился под защитой лояльных европейских иммигрантов и любое общение с бразильскими властями могло лишь привести к его очередному побегу и исчезновению. Даже рискуя вызвать новый дипломатический кризис, на этот раз с Бразилией, «Моссад» предпочел провести операцию самостоятельно, не ставя в известность бразильское правительство. Помимо Рафи, в команду вошли Цви Ахарони и завербованный бразилец Игаль Хайчук.

Агенты разъезжали по грунтовым дорогам пригородов Сан-Паулу и выдавали себя за покупателей недвижимости, пытаясь найти любую информацию [233]. Игаль отвечал за то, чтобы разговаривать с людьми на португальском языке. Несмотря на отсутствие опыта в шпионаже, его роль была крайне важна: без его участия израильским агентам, выглядевшим как гринго[50], пришлось бы задавать бразильцам вопросы на английском языке. Такой вариант не только бы не привел к результату, но и навлек на агентов подозрения местных и, возможно, насторожил бы беглеца. «Моссад» не знал, что в то время Менгеле жил в Серра-Негра вместе с семьей Стаммер, что не мешало ему часто посещать ферму Герхарда.

Команда «Моссада» провела в разъездах около десяти дней, пока внезапно не наткнулась на Менгеле, разъезжающего в компании друзей совсем без охраны. Рафи подумал, что они могли бы убить его прямо там; вместо этого агенты просто сделали фотографию, чтобы иметь вещественное доказательство результатов их поисков.

Найдя Менгеле, израильтяне не собирались хватать его сразу. Обнаружив цель, «Моссад» придерживался привычной тактики, предусматривающей четкий пошаговый подход. Первый этап операции заключался в сборе всевозможной информации о человеке. На втором этапе на основе собранных данных составлялся план, включавший в себя точную роль каждого агента и четкий способ доставки цели в Израиль. Третий этап заключался в подготовке к выполнению различных частей плана. Поимка цели была только финальным, четвертым этапом. Рафи верил, что, подобравшись так близко, они точно смогут поймать Менгеле. Все, что им было нужно,– это время[51].

Только времени у них как раз и не было. Когда агенты находились на первом этапе операции, им было приказано немедленно вернуться в Израиль. Двадцать второго июля 1962 года газеты Египта, главного врага Израиля в то время, внезапно опубликовали новости об успешном испытании четырех ракет, способных поразить любую точку к югу от Бейрута. Вся территория Израиля оказалась под угрозой. Несколько недель спустя стало известно об участии немецких ученых в разработке этих ракет, что воскресило болезненные воспоминания и страхи среди евреев. Проект возглавляли два бывших нациста, которые работали над созданием бомб V-1 и V-2, предшественников ракет дальнего действия. Все это происходило под носом у «Моссада». Харель привел в боевую готовность всех своих агентов и использовал все возможные стратегии, чтобы остановить ракетный проект Египта: убийства, посылки с бомбами, запугивание.

Когда Харель слил в прессу ложную информацию о том, что немцы создают атомную бомбу, это стало последней каплей. Эта новость повергла население в панику и привела к огромным политическим потерям для страны. Харель вступил в конфликт с Бен-Гурионом и был вынужден уйти в отставку. Сам премьер-министр, основатель государства Израиль, потерял поддержку в своей партии и тоже покинул пост [234]. Новое правительство решило, что у спецслужб будут другие приоритеты, кроме охоты на нацистов. Израиль решил, что месть бесполезна, поскольку для этих убийц все равно не существует достойного наказания; суда над Эйхманом было достаточно. Новый командир «Моссада» Меир Амит, возглавивший военную разведку, приказал агентам: «Оставьте Менгеле в покое, у меня есть для вас другая работа»[52]. На этом охота «Моссада» за Менгеле закончилась, по крайней мере на время.