Таинственная организация, известная как «Одесса», обширная и мощная подпольная сеть, якобы помогавшая бывшим членам СС, существовала лишь в воображении охотников за нацистами и тех, кто испытывал ностальгию по гитлеровскому режиму. В тюремных лагерях послевоенной Европы «Одесса» была паролем, который бывшие эсэсовцы использовали для идентификации друг друга; со временем она превратилась в мифическую сущность, подпитываемую книгами и фильмами. В последние годы раскрытые секретные документы в США и Европе подтвердили, что на самом деле ее никогда не существовало в том виде, в каком ее представляли себе некоторые обыватели. Для бывших нацистов существовал лишь маршрут побега в Южную Америку, поддерживаемый различными учреждениями, в том числе Ватиканом [180].

Верно и то, что нацисты – и немцы в целом – создавали общины в разных частях Америки. Вполне естественно, что бывшие немецкие офицеры помогали друг другу на новых местах, однако их отношения были изменчивы и варьировались в зависимости от личных контактов каждого. Руководство СС не имело никакой сети, способной помочь в случае необходимости. Скорее члены организации полагались на добрую волю местных сторонников позднего Третьего рейха. Главным среди них был сам президент Аргентины Хуан Доминго Перон. Аргентинский президент давно интересовался Бенито Муссолини и нацизмом в целом и взахлеб читал книги о фюрере, включая «Майн кампф». Восхищаясь нацизмом, Перон считал Нюрнбергский трибунал позором и разработал схему, которая должна была способствовать бегству нацистов в его далекую страну [181]. Сразу после прихода к власти в 1946 году Перон назначил священника из католической церкви руководителем аргентинской иммиграционной делегации в Европе, которая базировалась в Риме. Отцу Хосе Клементе Сильве было поручено организовать переезд четырех миллионов европейцев в Аргентину и дана особая рекомендация: осуществлять подпольную перевозку людей без документов. Именно так после Второй мировой войны в Буэнос-Айрес прибыло огромное количество нацистов [182].

Аргентинская столица с гордостью считала себя Парижем Южной Америки, во многом благодаря своей архитектуре и культурной утонченности, о чем говорят многочисленные театры, книжные магазины и широко тиражируемые газеты. Буэнос-Айрес можно рассматривать как одинокий форпост европейской цивилизации, как описывал его президент Доминго Сармьенто в конце XIX века. Все великолепие Буэнос-Айреса родилось в его золотой век, когда страна была крупным экспортером кожи, мяса и сельскохозяйственной продукции и оправдывала надежды стать центром власти на американском континенте. Порт в устье реки Плейт обеспечил стране выход на международный рынок, а в 1880 году Аргентинский конгресс выбрал город столицей Аргентинской Республики. Буэнос-Айрес Перона сохранил наследие славного прошлого страны, добавив к нему бурную деятельность рабочего движения и профсоюзов под опекой государства.

Своей харизмой и популярностью среди масс Перон привлекал тысячи людей на свои речи, которые он произносил с балкона Каса Росада, президентского дворца, вместе со своей второй женой Эвитой, вскоре ставшей национальной иконой. Желая войти в историю как воодушевляющий массы лидер, Перон предпочел скрыть от официальных источников один аспект – свои связи с нацистами[37]. Одним из его нацистских друзей был Ганс-Ульрих Рудель, самый орденоносный пилот Люфтваффе, ВВС Германии, проживавший в Буэнос-Айресе с 1948 года. Рудель помогал модернизировать аргентинские ВВС и, в свою очередь, получал правительственные контракты и лицензии. Он с сочувствием относился к товарищам, недавно прибывшим из Германии, и совместно с Константином фон Нойратом, сыном министра иностранных дел Германии в первые годы нацистского режима, организовал чрезвычайный фонд для оказания помощи немецким иммигрантам. Фонд занимался отправкой посылок, денежными переводами и юридическим представительством. Дружба Руделя с Пероном значительно помогала работе фонда, оказавшим помощь многим немцам, в том числе и Менгеле [183].

Беглецы-нацисты без труда вписались в население Буэнос-Айреса, затерявшись среди значительного числа европейских иммигрантов. Кроме того, в городе и его окрестностях еще до войны обосновалась большая немецкая община, поэтому на улицах нередко можно было услышать немецкую речь. Оставался вопрос, что делать с таким количеством неработающих бывших нацистских офицеров, однако Перон нашел решение и для этой проблемы. Правительство наняло компанию Capri, недавно созданную аргентинцами и немцами, для строительства гидроэлектрической плотины в городе Тукуман на севере Аргентины. На самом деле это было место работы для технократов Третьего рейха; например, среди ее сотрудников числился бывший подполковник СС Адольф Эйхман. Аргентинцы шутили, что название компании – Compañía Argentina para Proyectos y Realizaciones Industriales, CAPRI (дословно – Аргентинская компания промышленных проектов и реализаций, то есть предприятий,) – следовало бы изменить на Compañía Alemana para Recién-Inmigrados (Немецкая компания для новых иммигрантов) [184]. Учитывая обширность связей Перона с нацистами, Менгеле и сам мог быть тесно связан с аргентинским лидером. Под конец жизни Перон рассказал одному журналисту, что в президентскую резиденцию в Оливосе приходил эксперт по генетике и развлекал его рассказами о своих удивительных достижениях. Президент сказал, что, если он правильно помнит, этого самодовольного баварца звали Грегором [185].

Именно имя Гельмута Грегора значилось в паспорте Красного Креста Менгеле, и под ним он прожил первые годы в Буэнос-Айресе. По прибытии в город в сентябре 1949 года у него возникли проблемы с таможенным инспектором, который захотел досмотреть один из его чемоданов, именно тот, где находились его исследовательские заметки. Менгеле утверждал, что это всего лишь «биологические записи». Не поняв ни слова, инспектор пожал плечами и отпустил его. В новой стране Менгеле предпочитал скрывать свой статус врача и на первое время устроился плотником в муниципалитете Висенте-Лопес, в северной части Большого Буэнос-Айреса, районе, традиционно ассоциировавшемся с высшим классом. Эта работа давала право на спальню, которую Менгеле делил с инженером. Сосед по комнате вскоре заподозрил, что он врач, увидев в его багаже медицинское оборудование. Менгеле пытался все отрицать, но в конце концов раскрыл правду, когда дочь инженера заболела и нуждалась в лечении. Об этом Менгеле написал в своем дневнике, после чего взял длительный перерыв и возобновил записи лишь спустя десять лет [186].

После первых мрачных недель Менгеле переехал в лучшее место: дом в колониальном стиле в районе Флорида, также в Висенте-Лопесе. Его владельцем был Жерар Мальбранк, сторонник нацизма, открывший свои двери для круга аргентинцев и немцев, восхищавшихся Третьим рейхом. Каждый новый друг знакомил Менгеле со следующим, и так он обзавелся довольно широкой сетью покровителей. Одним из первых его знакомых стал голландский журналист Виллем Сассен, который также состоял в СС. Сассен приобрел известность среди немцев-нацистов тем, что писал статьи для крайне правого журнала Der Weg, который издавался в Буэнос-Айресе и нелегально распространялся в Западной Германии. Сассен познакомил Менгеле с Адольфом Эйхманом и Гансом-Ульрихом Руделем. Отношения между Менгеле и Эйхманом не сложились, чего нельзя сказать о Руделе. Последний даже сопровождал Менгеле в его первых поездках в Парагвай в поисках покупателей сельскохозяйственной техники для компании отца Менгеле в Германии. У Руделя, особо почитаемого пилота Гитлера, были тесные связи не только с Пероном, но и с парагвайским диктатором Альфредо Стресснером, сыном баварского иммигранта.

После пяти лет жизни под именем Гельмута Грегора простая бюрократическая процедура позволила Менгеле чувствовать себя более спокойно и меньше заботиться о сохранении маскировки. В 1954 году Ирен подала на развод в Германии, и ему пришлось подписать доверенность в посольстве под своим настоящим именем [187]. Брак не выдержал расстояния, не говоря уже о подпольной жизни, и Ирен захотела выйти замуж за другого мужчину. После развода Менгеле снял половину дома в Оливосе, районе Большого Буэнос-Айреса, где проживало много немцев, и начал принимать гостей из Европы: своего отца Карла, сотрудника компании Ганса Зедльмайера, брата Алоиса и невестку Рут. Семейные деньги Менгеле вложил в небольшую столярную мастерскую. Бизнес начал процветать, и в итоге на Менгеле работало полдюжины человек [188]. Все шло хорошо, пока в сентябре 1955 года государственный переворот не вынудил Перона бежать из Аргентины и отправиться в изгнание. Нацистская община Буэнос-Айреса в шоке и ужасе ожидала, что ожидает их с потерей своего покровителя, однако вскоре стало очевидно, что их опасения оказались беспочвенными. Вновь установленная в Аргентине военная диктатура закрыла Национальный конгресс и сместила членов Верховного суда, но сохранила нацистам статус-кво.

Через год после переворота Менгеле отправился в путешествие в Швейцарию, где встретился со своим сыном Рольфом, племянником Карлом-Хайнцем и Мартой, вдовой его брата Карла. Это был первый и, по-видимому, последний визит Менгеле в Европу после войны. Судя по всему, он путешествовал под именем Гельмута Грегора, которое использовал в Аргентине, однако детям представлялся как «дядя Фриц». Марта, очевидно, знала, кто он такой (Менгеле был ее деверем), и вскоре они сблизились и стали парой. Через несколько месяцев после поездки Менгеле почувствовал себя достаточно безопасно, чтобы открыто жить под своим настоящим именем в Буэнос-Айресе. Решив похоронить Гельмута Грегора, он подал заявление на получение аргентинского удостоверения личности, а для этого ему понадобился документ из немецкого посольства, подтверждающий, что он действительно Йозеф Менгеле.

Посольство без проблем выдало ему новый документ, что дает понять: немецкие власти точно знали о местонахождении Менгеле.

С новым удостоверением Менгеле смог получить ипотечный кредит на покупку дома в Оливосе, недалеко от резиденции президента Аргентины. Марта и Карл-Хайнц переехали в Буэнос-Айрес к Менгеле. Его отец предложил ему деньги, чтобы он стал партнером в фармацевтической компании Fadro Farm, а позже у него появилась возможность снова работать в области медицинских исследований, проводя опыты по лечению туберкулеза – но на этот раз не на людях, как это было в Освенциме [189]. Новая жизнь Менгеле начала обретать форму. В июле 1958 года он вместе с Мартой отправился в Уругвай, где они официально поженились в Нуэва-Хельвеции, швейцарском поселении в восьмидесяти милях от Монтевидео. Пара провела там восемь дней, а затем вернулась в Буэнос-Айрес [190]. Обретя жену, долю в компании и дом, с пасынком на руках, Менгеле, казалось, пустил корни. Однако его комфортному и спокойному образу жизни вскоре пришел конец благодаря некоторым людям, которые были полны решимости не позволить забыть его чудовищные преступления, совершенные в Освенциме.

В то время как Менгеле обустраивался в Аргентине, правосудие Западной Германии начало предпринимать свои первые шаги против нацистских военных преступников. Через месяц после его свадьбы в Уругвае, в августе 1958 года, в Ульме, городе, расположенном менее чем в двадцати пяти милях от Гюнцбурга, малой родины Менгеле, состоялся суд над десятью членами айнзацгруппы. Айнзацгруппы, мобильные подразделения по уничтожению людей, несли ответственность за одни из самых жутких сцен Второй мировой войны. Эти эскадроны смерти продвигались вместе с немецкими войсками и расстреливали евреев, сначала только мужчин, а затем и всю еврейскую общину в небольших городах по всей Восточной Европе [191]. По оценкам, они погубили 1,5 миллиона человек [192].

Суд в Ульме состоялся по воле случая. Главный обвиняемый, Бернхард Фишер-Шведер, потерял работу коменданта местного лагеря беженцев и подал иск, чтобы его вернули на государственную службу. Только вот иск обернулся против него самого: помимо отказа восстановления в должности, чиновники обнаружили его гнусное прошлое офицера СС и начальника полиции. Шведер командовал Тильзитской айнзатцгруппой, ответственной за гибель 5502 гражданских лиц в Литве в 1941 году. Он и еще девять его товарищей были приговорены к тюремному заключению на срок от трех до пятнадцати лет, что кажется незначительным наказанием по сравнению с масштабами совершенных преступлений [193]. Причина столь мягких приговоров крылась в немецком уголовном кодексе, согласно которому исполнители смертельных приговоров считались лишь соучастниками или пособниками убийств, а основная вина ложилась только на нацистских лидеров [194]. В любом случае это был первый крупный процесс по делу о преступлениях, связанных с массовым истреблением людей, проведенный в немецком суде [195]. Для Менгеле это могло стать достаточным поводом для беспокойства, поскольку суд в Ульме показывал, что по крайней мере часть немецкого общества начинает смотреть на военные преступления нацистов другими глазами. Если раньше большинство немцев хранили абсолютное молчание, опасаясь коллективной ответственности за холокост, то теперь многие начали поддерживать наказание военных преступников. Процесс в Ульме стал переломным моментом в жизни Западной Германии, когда страна начала примиряться со своим нацистским прошлым.

Первые практические последствия этих перемен проявились очень быстро. В декабре 1958 года по инициативе министров юстиции и сенаторов немецких земель было создано Центральное управление по расследованию нацистских преступлений, расположенное в Людвигсбурге. Поиск преступников, свободно живущих в немецком обществе, больше нельзя было оставлять на самотек. Теперь немцы были готовы к систематизированной работе по выявлению и привлечению к ответственности виновных в военных преступлениях. Прокуроры оценивали жалобы со всего мира, определяли, кто должен быть привлечен к ответственности, проводили предварительное расследование, а затем распределяли дела по компетентным юрисдикциям в соответствии с местом проживания обвиняемого [196]. Эрвин Шюле, прокурор на ульмском процессе, стал первым руководителем Управления, которое работает до сих пор и ставит своей главной задачей поиск всех виновных и соучастников убийств, совершенных во времена Третьего рейха, независимо от их возраста [197]. По этой причине до сих пор можно увидеть в новостях немцев (большинству из них больше ста лет, поскольку Третий рейх пал восемьдесят лет назад), которые работали в концлагерях и теперь предстали перед судом. Как сказал нынешний глава Центрального управления, когда в Германии обвиняют в убийстве, возбуждение дела является не вопросом выбора, а юридическим обязательством[38].

Одно из множества писем, направленных в Центральное управление, было написано Эрнстом Шнабелем, автором успешной книги о знаменитой еврейской девочке-подростке Анне Франк. Шнабель получил донесение на Менгеле от анонимного молодого читателя и решил передать его в суд, поскольку считал Менгеле одним из самых жестоких людей в Освенциме. Эрвин Шюле отнесся к делу очень серьезно и направил донесение в компетентный орган, в данном случае в прокуратуру города Мемминген, расположенного недалеко от Гюнцбурга. Глава Центрального управления сообщил местному прокурору, что получил информацию о том, что отец Менгеле отправил автомобиль своему сыну в Аргентину, и поэтому таможенные органы должны знать, где он живет. При этом чиновник посоветовал прокуратуре провести расследование, не ставя семью в известность. Полиция Гюнцбурга выполнила просьбу и направила в прокуратуру Меммингена досье на Менгеле, в котором был указан адрес, зарегистрированный на момент его развода: 1875 Calle Sarmiento, Olivos [198].

Параллельно с Центральным управлением обвинение против Менгеле попало на стол прокурора Фрайбурга благодаря неустанным усилиям еще одного человека – Германа Лангбейна. Помимо того, что Лангбейн пережил холокост и занимал должность генерального секретаря Международного комитета Освенцима, он также работал секретарем доктора Эдуарда Виртса, главного врача лагеря. Благодаря своему положению Лангбейн был одним из основных свидетелей работы Менгеле. Он написал письмо, в котором перечислил девять уголовных обвинений против нацистского доктора. Поскольку нынешнее местонахождение Менгеле было ему неизвестно, Лангбейн обратился к прокурору Фрайбурга, так как Менгеле жил там с Ирен до ухода на войну. Воспользовавшись помощью Лангбейна, прокурор потратил шесть месяцев на подготовку дела и 25 февраля 1959 года получил ордер на арест нацистского доктора [199].

В то же время, в начале 1959 года, Фриц Бауэр, впоследствии ставший всемирно известным генеральным прокурором Франкфурта, также получил документы по Освенциму, включая список членов СС, работавших в лагере. Бауэр проявлял большой интерес к этой теме, поскольку сам был евреем и пережил холокост только потому, что ему удалось бежать из нацистской Германии. Решив проконтролировать это дело, генеральный прокурор обратился в Федеральный суд, который согласился передать все расследования по концлагерю в прокуратуру Франкфурта [200]. Наконец-то немецкое правосудие заинтересовалось выяснением того, что происходило в крупнейшем нацистском лагере смерти.

Подготовка к освенцимскому процессу была долгой. Только за первый год в Германии и за рубежом прослушали показания более 350 свидетелей. Чем больше говорили выжившие, тем чаще всплывало имя Менгеле. На основании новых обвинений 5 июня 1959 года суд во Фрайбурге выдал второй ордер на его арест [201]. Ордер разошелся по полицейским участкам Германии и достиг Министерства иностранных дел. Через два дня власти в Бонне связались с посольством в Буэнос-Айресе. Казалось, что экстрадиция Менгеле – лишь вопрос времени, однако процесс застопорился с самого начала. Немецким послом в Аргентине в то время был Вернер Юнкерс, бывший нацист, занимавший пост уполномоченного представителя рейхсминистра иностранных дел в Югославии. Он утверждал, что не помнит ничего, связанного с Менгеле. Кроме того, в посольстве имелись только устаревшие адреса. Из-за отсутствия интереса к делу прошло больше года, прежде чем запрос немецких властей дошел до Буэнос-Айреса [202]. Поскольку аргентинские власти не знали, где находится Менгеле, Западная Германия предложила вознаграждение в 20 000 дойчмарок тому, кто предоставит информацию, способствующую его поимке. Это был первый случай, когда немецкое правительство предложило деньги за поимку нацистского преступника [203].

В этот момент немецкая и международная пресса наконец заинтересовалась делом Менгеле. История привлекла большое внимание: врач СС, обвиненный в ужасных преступлениях в Освенциме, пережил войну, однако исчез в Южной Америке при поддержке своей буржуазной семьи и местных властей.

Менгеле же покинул Аргентину за месяц до второго приказа о своем аресте. Он оставил Марту и Карла-Хайнца и в одиночку переехал в Хоэнау, небольшой городок в Парагвае, основанный иммигрантами немецкого происхождения, покинувшими бразильский штат Риу-Гранди-ду-Сул в начале XX века. Больше года он находил приют на ферме нациста-кардинала Альбана Круга, с которым его познакомил друг Ганс-Ульрих Рудель. В этом далеком уголке мира, въехав в страну по девяностодневной визе, Менгеле объезжал фермы, пытаясь продать сельскохозяйственную технику своего отца. Однако с выписанным ордером на его арест в Германии и поступившим требованием об экстрадиции жизнь в Буэнос-Айресе уже не представлялась возможной. Менгеле счел, что продолжать жить в аргентинской столице слишком опасно, и подал заявление на получение парагвайского гражданства. Западная Германия и Парагвай не заключали соглашения об экстрадиции, и диктатор Альфредо Стресснер, несмотря на свои немецкие корни, не выдал бы одного из своих граждан [204]. Менгеле мог быть здесь в безопасности и избежать тюрьмы. Однако для получения парагвайского гражданства требовалось прожить в стране не менее пяти лет. Эта тупиковая ситуация быстро разрешилась с помощью двух друзей: Вернера Юнга, немецкого нациста, который иммигрировал в Парагвай еще до войны, и Алехандро фон Экштейна, бывшего капитана парагвайской армии и друга диктатора Стресснера. Они оба подтвердили, что Менгеле жил в окрестностях Асунсьона почти шесть лет [205]. Эта ложь сработала: в ноябре 1959 года запрос был удовлетворен, и беглец от немецкого правосудия стал парагвайским гражданином «Хосе Менгеле».

Нацистское сообщество Буэнос-Айреса изменилось со времен расцвета Перона. Сторонники рейха стали сторониться Эйхмана, в чем Клаус, его старший сын, обвинил Менгеле. По словам Клауса, Менгеле говорил своим знакомым, что находиться рядом с Эйхманом слишком рискованно [206]. После процесса в Ульме атмосфера в Германии также существенно изменилась – интерес к преследованию нацистских преступников повысился. По этой причине Менгеле отдалился от Эйхмана и всех других своих бывших соратников из Буэнос-Айреса. В своем дневнике он записал, что, по мнению его друзей, он слишком остро отреагировал на происходящее, сбежав из Аргентины в Парагвай. На самом же деле осторожность Менгеле уберегла его, а никудышная маскировка Эйхмана под вымышленным именем Рикардо Клемента привела к тому, что его нашли, арестовали, отдали под суд и повесили.