Наступил новый год войны, но он ощущался по-другому. Близился конец Третьего рейха. Новогодняя речь Гитлера по радио была настолько монотонной и так контрастировала с воодушевлением его предыдущих публичных выступлений, что многие немцы решили, что ее записали заранее или подделали. В очередном бреду фюрер заявил солдатам, что Германия сейчас ведет беспощадную борьбу за свое существование против международного еврейского заговора, целью которого является истребление немецкого народа [150]. Ничто уже не могло спасти рейх, однако евреи здесь явно были ни при чем. В тот момент падение Восточного фронта вдоль Вислы было лишь вопросом времени. От Балтики до Адриатики Советский Союз мобилизовал почти семь миллионов человек, стремительно продвигавшихся на запад по нескольким фронтам. Больше всего Гитлер беспокоился за Будапешт, который советские войска окружили на следующий день после Рождества. Фюрер не позволил немецким войскам сдать европейскую столицу и настоял на том, чтобы они защищали город до конца.
Освенцим завалило снегом. Те эсэсовцы, что не дезертировали, почти всегда были пьяны. Ходили слухи, что Менгеле уже покинул концлагерь, который стал называться «трудовым», как будто это могло стереть творившиеся там ужасы. «Раус! Раус!» – кричали охранники, пытаясь вывести заключенных из бараков. «Мы забираем вас для вашей же защиты!» – повторяли они. Семнадцатого января вереницы узников отправились пешком в другие концентрационные лагеря, все еще находившиеся под властью рейха. Во время «маршей смерти», как их позже стали называть, всех, у кого не хватало сил идти, расстреливали и бросали. По мере того как узники шли, на дорогах появлялось все больше и больше трупов. Во время многочасовых маршей чешская художница Дина Готлибова постоянно смотрела на ноги своей матери, чтобы убедиться, что находится рядом с ней. Это был двадцать второй день рождения Дины, и они с матерью ели снег, чтобы утолить нестерпимую жажду [151]. После трех дней ходьбы без еды обеих женщин снова посадили в вагон для скота. Как и по дороге в Освенцим, в концентрационный лагерь Равенсбрюк они снова ехали, как сардины в банке. Несмотря на страдания и голод, которые были сильны как никогда, в воздухе витало ощущение, что все подходит к концу – Третий рейх разваливается.
В ночь на 17 января доктор Нишли все еще находился в Освенциме и решил лечь спать пораньше. Около полуночи, проснувшись от звуков взрывов и пулеметов, Нишли побежал звать своих товарищей. Они быстро надели теплую одежду и приготовились к походу, распихав по карманам банки с едой, лекарства и сигареты. Температура на улице понизилась до -10 °C, если не больше. Комнаты охранников, где хранились архивы лагеря Биркенау, подожгли. Перед воротами лагеря Нишли наткнулся на три тысячи заключенных, ожидавших приказа о выходе. Не раздумывая, он, следуя примеру участников зондеркоманды, смешался с толпой, чтобы избежать опасности быть убитым эсэсовцами за то, что слишком много знал. Примерно в час ночи он увидел, как последние нацисты покидают лагерь. Свет отрубили, и Биркенау погрузился во тьму. Группа Нишли покинула лагерь в сопровождении эсэсовцев. Они прошли несколько миль, пока не наткнулись на советских военных, принявших ряды заключенных за вражеский отряд. Началась стрельба; Нишли и другие заключенные спрятались в траншее на обочине дороги и сумели спастись, несмотря на перекрестный огонь. Когда все успокоилось, они продолжили свой путь [152]. С 17 по 21 января около пятидесяти шести тысяч заключенных покинули Освенцим и его подлагеря, направившись на запад. По крайней мере девять тысяч умерли по дороге, но, скорее всего, их число достигает пятнадцати тысяч [153].
Близнецы Ева и Мириам Мозес, подопытные Менгеле, остались в Освенциме. Услышав об уходе заключенных из лагеря, Ева сказала Мириам, что никуда не пойдет. Несмотря на детский возраст, она понимала, что раз нацисты не особо хорошо относились к заключенным, пока выигрывали войну, то вряд ли станут терпимее, когда проигрывают ее. Исходя из этого, две десятилетние девочки решили остаться, как и другие близнецы. К счастью для них, никто из охранников не вернулся, чтобы проверить, действительно ли бараки пусты. Дети бродили по лагерю в поисках еды и теплой одежды. Ева нашла пару туфель в «Канаде», знаменитой кладовой, где хранились украденные у евреев личные вещи. Однажды она вышла за хлебом и услышала звук мотора джипа: четверо нацистов вернулись в лагерь и расстреливали из пулеметов всех оставшихся. Ева потеряла сознание и упала на землю, что, вероятно, спасло ей жизнь. Когда она поднялась, вокруг нее лежало несколько тел [154].
Больных также оставляли в больницах и лазаретах Освенцима. Нацисты решили, что тех, кто был слишком слаб, чтобы ходить, следует казнить, однако приказ об уничтожении исполнить не успели. Немцы предпочли спасти свою шкуру и бежать, а не дожидаться Красной армии. В итоге больным повезло больше, чем тем, кого вынудили покинуть Освенцим пешком. Примо Леви, итальянский химик, ставший впоследствии одним из главных свидетелей, описавших ужасы Освенцима, едва мог радоваться побегу немцев: «Если бы я тогда мог чувствовать, как нормальный человек, это был бы чрезвычайно волнующий момент» [155].
Советские войска приближались. Они без труда заняли оставленный немцами Краков, чего нельзя сказать об освобождении Освенцима, где батальон под командованием украинского майора Анатолия Шапиро столкнулся с жестким сопротивлением нацистов. Половина из девятисот его бойцов погибла в боях. Немцы установили по пути следования мины, чтобы затруднить доступ к Освенциму.
Двадцать седьмого января майор Шапиро, по иронии судьбы еврей, стал первым, кто открыл ворота под печально известной надписью «Arbeit macht frei». Внутри военные обнаружили семь тысяч человек. От большинства из них остались лишь кожа да кости; у многих даже не было обуви, чтобы выдержать мороз польской зимы.
Это были ходячие мертвецы, почти не отреагировавшие на освобождение лагеря. Несколько человек, еще способных говорить, спросили, правда ли, что их освобождают. Сотрудники Красного Креста сразу же начали готовить куриные и овощные супы, но многие заключенные не могли есть из-за атрофии желудков [156].
Между уходом «маршей смерти» и приходом Красной армии прошло десять дней. В Освенциме осталось около пятисот детей и подростков в возрасте до пятнадцати лет. Большинство из них были истощены и страдали от недостатка витаминов, многие болели туберкулезом. Все они весили как минимум на десять фунтов меньше нормы, а некоторые – и на все сорок [157]. Среди них были Ева и Мириам Мозес. Сестры-близнецы фигурируют на известных снимках освобождения Освенцима, где дети демонстрируют камере татуировки на руках. Этот фильм снят советской военной съемочной группой при освобождении Освенцима в январе 1945 года. Среди детей с номерами на руках – Ева Мозес Кор.
Слухи, ходившие по лагерю, оказались верными: Менгеле уехал и забрал с собой все записи, касающиеся его экспериментов. По сей день их так и не удалось найти. Сохранившиеся записи о его работе содержатся в очень немногих документах Мемориального музея Освенцим-Биркенау. Имеющаяся сегодня информация основана на рассказах людей, переживших эксперименты, свидетелей отборов и помощников Менгеле, внимательно следивших за его работой [158]. После эвакуации Освенцима Менгеле был направлен в другой концентрационный лагерь – Гросс-Розен на юго-западе Польши. Здесь располагался огромный промышленный комплекс немецких компаний, также использовавших рабский труд заключенных. Местная сеть состояла из как минимум девяноста семи подлагерей. Самый известный из них – Брунлиц, вошедший в историю благодаря своей связи с бизнесменом Оскаром Шиндлером, который составил свой знаменитый список с именами более тысячи евреев, отобранных им для работы на своей фабрике и таким образом спасенных от смерти [159]. Менгеле не смог долго оставаться в Гросс-Розене, так как вскоре Красная армия пришла и туда, освободив лагерь 13 февраля 1945 года. В то время немецкие офицеры, особенно эсэсовцы, больше всего боялись попасть в руки советской власти.
В последние дни войны Менгеле прибыл в военный госпиталь в Саазе в Судетской области. Эта область на территории бывшей Чехословакии стала известна всему миру в 1938 году благодаря тому, что была оккупирована Гитлером под предлогом защиты проживавшего там немецкоязычного населения. Теперь ситуация была совершенно иной: так называемых этнических немцев массово изгоняли. В рамках своего первого мастерского маневра Менгеле явился в больницу в форме офицера немецкой армии, а не СС, к которой он на самом деле принадлежал. К счастью для него, начальник полевого госпиталя, доктор Отто-Ганс Калер, был его старым другом, который до войны также работал с Отмаром фон Вершуером. Калер попросил командира части разрешить Менгеле присоединиться к ним [160]. Командир дал согласие, и Менгеле расположился вместе с частью в лесу в Судетской области – горной цепи, которая образовывала естественную границу между бывшей Чехословакией и Германией. Формально эта территория находилась под ответственностью Соединенных Штатов, однако никто из союзников не успел туда прибыть; это была ничейная земля. С советскими войсками в тылу и американцами на фронте немецкие солдаты оставались в ловушке в этом лесу в течение шести недель.
Война в Европе закончилась 8 мая 1945 года безоговорочной капитуляцией Германии, после того как Советский Союз всего за две недели сбросил на Берлин сорок тысяч тонн бомб, превратив столицу Германии в груду обломков. Весь континент превратился в хаос. Только в Германии двадцать миллионов человек остались без жилья. Транспортные и коммуникационные системы по всей Западной Европе были выведены из строя [161]. На этом фоне чуть более чем через месяц после официального окончания войны, в середине июня, военный госпиталь, в котором Менгеле провел последние несколько недель, получил приказ перебраться в американский сектор, поскольку Красная армия собиралась занять Судетскую область. Машины медицинского подразделения сформировали колонну и поехали в Баварию. Когда топливо было на исходе, американцы остановили колонну и отправили немцев в лагерь для военнопленных около города Шауэнштайн. Если бы кто-то узнал Менгеле, его путь бы закончился здесь. Бывший капитан СС это прекрасно понимал и поэтому начал использовать вымышленные имена. При регистрации в тюремном лагере он сказал, что его зовут Йозеф Мемлинг, используя фамилию немецкого художника XV века. Никто не заметил этого, кроме Калера, очень любившего искусство. Калер сказал Менгеле, что немецкому офицеру недостойно использовать вымышленное имя и поэтому он должен использовать свое настоящее.
Одержавшие победу союзники разделили Германию на четыре сектора, и каждая великая держава заняла один из них. Соединенные Штаты, которым досталась часть центра и юга, оказались в сложной ситуации. Под их ответственностью находилось более трех миллионов военнопленных, очень мало припасов и огромное количество переселенцев [162]. В этих сложных условиях американцы торопились освободить как можно больше людей, но в то же время опасались ошибочно отпустить тех, кто активно сотрудничал с нацистами. В июне 1945 года армия США санкционировала то, что уже давно происходило на практике: немецкие военнопленные получали свободу за исключением тех, кто подпадал под категорию «автоматического тюремного заключения». Под ними подразумевались эсэсовцы, члены нацистской партии выше определенного ранга в военной иерархии, а также военные преступники. Уже по одному этому правилу Менгеле должен был быть арестован. Однако, к его удаче, никто не знал, что он подходит практически под все эти категории.
Комиссия ООН по военным преступлениям опубликовала списки разыскиваемых преступников, и имя Менгеле оказалось 240-м в списке № 8, опубликованном в мае. К тому же за ним охотились польские власти, поскольку Освенцим находился на территории Польши. Было много причин для ареста Менгеле и много групп, разыскивающих его. Проблема заключалась в том, что в послевоенном хаосе список № 8 так и не попал туда, куда должен был: в крупные лагеря, где содержались немецкие военнопленные.
Распределение солдат из побежденных стран утомляло американцев. Еще несколько недель назад обе стороны – Германия и союзники – вели ожесточенные бои, а теперь американским офицерам, не знавшим немецкого языка и жаждавшим попасть домой, пришлось заниматься этой бюрократической работой. Но никто не жаловался, совсем наоборот; работа в оккупированной Германии считалась привилегированной, ведь остальным пришлось отправиться на Тихоокеанский театр военных действий, где продолжалась война с Японией.
В конце концов процесс освобождения пленных в Шауэнштайне по большей части перешел к немецким чиновникам. Никто из них не обращался к спискам разыскиваемых военных преступников; их главной задачей было не освободить членов СС, которых идентифицировали либо по личным документам, либо по уникальному знаку – члены элитной нацистской группы получали от врача татуировку своей группы крови под левой рукой, когда сдавали анализ в учебных центрах Шутцштаффеля. Однако у тех, кто вступил в СС до войны, такой татуировки могло не быть. Так было и в случае с Менгеле. Без этой метки было легче скрыться от союзников. Самим нацистам отсутствие татуировки не мешало узнать друг друга – они использовали для этого кодовое слово «Одесса», которым обозначали себя как бывших членов СС [163].
После шести недель пребывания в Шауэнштайне Менгеле, Калер и еще один знакомый им врач, невролог Фриц Ульман, были переведены в другой лагерь, расположенный немного южнее, в Баварии, в городе Хельмбрехтс. Там распорядились как можно скорее освободить военнопленных. За длинными столами американцы анализировали дело каждого немецкого солдата. При первичном осмотре все должны были снять рубашки и поднять руки, чтобы американцы могли проверить наличие татуировки СС. Тех, у кого ее не было, отпускали, если документы пленного также не вызывали подозрений. При возникновении сомнений американский офицер допрашивал заключенного с помощью переводчика. Если вопрос не решался, документы заключенного отправляли на анализ в вышестоящую инстанцию.
Менгеле прошел проверку, и через две недели наступил долгожданный день: его освободили вместе с коллегами-медиками и выдали свидетельство об освобождении. Менгеле назвал свое настоящее имя, но вряд ли он сделал это из-за морализаторского выговора Калера; в конце концов, спасение собственной шкуры заботило его больше, чем честь и достоинство. Американские армейские грузовики доставили освобожденных в пункт внутри американской оккупационной зоны, где Менгеле и Ульман сели в машину, направлявшуюся в Мюнхен. Менгеле сошел первым в Ингольштадте, недалеко от Гюнцбурга, города, где жили его родители. У него на руках имелся не только документ об освобождении с его собственным именем, но и копия свидетельства Ульмана, доставшаяся ему по счастливой случайности – тому выдали две. Этот документ очень пригодится Менгеле, когда он попытается скрыться в следующих этапах своего бегства.
В августе 1945 года Соединенные Штаты сбросили атомные бомбы на Хиросиму и Нагасаки, вынудив Японию капитулировать. Второго сентября японцы подписали безоговорочную капитуляцию, и Вторая мировая война наконец-то закончилась. В тот момент Менгеле больше всего хотел избежать возвращения домой. Все это время Гюнцбургу удавалось избегать разрушений, но ближе к концу войны он подвергся трем крупным бомбардировкам союзников. Первой целью стал завод немецкой компании по производству военных самолетов Messerschmitt. Две другие атаки разрушили железнодорожный вокзал и нанесли ущерб коммунальным службам. Главной проблемой для Менгеле был не физический ущерб, а то, что после капитуляции Германии город заняли американцы (они покинут его только в 1950-х годах). Первым делом они вытеснили всех нацистов из городской администрации, а также изменили названия улиц, разоружили местную полицию, изменили учебную программу в школах и разместили в Гюнцбурге пехотный полк, что сделало родной город Менгеле рискованным местом для бывшего офицера СС.
Американские власти использовали механизм «автоматического ареста», чтобы взять под стражу отца Менгеле, Карла, за то, что он был муниципальным советником по экономике. Его младший брат Алоис еще не вернулся домой, так как попал в плен в Югославии, а Карла-младшего, среднего брата, нацисты уволили с военной службы, поскольку считали его работу в сельскохозяйственно-машиностроительной компании важной для военных действий. Когда американцы заняли город, Карл-младший стал объектом длительного процесса денацификации и счел за лучшее оставить фирму на попечение Ганса Зедльмайера, верного сотрудника семьи, который впоследствии станет ключевой фигурой в побеге Менгеле в Латинскую Америку.
Американцы не стали проводить интенсивные поиски Менгеле в Гюнцбурге, поскольку были уверены, что его там нет. Они даже допросили его жену, Ирен, которая вместе с сыном Рольфом и свекровью Уолли переехала в Аутенрид, деревню неподалеку. По всей видимости, американские войска преследовали Менгеле просто потому, что он был потенциальным подозреваемым, а не потому, что получили реальный приказ арестовать его. О возвращении домой для бывшего капитана СС не могло быть и речи.
Менгеле не вернулся домой, но и далеко не уехал. Он попросился на работу на ферму в деревне Мангольдинг, в округе Розенхайм, также в Баварии. Владельцам фермы, семейной паре Марии и Георгу Фишерам, Менгеле представился как Фриц Ульман. Менгеле придумал для пары правдоподобную историю: он только что вернулся из оккупированного Советским Союзом сектора после безуспешных поисков своей жены, которую во время войны отправили в Центральную Германию. Мария и Георг без проблем дали ему работу и почти на три года приютили Менгеле, не зная, кто он такой. Какое-то время это было почти идеальное убежище. Даже скрываясь, Менгеле находил способ встречаться со своим братом Карлом-младшим. Они разговаривали посреди дороги, в шести милях от фермы, и он рассказывал Менгеле последние новости о положении дел в фирме, о его родственниках и городе. Спустя некоторое время Менгеле смог увидеться и с женой. Ирен рассказала ему обо всем, что произошло с тех пор, как они в последний раз виделись в Освенциме, в том числе о том, что ее допрашивали американские военные. Она предложила ему уехать из Германии, потому что нормальная жизнь здесь для Менгеле была невозможна. Стало ясно, что их браку пришел конец, ведь Ирен не хотела жить в подполье.
Менгеле все больше запутывался в паутине лжи. Так, ему пришлось заполнить анкету, подготовленную союзными войсками для выявления немцев, которые «несут ответственность за военные преступления». Шестнадцать миллионов человек по всей Германии ответили на вопросы анкеты, и Менгеле никак не мог избежать того же [164]. Но это не было для него проблемой; напротив, он наслаждался придуманными историями и даже помогал другим работникам фермы с ответами. Анкета стала одной из многих мер, принятых союзниками в попытке искоренить нацизм в Германии, что было, мягко говоря, непростой задачей.
По завершении войны в Германии насчитывалось восемь миллионов нацистов; арестовать или отдать под суд каждого из них было невозможно.
Союзники решили провести процесс денацификации немецкого общества, включавший в себя обязательное посещение концентрационных лагерей, чтобы мирные жители могли воочию убедиться в зверствах нацистов. Кроме того, они обновили библиотечные фонды и контролировали печать газет. В такой обстановке Менгеле не чувствовал себя в полной безопасности. Узнав о том, что в его округе власти арестовали одного военного преступника и отправили его в Бельгию, Менгеле лишился сна. То же самое могло произойти и с ним; если его обнаружат, то отправят в Польшу, где судили членов СС, работавших в Освенциме. Помимо того, двумя месяцами ранее начался Нюрнбергский процесс.