Тем летом по Освенциму прокатилась необычная волна жары. В «цыганском лагере» дети бегали и играли нагишом, а их родители, одетые в красочные, веселые одежды, сидели на земле небольшими группами и разговаривали [117]. Они не могли этого знать, но дата их смерти уже была назначена: 2 августа 1944 года. На самом деле командующий СС отдал приказ об их уничтожении тремя месяцами ранее, в мае, но из-за сопротивления цыган план пришлось отложить. Мужчины и женщины, вооружившись ножами, железными трубами и металлическими предметами, отказывались подчиниться приказу покинуть бараки, невзирая на то что их окружали более пятидесяти охранников и у них не было никаких шансов против эсэсовцев. Несмотря на неравенство сил и практически символический характер, маленькое восстание одержало победу, по крайней мере временную. Немцы предпочли отступить, опасаясь, что бунт перекинется на другие части Освенцима; кроме того, среди цыган было значительное число ветеранов вермахта. Через несколько дней после провалившейся попытки уничтожения эсэсовцы перевели более 1500 цыган в концентрационный лагерь Бухенвальд, 82 – во Флёссенбург и 144 – в Равенсбрюк, где до этого содержались только женщины. В Биркенау осталось чуть менее 3000 цыган [118].
Дине Готлибовой, чешской художнице, работавшей на Менгеле, объявили, что необходимости в зарисовках цыганских узников больше нет. Ее последним заданием было изобразить самого доктора, используя только карандаш и бумагу. Он позировал молодой художнице, которая понимала, что ей нужно угодить нацистскому офицеру. Девушка постоянно боялась, что больше не понадобится и, следовательно, будет устранена простым жестом руки. Закончив рисунок, Готлибова поняла, что Менгеле не нравится размер его шеи на рисунке: он считал ее слишком короткой. Она немного удлинила ее. Затем он спросил, не заметила ли она на его левом ухе что-то, о чем знала только его жена. «Пуговицу на ухе?» – «Knopf im Ohr?» – переспросила она, имея в виду знаменитых немецких плюшевых медведей Steiff, к ушам которых прикреплялась серебряная пуговица, подтверждающая их подлинность. Менгеле усмехнулся и ответил утвердительно[27].
Через несколько недель по приказу Гиммлера всем заключенным запретили покидать бараки Биркенау. Карантин длился до тех пор, пока эсэсовцам наконец не удалось заставить всех цыган выстроиться в ряд и покинуть свои бараки. Для этого охранники раздавали хлеб с салями – старая нацистская тактика обмана своих жертв относительно их истинных намерений. Многие цыгане верили или хотели верить, что нацисты просто хотят перевести их в другой лагерь, как это произошло тремя месяцами ранее. В конце концов, зачем кормить тех, кто обречен на смерть [119]? Тем не менее некоторые отказывались от предложенной еды. Готлибова услышала голоса и крики. Один мальчик кричал по-немецки: «Мне всего семнадцать лет, дайте мне жить! Мама, мне всего семнадцать!» Готлибова попыталась заснуть. Она не надеялась выжить и думала, что ее смерть – лишь вопрос времени [120]. В ту ночь цыгане были уничтожены.
С самого начала Менгеле выступал против уничтожения «цыганского лагеря» и пытался убедить начальство изменить свое мнение – не в рамках сострадания, для него это был скорее научный интерес [121]. В «цыганских бараках» он проводил три вида исследований: причин и способов лечения номы, причин многоплодия и причин карликовости и гигантизма. Экспериментами руководил доктор Эпштейн, известный педиатр из Пражского университета, спасенный Менгеле от принудительного труда в Моновице. Менгеле ежедневно посещал бараки и принимал активное участие в каждом этапе экспериментов [122]. Ему не хотелось терять весь свой «исследовательский материал», но, поскольку выбора ему не дали, Менгеле решил сотрудничать с начальством и возглавил эту карательную ночь. Воспользовавшись доверием некоторых детей, он сумел выманить их из укрытий, предлагая, как обычно, сладости и конфеты. Так он сумел отыскать двух последних мальчиков в пустом лагере. Менгеле подвез их на своей машине, как делал раньше, только теперь их местом назначения стала газовая камера [123].
В этот день нацисты убили ровно 2897 мужчин, женщин и детей. Крематории I и II работали всю ночь, извергая в небо зловещий дым. Когда на следующий день рассвет забрезжил над «цыганским табором», там царила мертвая тишина.
После массового убийства только двадцать четыре тела не превратились в пепел. Двенадцать пар близнецов лежали на бетонном полу морга в ужасающей куче из тел братьев и сестер разного возраста: от новорожденных младенцев до шестнадцатилетних подростков. Перед тем как отправить их в газовую камеру, Менгеле специальным мелом начертил на груди каждого из них буквы Z и S. Старшие дети верили, что эти буквы избавят их от смерти. Буквы означали «Zur Sektion» (вскрытие) и служили предупреждением для зондеркоманды, что эти тела нельзя сжигать. Доктор Нишли провел патологоанатомическое исследование всех близнецов с максимальной тщательностью, после чего передал все детали Менгеле и даже поспорил с ним по некоторым вопросам. Менгеле настолько доверял работе патологоанатома, что даже смог на несколько мгновений забыть о том, что венгерский врач был всего лишь заключенным, жизнь которого в Освенциме не стоила и ломаного гроша. В азарте бурной дискуссии на медицинские темы Менгеле даже предложил собеседнику сигарету [124].
Едва ли можно представить одновременное вскрытие близнецов в любом другом месте. «Где при нормальных обстоятельствах можно встретить близнецов, умерших в одно и то же время и в одном и том же месте?» – задавался вопросом Нишли. В Освенциме их были сотни. Он понимал, почему Менгеле предоставлял отобранным близнецам и людям с карликовостью дополнительную пищу и улучшенные гигиенические условия: чтобы они не заразили друг друга и не умерли от бесчеловечных условий лагеря. Это привилегированное обращение, как понял Нишли, подразумевало, что близнецы должны были умереть вместе и в добром здравии. После смерти они попадали к нему на стол для сравнительного вскрытия, которое он проводил со всей тщательностью, а затем представлял свои выводы Менгеле [125]. После трех месяцев работы в Освенциме у Нишли появилось четкое ощущение, что это место не имеет ничего общего с наукой. Исследования о якобы высшей расе, о причинах появления близнецов, предположения о вырождении людей с ограниченными возможностями, которые доказывали бы неполноценность евреев, – все это псевдонаука, понял Нишли [126].
Через восемь дней после массового уничтожения цыган Ирен Менгеле приехала в Освенцим, чтобы навестить мужа и отметить пятую годовщину их свадьбы. Маленький Рольф, которому было восемь месяцев, остался с бабушкой и дедушкой по отцовской линии в Баварии. Первые три недели, что она провела с Йозефом, напоминали идиллию. Поскольку август выдался жарким, они проводили дни, купаясь в реке Сола и собирая ежевику, из которой Ирен с удовольствием варила варенье. Не нужно было беспокоиться о работе по дому, потому что для этого имелись заключенные Свидетели Иеговы – их выбрали для работы в доме коменданта Освенцима именно из-за их строгой религиозности, которая не позволяла им воровать [127]. Ирен замечала, что вся территория большого комплекса обнесена колючей проволокой, но предпочитала думать, что это необходимо для большого лагеря политических заключенных и военнопленных. В то время она никогда не признавалась себе, что на самом деле Освенцим является фабрикой смерти.
Помимо романтических дней с Ирен, Менгеле ждали хорошие профессиональные новости. Глава медицинской службы всего комплекса Освенцима доктор Эдуард Виртс решил повысить его в должности. В отчете от 19 августа 1944 года Виртс писал о Менгеле:
В период работы врачом концлагеря Освенцим он использовал свои знания на практике и в теории, борясь с серьезными эпидемиями. С благоразумием, настойчивостью и энергией он выполнял все поставленные перед ним задачи, часто в очень трудных условиях, к полному удовлетворению своего начальства, показывая себя способным справиться с любой ситуацией. Кроме того, как антрополог, он с усердием использовал свое небольшое свободное время для продвижения своих исследований. Используя научные материалы, доступные ему в силу его служебного положения, он внес ценный вклад в антропологию. Поэтому его работу можно считать отличной [128].
Менгеле поднялся с должности врача «цыганского лагеря» до главного врача всего концентрационного лагеря Биркенау (Освенцим II) [129]. Это было довольно высокое повышение, хотя Менгеле по-прежнему подчинялся Виртсу.
Доктор Виртс часто жаловался своему секретарю, австрийскому заключенному Герману Лангбейну, что не может примирить требовавшиеся от него убийства со своей врачебной совестью, что причиняет ему много страданий. Он несколько раз просил о переводе, но его просьбу так и не удовлетворили [130]. Весной 1943 года, как раз в то время, когда в лагерь прибыл Менгеле, Виртс убедил свое начальство передать задачу отбора заключенных на платформе прибытия врачам СС, поскольку офицеры, изначально выполняющие эту функцию, обычно судили строго и отбирали еще трудоспособных заключенных, которых можно было спасти от газовых камер. В письме к брату Виртс признавал ужас этой задачи: «Я должен обременять подчиненных мне врачей этой ужасной реальностью». Сам Виртс также старался проводить свои смены на платформе – несмотря на свое нежелание, он чувствовал, что должен подавать «пример» подчиненным [131].
В одной из нескольких бесед со своим помощником Виртс сказал, что он не нацист, а врач. В 1930-х годах он изучал медицину в Вюрцбурге (Бавария), и, чтобы продолжить академическую карьеру, ему потребовалась справка о «политической благонадежности». До этого его признали «неблагонадежным» за поддержку Социал-демократической партии (СДПГ). Виртс понимал: чтобы не вылететь из университета, ему нужно сменить политический вектор. Поэтому он подал заявление о вступлении в СА, Штурмовые отряды, военизированную группировку нацистской партии, однако его не приняли. Поскольку Виртс хотел продолжить учебу, он решил вступить в более элитарную группу – СС[28].
Эдуард Виртс (в центре), главный врач Освенцима, с Винценцем Шёттлем, комендантом Освенцима III – Моновиц (слева), и Рудольфом Хёссом, комендантом Освенцима-Биркенау (справа).
Коллекция Мемориального музея холокоста США, дар Петера Виртса
В то время, чтобы продвинуться по карьерной лестнице, нужно было состоять в нацистской организации. Во время Второй мировой войны Виртс служил в Лапландии, затем в концентрационном лагере Дахау под Мюнхеном и, наконец, благодаря своим медицинским навыкам стал главным врачом в Освенциме. Когда он принял эту должность, ему сказали, что его единственная задача – защищать эсэсовцев в лагере от тифа. Столкнувшись вскоре с широко распространенной системой массового уничтожения, Виртс отправился к коменданту Освенцима Рудольфу Хёссу, который подтвердил, что это действительно лагерь смерти и любая медицинская помощь заключенным бесполезна. Мрачная реальность его положения привела Виртса на грань самоубийства. В письме к отцу он попросил совета, что ему делать, и получил ответ: оставаться на работе и помогать по мере сил. Виртс смог положить конец практике введения инъекций фенола в грудь больным пациентам для их мгновенной смерти. Он также контролировал некоторые эпидемии и давал работу заключенным-врачам. Хотя Виртс выделялся на фоне остальных эсэсовцев, нельзя назвать его святым: он разрешал врачам использовать для экспериментов «человеческий материал» из Освенцима и сам проводил опыты на заключенных, например испытывал на них новое лекарство против тифа. Поскольку в лагере не было других пациентов, страдающих от этой болезни, Виртс специально заразил четырех здоровых евреев. В результате двое из них погибли [132].
Три офицера СС общаются на территории отряда СС в Солахютте, недалеко от Освенцима, июль 1944 года. Слева направо: Рихард Баер (комендант Освенцима), Менгеле и Рудольф Хёсс (бывший комендант Освенцима).
Коллекция Мемориального музея Холокоста США, анонимный даритель
Законодательство Третьего рейха не запрещало опытов над людьми; при этом закон 1933 года запретил использовать животных при травматичных или болезненных операциях или медицинских тестированиях [133]. Эксперименты на людях в нацистский период разрешались и могли быть разделены на три типа. К первой категории относились военные эксперименты, призванные помочь армии на фронте, – например, немцы хотели понять, как долго десантник сможет выжить в ледяной воде. Ко второй относились эксперименты, призванные доказать нацистскую идеологию превосходства арийской «расы» и, соответственно, оправдать уничтожение рас, считавшихся низшими, – именно к ним относилась большая часть исследований Менгеле. А третий тип включал в себя эксперименты по новой демографической политике, в основном касавшейся Восточной Европы, – речь о массовой женской стерилизации [134]. Гиммлер хотел, чтобы врачи рейха нашли дешевый и быстрый метод, который можно было бы использовать в широких масштабах на «вражеском» населении – поляках, русских и евреях. Еще со времен «Майн кампф» Гитлер ясно дал понять, что хочет уничтожить не только еврейскую общину, но и славян, чтобы создать Lebensraum, жизненное пространство для немецкого населения в Восточной Европе. Он считал, что массовая стерилизация женщин вражеских народов поможет немцам по-прежнему использовать их труд, исключив при этом риск размножения.
Эксперименты по стерилизации проводились в Освенциме с марта 1941 года по январь 1945 года, вплоть до его освобождения [135]. Доктор Карл Клауберг, стерилизовавший тысячи молодых еврейских и цыганских заключенных, разработал метод, заключавшийся во введении раздражающего раствора в матку. Это делалось во время «рутинных» гинекологических осмотров – женщины даже не осознавали потерю своей репродуктивной функции. Другой врач, доктор Хорст Шуманн, опробовал метод, основанный на применении рентгеновского излучения к гениталиям жертв. Для этого эксперимента отобрали не менее ста польских, русских и французских женщин – все они были молоды, красивые и здоровы, и почти всех пришлось уничтожить, поскольку они не могли работать из-за сильных ожогов, вызванных облучением [136].
Менгеле не единственный проводил эксперименты над заключенными в Освенциме, однако Лангбейн, имевший доступ к работе всех врачей в лагере как секретарь Виртса, заметил, что выделяло Менгеле среди других: трудоголизм.
Анна Суссманн прибыла в Освенцим будучи в положении в августе 1944 года, и из-за недоедания ей удавалось скрывать свое состояние на протяжении всей беременности. К этому времени администрация лагеря узнала, что многие женщины скрывают свою беременность. Чтобы заставить беременных раскрыться и избежать необходимости осматривать каждую женщину по отдельности, эсэсовцы объявили, что беременным будет выдаваться четверть литра молока в день. Польский врач, ставший другом Суссманн, посоветовал ей ничего не говорить о своем состоянии. Это было трудно для Суссманн, потому что заключенные обычно получали только две чашки супа в день, которые делились на шестерых. После некоторых колебаний одна девушка все же решилась раскрыть свое положение и действительно получила обещанное количество молока. Другие последовали ее примеру и тоже сообщили о своей беременности. Через некоторое время они исчезли, и больше их никто не видел.
Суссманн предпочла остаться незамеченной. Она продолжала выполнять тяжелую работу в лагере, что, как и следовало ожидать, привело к преждевременным родам. У нее начались схватки во время утренней переклички, когда заключенным приходилось стоять по несколько часов подряд, часто в самых неблагоприятных погодных условиях, будь то дождь, снег или палящий зной. Суссманн удалось скрыть начало схваток, и, только когда перекличка наконец закончилась, она пошла в барак и спряталась под одеялами. Она изо всех сил пыталась сдержать боль естественных родов, но не выдержала. Она закричала, когда родила мальчика. Менгеле прибежал на шум, увидел Суссманн и, не раздумывая, подхватил ребенка и бросил его прямо в печь, спалив новорожденного заживо, прежде чем из тела Суссманн успела выйти плацента [137].
Чтобы избежать подобных варварских сцен, гинеколог Гизелла Перл, заключенная, работавшая на Менгеле, решила, что будет делать аборты всем беременным в Освенциме. Эта практика полностью противоречила ее собственной религиозной вере, но, поскольку все роженицы отправлялись прямиком в газовую камеру или умирали вскоре после родов, она посчитала аборты меньшим злом, так как они давали женщинам шанс на выживание. Доктору Перл приходилось действовать тайно. Днем она работала на Менгеле в больнице, а ночью ходила в бараки, чтобы помогать женщинам [138].
Поначалу, как и другие заключенные, Перл наивно верила, что беременные действительно получают от эсэсовцев ряд преимуществ, например дополнительную еду или лучшие условия жизни в другом лагере. Однако однажды она стала свидетелем того, как эсэсовцы избивали и били кнутами беременных женщин, натравливали собак. Потерявших сознание еще живыми бросали в крематорий. Перл наблюдала за этим зрелищем неподвижно, не в силах произнести ни слова, даже закричать. Ужас перерос в бунт, и в тот же момент она решила, что спасет всех беременных женщин в лагере благодаря своему врачебному опыту. Она бегала из блока в блок, чтобы рассказать об увиденном и предупредить, что ни одна женщина не должна сообщать о том, что ждет ребенка.
Доктор Перл начала тайно принимать роды в темных уголках лагеря – в туалетах, на земле, в грязи, без капли воды. После она перевязывала живот, а затем отправляла женщину на работу, чтобы избежать подозрений. Убитых младенцев хоронили глубокой ночью, как и абортированные плоды. При необходимости Перл удавалось доставить некоторых женщин в больницу, которая, по ее мнению, была практически бесполезна, поскольку в ней не было ни лекарств, ни надлежащего оборудования, только несколько ржавых инструментов. Перл ставила матерям диагноз «пневмония» – заболевание, которое считалось «безопасным» и не являлось поводом для отправки заключенного в газовую камеру [139].
Каждый день после обеда Менгеле наносил короткий визит в больницу, где работала доктор Перл. Это был страшный момент, потому что он выливал весь свой садизм на заключенных-врачей и медсестер. Он мог избить их, выпороть, пнуть своими тяжелыми ботинками или отправить в крематорий – словом, делать все, что ему заблагорассудится. Однажды вечером группа из девяти пленных медицинских работников, решив, что Менгеле сегодня уже не придет, решила разжечь костер, чтобы сварить картошку – пир для голодающих. Внезапно возле больницы остановилась машина – Менгеле все же приехал. Он уставился на парализованную страхом группу, обнажив зубы, как волчьи клыки. После нескольких секунд молчания он набросился на них, как дикий зверь, ударил ногой по плите, опрокинул картошку и перевернул операционный стол. «Именно так я представлял себе еврейскую больницу. Вы грязные шлюхи… отвратительные еврейские свиньи!» – прорычал он в ярости. Доктор Перл быстро попыталась придумать что-нибудь, чтобы успокоить гнев Менгеле. Она подошла к нему, неся зародыш в банке, и, заикаясь, сказала: «Герр гауптштурмфюрер, возможно, вас заинтересует этот экземпляр, редко удается извлечь его целым». Он перестал кричать, схватил банку и удовлетворенно усмехнулся. «Великолепно… прекрасно… Мы отправим его в Берлин», – приказал он. Затем он повернулся и ушел, как будто ничего не произошло [140].
Наконец через несколько дней пришел приказ, согласно которому беременность не каралась смертью, но плод должен был быть извлечен и передан Менгеле. Доктор Перл вздохнула с облегчением. Она получила официальное разрешение делать то, чем уже занималась, но теперь без риска для жизни и в лучших условиях, чем на грязном полу барака [141]. Менгеле начал собирать человеческие плоды в качестве еще одного направления исследований, которые он проводил в Освенциме [142].
В тот долгий август 1944 года несколько человек из зондеркоманды совершили удивительный подвиг. Один из гражданских рабочих тайно пронес в концлагерь фотоаппарат, спрятанный на дне ведра. Камера попала в руки греческого еврея по имени Алекс, который, несмотря на огромный риск быть пойманным, вошел в газовую камеру и поспешно сделал четыре снимка, даже не взглянув в видоискатель. На самой шокирующей фотографии Алекса запечатлена груда обнаженных тел в мусоросжигательной яме под открытым небом перед крематорием V. Затем ему удалось вернуть камеру в ведро, которое попало к Елене Дантон, работнице столовой СС. Она спрятала фотопленку в тюбик зубной пасты, покинула лагерь и доставила материалы польскому сопротивлению в Кракове с запиской, написанной двумя политзаключенными:
«Срочно… Посылаем вам фотографии из Биркенау, на которых изображены заключенные, отправленные в газовую камеру. На одной из фотографий виден один из открытых костров, где сжигают трупы, поскольку крематориев не хватает, чтобы сжечь их всех. Перед костром лежат трупы, ожидающие, когда их бросят в огонь. На другой фотографии изображено место в лесу, где заключенные раздеваются, чтобы якобы принять душ. Затем их отправляют в газовую камеру» [143].
Этот огромный акт мужества запечатлел на неопровержимых снимках ужас, описанный многими выжившими, сцены, которые трудно представить любому, кто не был очевидцем нацистской машины смерти. Никто не видел работу этой машины так близко, как люди из зондеркоманды, которые чувствовали запах трупов, ощущали тяжесть убийств на своих плечах и несли мертвых на руках. Первая группа была отобрана в июле 1942 года из числа евреев, прибывших из Словакии; затем появились еще двенадцать групп. Членам зондеркоманды не разрешалось покидать территорию крематория, и они жили в полной изоляции от всех остальных заключенных лагеря, в условиях абсолютной секретности. Через несколько месяцев, когда они узнавали слишком много о массовом уничтожении, их тоже убивали – крещение новичков заключалось в сжигании трупов своих предшественников. Доктор Нишли, помимо того, что проводил вскрытия для Менгеле, был врачом, ответственным за уход за людьми, работавшими в четырех крематориях: 120 человек из СС и около 860 из зондеркоманды [144]. Он жил среди людей, обреченных на смерть, и живых мертвецов. За то короткое время, что им оставалось жить, эти люди имели много привилегий по сравнению с другими заключенными. Они могли носить собственную одежду и имели доступ к самой качественной еде, питью, сигаретам и лекарствам – все это прибывало в багаже, принадлежавшем евреям из разных уголков Европы. Часть новоприбывших в Освенцим евреев везла с собой имущество, которое удалось сохранить после антисемитских преследований, и их чемоданы были полны ценностей.
Менгеле вышел из комнаты для вскрытий в девять часов утра, оставив Нишли распоряжение вскрыть лежавшее на столе тело русского офицера. Для патологоанатома это была работа максимум на сорок минут, но сегодня его не отпускало дурное предчувствие. Ничего нельзя было сказать наверняка, но Нишли чувствовал, что его смерть неминуема. Работать было невозможно, поэтому Нишли решил прогуляться – тогда он и услышал, как по углам шепчутся какие-то люди, и вскоре стало ясно, что они разработали план. Нишли узнал, что этой ночью они собираются совершить массовый побег и у них есть необходимое оружие: сто ящиков взрывчатки с завода боеприпасов, где работали польские евреи, а также пять пулеметов и двадцать ручных гранат. Сигнал к атаке будет подан с помощью фонарика. В каждом крематории им нужно было расправиться только с тремя охранниками СС.
Узнав о плане, Нишли решил, что лучше вернуться к работе и завершить вскрытие с помощью своих помощников до возвращения Менгеле. Они работали уже двадцать минут, когда стены сотряс мощный взрыв. Затем начали стрелять пулеметы. Никто не понял, что произошло, так как узники планировали бежать ночью. Через окно Нишли увидел, что к их зданию подъехало от восьмидесяти до ста нацистских грузовиков. Половина отряда выпрыгнула из грузовика и заняла боевую позицию – в это время бойцы зондеркоманды уже захватили крематорий и открыли огонь по охранникам СС [145]. Нацисты привезли пятьдесят хорошо обученных собак и натравили их на заключенных, но те почему-то отказывались нападать. Бой продолжался около десяти минут. Вскоре пулеметы затихли, и эсэсовцы со всех сторон хлынули в крематорий. Группа вошла в комнату для вскрытия и избила Нишли и его помощников, после чего вывела их во двор. Охранники заставили всех лечь на землю лицом вниз, а каждого, кто осмеливался поднять голову, убивали выстрелом в затылок.
Примерно через двадцать или тридцать минут ожидания эсэсовской пули Нишли услышал звук автомобильного мотора – приехал Менгеле. Офицер крикнул: «Врачи, на ноги!» Все четверо встали и подошли к Менгеле.
«Какую роль вы сыграли во всем этом?» – спросил он.
«Никакой, – ответил Нишли, – если только выполнение приказа гауптштурмфюрера можно считать преступлением. Мы вскрывали тело русского офицера, когда произошел инцидент. Взрыв помешал вскрытию».
Менгеле посмотрел на его окровавленную рубашку и приказал: «Идите умойтесь и приступайте к работе». Четверо мужчин сделали около двадцати шагов, когда снова услышали звуки пулеметов. Нишли не осмелился оглянуться, но замедлил шаг. Зондеркоманды не стало. Тридцать новичков, спешно набранные в новую команду, сожгли их тела.
Восстание зондеркоманды стало важной вехой в истории Освенцима. Несмотря на то что никому не удалось сбежать и 853 человека погибли, заключенные нанесли эсэсовцам большой удар, убив семьдесят человек, включая офицеров. И, что самое важное, новости о бунте достигли внешнего мира [146].
Месяц спустя, рано утром, в комнату Нишли вошел офицер СС и доверительно сообщил, что руководство приняло решение не убивать заключенных в Освенциме с этого дня, 17 ноября 1944 года. Патологоанатом счел эту информацию подозрительной и посчитал ее очередной уловкой СС. Однако, когда позже тем же утром в лагерь прибыл поезд с пятьюстами больными, впервые за все время Нишли увидел, что их не уничтожили сразу по прибытии. Напротив, на этот раз их отправили отдыхать на больничные койки. Нишли понял, что в Освенциме что-то меняется. Венгерского врача охватила смесь облегчения и паники; он боялся, что уничтожение всех свидетелей чудовищных преступлений, совершенных в этой дыре, неминуемо [147].
В том же месяце эсэсовцы разрушили четыре крематория и газовые камеры Биркенау. Последним оставшимся был крематорий под номером V, который взорвали только 26 января, незадолго до освобождения лагеря [148]. В конце ноября Виртс написал письмо своей жене, сообщая ей новости: «Ты можешь представить, моя дорогая, как хорошо, что мне больше не придется выполнять эту ужасную работу». Массовые депортации евреев также подходили к концу. Все это не означало, что нацисты отказались от «окончательного решения»; скорее они хотели избежать повторения того, что произошло в другом лагере смерти, Майданеке, где советские войска нашли газовые камеры практически нетронутыми. Части крематориев Биркенау демонтировали и перенесли в сверхсекретное место рядом с концентрационным лагерем Маутхаузен в Австрии. Эсэсовцы намеревались восстановить там бывший крематорий, но этого так и не произошло. Заключенных уже переводили в другие нацистские концлагеря, расположенные западнее, уводя их от приближающейся Красной армии [149]. Семьи офицеров СС покинули свои роскошные дома в Освенциме. Жена коменданта Рудольфа Хёсса уехала в начале ноября, забрав с собой детей. Оставшиеся нацисты все больше опасались скорого прихода советских войск.